Испытание для царственных особ. Принцессы особого назначения.

— Что дальше? — обратился Царь к Волкову.

— Из этой комнаты через коридор можно пройти в буфет — он не эксплуатируется. Оттуда снова можно попасть в столовую либо через коридор — в ещё одну комнату. Раньше здесь была приёмная, но красные и её разгородили, поделив пополам. В одной части остались два окна, а другая часть стала проходным коридором.

— Ведите, — скомандовал Император.

Через узкий коридор в буфет, а после — в широкий коридор, через который можно было выйти к лестнице, пройти в большой зал, столовую и дальше — к противоположному крылу здания.

Остановились перед дверью, которую открыл Волков.

— Вот, — продемонстрировал он комнату.

Увидев две кровати, Глеб решил вмешаться:

— Вы не будете против, если мы с Андреем Андреевичем разместимся здесь? Комната удобна как пост: она позволит блокировать доступ с этой стороны к вашим покоям. И комната Марии Николаевны будет под моим неустанным присмотром. Да и Андрей Андреевич, выполняя обязанности офицера по особым поручениям, думаю, должен находиться рядом.

Царь стоял молча. Он делал вид, что думает, но на самом деле прокручивал варианты отказа. Дело было не в Андрее Шереметевском — тут он ничего не имел против. Николая II смущала близость комнаты, где будет жить Глеб, к комнате Марии.

Тут вмешался Малиновский:

— Если позволите, мы могли бы занять комнаты в другом крыле, по углам. Таким образом под охраной окажется большая часть периметра здания.

— Да, — кивнул полковник Волков. — В противоположном крыле в одном углу расположен небольшой кабинет, совмещённый со спальней: вход туда через гостиную. В другом — детская, там тоже можно разместиться. Эти комнаты не заняты.

Теперь уже мне не терпелось внести своё предложение:

— Надеюсь, мне позволят занять этот небольшой кабинет. Я бы хотел спать, работать и находиться в комнате один.

— Да, конечно. Давайте так и сделаем, — согласился Государь.

Глеб и Андрей Шереметевский вошли в комнату между буфетом и лестницей. Подошли к разным окнам, быстро окинули взглядом вид за ними, поставили свои вещи на подоконник и ожидали дальнейших распоряжений.

И только тогда император понял, с чем он согласился, но было уже поздно. Николай II молча обвёл взглядом Андрея и Глеба.

— Н‑да… — вырвалось у него. — Ну что ж, давайте обживаться.

— А в бельведере что? — поинтересовался я.

— Так в башенке прислуга бельё сушит. Но можем подняться — вид оттуда замечательный. Хотите?

— Нет, позже. Что с прислугой? — это больше интересовало монарха.

— Прислугу и всех остальных, кто приписан к дому, я представлю вам позже. Они живут в соседней постройке, во внутреннем дворе, — пояснил полковник Волков.

— Начните со столовой, — распорядился царь.

— К обеду в столовой не успеем прибрать, но к вечеру всё будет готово. Можно будет ужинать уже там.

— Это хорошо, это очень хорошо, — улыбнулась Александра Фёдоровна. — И не забудьте: полная дезинфекция. Всё постирать, чтобы к ночи всё высохло.

— Не волнуйтесь, сейчас же распоряжусь. Думаю, ко сну у вас будет всё чистое, сухое и выглаженное.

Когда я вошёл в новое жилище, оказалось, что из него можно попасть в комнату, где расположились Деллингсгаузен и Малиновский. Из их комнаты можно было пройти ко мне или в уборную, а оттуда — в бывшую детскую, где разместились Гершельман, Ярцов и Ахвердов. Уборная между их комнатами была проходной. Детская имела кладовку и свой выход в коридор. Она была похожа на комнату, где разместились Мария и Дарья, но чуть больше.

Дверь, разделявшая мою комнату и комнаты Барона и Малиновского, не запиралась.

Что интересно, в моей комнатке‑кабинете стоял диван, где можно было вытянуться в полный рост, и одно кресло. У окна находились письменный стол и стул, а в углу — причудливая вешалка с интересными завитушками.

В соседней комнате, где жили Деллингсгаузен и Малиновский, было две кровати, журнальный столик и кресло, как у меня. В бывшей детской находились три кровати, столько же тумбочек и шкаф. В помещении Шереметевского и Глеба — две кровати и одна табуретка, пролетарская, выделявшаяся на фоне всей обстановки.

В общем, всё было так, будто специально ждали нас.

Малиновскому и Барону было удобнее проходить через «меня» в гостиную, так как из неё можно было попасть в большой зал, а из зала — в столовую. А мне через их комнату было ближе идти в уборную. В общем, как будто всех всё устраивало.

Глава 3

На следующий день царская семья собиралась в церковь, о чем заранее всех предупредила. Когда прибыли на автомобилях к кафедральному собору, вся площадь перед ним была заполнена людьми. Собралась разночинная толпа. Казаки взяли царскую семью и сопровождение в оцепление, создав коридор к входу в храм. Первыми из автомобиля вышла Императорская супружеская пара с цесаревичем. Алексей шёл рядом с отцом, немного прихрамывая. За ними парами шли великие княжны. Сначала Ольга с Татьяной, следом Анастасия и Мария. Маша замедлилась и отстала от Насти. Обернулась, к людям с одной стороны "живого коридора" и поприветствовала их, махая рукой. Только в этот момент мужики на задних рядах начали снимать шапки. Люди опускали голову, демонстрируя почтение. Потом она повернулась к другой стороне коридора, всё повторилось. Так, неспешно, она шла к крыльцу собора. Люди выкрикивали приветствия, желали здравия Великой княжне, повсюду слышались восклицания и аханье:

— Как же хороша царевна, просто красавица.

Несмотря на траурный наряд и платок на голове, в котором были сёстры и мать, прибывшие на литургию, Маша выделялась среди них. Не одеждой, а особенной аурой. Она не была такой хмурой, как Ольга с Татьяной, расслабленной и беспечной, как Анастасия, суровой и мрачной, как их мать с отцом. Только лицо Алексея не выражало ни грусти, ни радости, в его глазах читалась отстранённость. Маша же излучала очарование, не прикладывая к этому никакого усилия. Она приветствовала людей, потому что была уверена, что собравшиеся искренне радовались встрече с царской семьей. И Маша, как неотъемлемая её часть, относилась к толпе с достоинством и уважением. Она верила, что такое отношение к людям, сделает их добрее, а жизнь хотя бы на минуточку радостнее, ведь ничего не стоит поделиться со всеми хорошим настроением. Красивая, молодая и приветливая — Маша привлекала внимание. Стоявшие на крыльце отец и мать внимательно наблюдали за ней и, взглянув друг на друга, перестали хмуриться. Вверх полетели шапки, радостные возгласы стали громче, толпа ликовала, приветствовала царскую семью. Теперь и монаршие супруги махали толпе. От их мрачных лиц не осталось и следа. Николай II и Александра Фёдоровна одновременно подумали о том, как быстро меняется Мария, как одни её качества усиливаются, а другие, едва проявившись, становятся частью характера. Из робкой и застенчивой девушки Маша превращалась в отважного, решительного и уверенного в себе человека, способного быстро принимать неординарные решения, оставаясь при этом отзывчивой и добросердечной. Маша засияла, как яркая звёздочка, на своде Императорской семьи.

В храме было не протолкнуться, но толпа расступилась ради августейших особ. Архиепископ Сильвестр, стоявший у аналоя, внимательно смотрел на царскую семью. Первым к нему подошёл Император

— Ваше преосвященство, исповедуйте.

Исповедь Императора было недолгой. Отец Сильвестр наложил на его голову конец епитрахили и прочёл молитву. Царь поцеловал крест и Евангелие, отошёл от аналоя. После него исповедовалась Императрица. Её исповедь длилась гораздо дольше. Во время неё архиепископ несколько раз хмурился, бросал взгляд в сторону Императора. Выслушивая Императрицу, священнослужитель обратил взор к присутствующим, быстро пробегая по их лицам, и остановился на мне, задержавшись на несколько секунд. Мы внимательно рассматривали друг друга. Архиепископ первым отвёл глаза, продолжив слушать исповедь Александры Фёдоровны. Затем настала очередь Ольги. Священнослужитель слегка кивал ей, то ли соглашаясь с чем-то, то ли выражая какие-то другие эмоции. Затем — Татьяна. Архиепископ был неподвижен, казалось, даже не моргал, а когда Татьяна закончила исповедь, очень тяжело и горестно выдохнул, прежде чем продолжить обряд. А после что-то сказал Татьяне, перекрестив трижды, после чего, ещё некоторое время, смотрел на неё, сжимая губы. Когда Мария исповедовалась, лицо священника словно окаменело — ни один мускул не дрогнул, будто он силился удержать внутри бурю. Но, в середине исповеди, оно изменилось и смягчилось. Он сосредоточено слушал Машу, а потом начал рыскать глазами по присутствующим, выцепив из толпы Глеба. Глеб также смотрел на архиепископа прямо. Отец Сильвестр спрашивал о чём-то Марию, она отвечала.

«Ой-ёй», — пронеслось у меня в голове. А вот об их отношениях, я ничего не знал. Неужто уже... Да нет, вряд ли. Ну то, что Маша наверняка уже целована Глебом и вполне серьёзно рассматривала их отношения, думаю, теперь архиепископу известно. Настала очередь Анастасии. По лицу священнослужителя читалось — он изо всех сил пытался не рассмеяться. Один раз всё-таки закашлялся, видимо, чтобы не сорваться совсем. Я не знал, о чём щебетала Анастасия, вряд ли выдумала или врала, не то воспитание. Но она могла признаться в каких-нибудь шалостях и проделках, о которых без смеха вряд ли можно слушать.

После началось богослужение. Во время ектеньи дьякон призвал молиться об упокоении душ усопших рабов божиих Анны, Алексея, и Луки. Про себя я подумал: «Алексей — это Баринов, погибший вместе с Людвигом Берзиеном, которого в Православии называют Лукой. Хотя камердинера Императора в семье тоже называли Алексеем, но Алоизий Трупп точно был католиком…»

… Еже проститься им всякому прегрешению вольному и невольному... Милости Божия, Царства Небеснаго и оставления грехов их у Христа, Безсмерного Царя и Бога нашего просим... Господи, помилуй.

У великих княжон и Александры Фёдоровны текли слёзы. Служба закончилась. Архиепископ вошёл на амвон и обратился к присутствующим. Его речь не походила на проповедь, скорее на призыв образумиться и объединиться вокруг царской семьи, помазанников Божиих, чтобы прекратить тот ужас, в который была ввергнута страна отступниками от Бога, к коим он причислил все партии, вольнодумцев, пропагандистов радикальных идей, в том числе членов Правительства и Думы, находящихся в Омске. Они, по его мнению, пеклись не о благе народа, а о власти над людьми, позабыв о христианских заповедях. Он назвал спасение царской семьи милостью Господа и призвал больше не испытывать его терпение, отречься от богохульников и перестать служить антихристу.

«Значит в этой реальности на архиепископа можно рассчитывать, он может быть нашим сторонником», — подумал я, слушая его речь. После службы царская семья вышла их храма и направилась к автомобилям, на ходу прощаясь с толпой. Маша отстала и не потому что хотела задержаться, а так как отвечала на вопрос какой-то женщины. Машу о чём-то спрашивали, а она отвечала в свойственной ей манере, с лёгкостью, короткими ёмкими фразами.

Взгляды тех, кто разглядывал царскую семью, разделились. Большая часть народу с восхищением рассматривала Марию.

— Маша, нам пора, — позвала её мать.

Маша, расставаясь с людьми, пожелала всем всего хорошего и, ускорившись, дошла до автомобиля, где уже сидела вся семья, чтобы отправиться обратно в генерал-губернаторский дворец.

Верховным казакам пришлось окружить автомобили, чтобы те смогли выехать с площади. Стоявшим впереди пришлось отгонять толпу, создавая небольшой коридор. Как только люди расступились, автомобили проехали и скрылись из виду. Толпа осталась.

По приезду мне пришлось сделать внушение Кобылинскому, исполнявшему обязанности начальника охраны царской семьи. Я задержал его, когда он собирался войти через парадную.

— Евгений Степанович, задержитесь, есть разговор.

Мы отошли от главного входа.

— Слушаю Вас, Герман Александрович.

— Евгений Степанович, вам следует изменить подход в охране царской семьи, особенно в части их перемещения в автомобиле по городу. Я знаю о приверженности Николая Александровича передвигаться в автомобилях с открытым верхом, чтобы всем был виден Государь. Но теперь придётся руководствоваться исключительно эффективными мерами для их безопасности и не бояться указывать императору на то, что речь идёт не только о его жизни, но и о жизни членов его семьи. Сегодня толпа могла, навалившись, попросту задавить тех, кто был в автомобиле, ведь оцепление едва справлялось с напором. В них с близкого расстояния могли бросить бомбу, выстрелить или даже дотянутся ножом.

Кобылинский побагровев опустил голову.

— Если бы что-то случилось, смогли бы с этим дальше жить? Отныне передвижение только в закрытых автомобилях. На подножках с каждой стороны должны быть по два охранника, закрывающие собой императора и членов его семьи. Впереди, кроме шофера, должен быть охранник. Вы согласны, что это необходимые меры?

— Да, согласен. – Кобылинскому тяжело было смотреть мне в глаза.

— Ну, вот и хорошо, я на вас надеюсь.

— Честь имею, — Кобылинский ушёл, а я остался размышлять, не много ли на себя беру.

— Надеюсь, он вас послушает. – Раздался голос Глеба за спиной.

— Ты что подслушивал?

— Просто случайно услышал, о чём вы говорили. Решил не подходить ближе.

— Значит, всё-таки подслушивал.

Глеб так и не признался.

— Вы всё правильно ему сказали, меня бы он точно не стал слушать…

Мне вдруг вспомнилось, что в это время, в железнодорожных мастерских, должны были собирать броневики из привезённых в Омск машинокомплектов. У армии Колчака они точно были.

Позже, на совещании, я задал вопрос:

— Скажите, бронеавтомобили, которые делаются в железнодорожных мастерских, когда будут готовы?

Мне ответил Иванов-Ринов:

— Так вчера только разгрузили три комплекта. Их даже и не приступали ещё собирать. Я хотел сегодня доложить, что мы наконец-то начали получать помощь от наших друзей из Североамериканских Штатов Америки.

Генерал сильно изменился в лице, кажется, теперь он убедился в том, что мне известно всё, что происходит.

— Когда соберут, то один из них нужно будет какое-то время использовать здесь, в городе, для охраны царской семьи. Кстати, нужно обязательно поговорить с американцами о возможности поставки, в том числе, и готовых бронеавтомобилей. Нужно попросить их поторопиться. Сказать, что мы заплатим золотом. Думаю, государь подтвердит эти обязательства.

— Может быть вы сами с ними об этом поговорите? — предложил Иванов-Ринов.

— Нет, — отрезал я, — в военные поставки я лезть не должен. Это просто совет, я не собираюсь тянуть одеяло на себя, если вы понимаете о чём речь.

Иванов-Ринов и Болдырев переглянулись.

— Это хорошо, – заключил он.

Глава 4

Вспомнив о страшном происшествии 1 августа 1918 года в Омске, я думал о том, как его предотвратить. Решил, что нужно всё рассказать Волкову. Попросил его уделить мне время.

Я обдумал, что ему скажу, как представлю всё, чтобы не возникло лишних вопросов.

Когда мы уединились, полковник Волков был очень внимателен и серьёзен.

— Вячеслав Иванович, тут дело такое… Мне нужно вам кое‑что сообщить. На первый взгляд это может показаться мелочью, но, всё проанализировав, я пришёл к определённым выводам. Уверен: если их проигнорировать, может произойти трагедия.

Волков ещё больше сосредоточился.

— По всей стране уже были случаи, когда грузчики проявляли небрежность при погрузке пороха: он рассыпался и при малейшей искре возгорался. Обходилось без жертв, но выводы очевидны. Вот о чём я вас попрошу. Завтра, 1 августа, на грузовом дворе городской железнодорожной ветки, где-то с 12:00 до 4:00 дня, будут разгружать артиллерийские снаряды и одновременно загружать чёрный порох. Нужно проинспектировать, как этот процесс организован в Омске.

— Свяжитесь, пожалуйста, с начальником штаба Степного Сибирского корпуса, чтобы он отправил кого-нибудь из офицеров артиллеристов проконтролировать разгрузку снарядов и загрузку пороха, — продолжил я. — Пусть внимательно посмотрят, как это делают местные грузчики. Не халатно ли выполняют обязанности, не рассыпается ли порох, его возгорание может привести к трагедии. Если офицеры-артиллеристы обнаружат такую проблему, нам необходимо незамедлительно принять меры, чтобы при погрузке и разгрузке боеприпасов избежать серьёзных неприятностей.

— Я вас понял и всё сделаю...

На следующий день, когда шло обсуждение материального обеспечения вновь сформированных частей, генералы жаловались на нехватку всего. В комнату, где помимо меня и Ксаныча находились ещё Болдырев, Сахаров и Дитерихс, влетел запыхавшийся Волков и попросил у императора разрешение обратиться ко мне.

— Герман Александрович, вы ведь правы оказались. Как же смогли всё связать и обо всём догадаться. Порох эти сволочи рассыпали и едва успели смести дорожку, как один из грузчиков подковой на сапоге чиркнул по металлу в кузове грузовика, от искры порох-то и вспыхнул. Да хорошо, что только пятном небольшим. Офицеры, которые мне об этом рассказали, описали, что могло бы произойти, если бы такая просыпанная «дорожка» из пороха добралась до вагона со снарядами. Как вы это смогли всё связать? Ну чутьё у вас.

— Это не чутьё, — поправил я его, — а анализ имеющейся информации. Очень рад, что вы меня послушали. И мы вместе смогли предотвратить трагедию.

Я подумал, что сейчас следует выйти, чтобы Волков всё пересказал присутствующим.

— Я вас покину ненадолго — обратился я к остальным. — Мне нужно отдать кое-какие распоряжения...

После ужина, когда все разошлись, Ксаныч вместе с Александрой Фёдоровной и Алексеем остались, в столовой. Я догадался, что они хотят поговорить со мной, поэтому задержался. Алексей остался — ему в принципе было интересно послушать разговоры взрослых. И каких-либо других занятий у него попросту не было.

— Вы знали об этом происшествие? — прямо спросил Николай II.

— Да, знал, — сказал я. — В моём мире это несчастье унесло жизни не менее 30 человек. Среди них были дети, случайно оказавшиеся там. Более 80 человек были ранены. Было уничтожено 7 специальных вагонов и 33 крытых, из которых 10 были гружёными. Разрушения оказались значительными. Хорошо, что здесь этого не случилось. Я обязан был не допустить повторения трагедии. Все не сводили с меня глаз. Стало как-то неудобно. Я вышел из-за стола, сослался, что дел ещё много, откланялся и ушёл.

Глава 5

Когда Александра Фёдоровна вместе с фрейлиной баронессой Буксгевден Софьей Карловной, горничной Елизаветой Николаевной Эрсберг и гувернанткой царских детей Александрой Теглевой на следующий день зашла в зал на втором этаже, где должно было начаться совещание, она, не заметив ожидавших государя Иванова-Ринова, Болдырева, Шокорова, Дитерихса и Сахарова, обратилась ко мне с вопросом, отвлекшим всех.

— Герман Александрович, как вы считаете, в сложившихся обстоятельствах возможно ли, чтобы преданные нам люди жили с нами?

Все тут же уставились на меня. Это прозвучало как обращение за разрешением. Не к своему мужу — ко мне. Показалось, что она это сделала специально. Чтобы выяснить, что задумала императрица, я встал, подошёл к ней, мягко взял под локоть, и вывел из комнаты. Я раньше так поступал со своими сотрудниками, отвлекавшими меня от чего-то важного, но то были подчинённые. Только когда мы вышли в коридор, я понял, что мой жест и поведение только усилило общее замешательство.

— Вы ведь это нарочно сделали, так ведь? — спросил я напрямую.

— Конечно, — сказала она, — вам нужна власть над этими людьми, иначе они будут саботировать все ваши начинания.

Мне ничего не оставалось, как улыбнуться и признать, что это очень умно и благородно по отношению ко мне.

— Вы не представляете, — продолжала Александра Фёдоровна, — какие замечательные идеи могут быть похоронены из-за недопонимания, недружелюбия и интриг. У нас ведь совсем мало времени, чтобы всё исправить. Ведь так?

— Да, времени мало.

— Я ведь всё понимаю, – лицо царицы стало серьёзным, — что будет трудно реализовать задуманное, когда такой бардак и все думают только о себе. Я не хочу сидеть сложа руки. Буду делать всё, что от меня зависит, чтобы помочь. Поэтому сейчас вернитесь и заставьте этих людей делать всё необходимое.

Я уже намеревался уйти, но она задержала меня, ухватив за рукав:

— Так, нашим преданным друзьям можно остаться? — она едва заметно улыбнулась. — Две комнаты для прислуги всё ещё пустуют.

— Конечно, пусть живут, – ответил я, не скрывая восхищения ею.

Она тут же сделала серьёзное лицо, глядя на меня исподлобья. Я понял — нужно собраться, чтобы доиграть спектакль. Мы вернулись в комнату, где Александра Фёдоровна довольно чётко произнесла:

— Всё улажено, пойдёмте размещаться.

Я после уселся на место, где собирался слушать, как будут обсуждать планы генералы Белого движения и Чехословацкого корпуса, который, формально, уже подчинялся французскому Генеральному штабу и считался автономной частью французской армии. Ещё несколько минут назад эти люди держались со мной холодно и отчуждённо. Теперь было видно, что с тем, кого уважает и ценит императрица, они собирались дружить. Наконец-то вошёл царь и первым поздоровался со мной. Не знаю, было ли это специально, обсуждала ли Александра Фёдоровна сценарий сего спектакля с мужем. Но именно с этого момента мне никогда и никого не приходилось о чем-то просить дважды.

Глава 6

Когда мы встретились в гостиной, было около полуночи

— Герман Александрович, – позвал император.

Я остановился.

Подойдя ближе и достав портсигар, царь замялся. Постучав папиросой по крышке портсигара, он неожиданно заявил:

— Герман, я шёл к Вам, чтобы поговорить. Давайте пройдем в столовую, там не помешают.

Как только я уселся за стол, Николая II сразу перешёл к делу.

— Скажите, вы ведь наверняка знаете, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию в нашу пользу.

— Почему вы решили, что я знаю?

— Гораздо легче смотреть из будущего в прошлое, отчетливее видны ошибки, к тому же, легче оценивать, что было правильно, а что — нет. Я сам, иногда оглядываясь на собственную жизнь, понимаю, что если бы оказался в прошлом, то непременно бы поступил по-другому. Иметь шанс всё исправить, это ведь так…

Он смотрел на меня, ожидая, что я пойму его.

— Ах, как бы я хотел оказаться в Ливадии, когда Алекс приняла православие, чтобы начать всё заново. Ну, а если серьёзно, помогите мне разобраться в сложившейся ситуации. Что нужно сделать в первую очередь, с чего начать? Что сделали бы вы? Я очень ценю ваше мнение.

Я задумался и ответил не сразу:

— Вы знаете, я ведь не военный, и не знаю, как изменить ситуацию на фронтах.

— Ну, а что бы вы сделали, как штатский?

— Как штатский я думал: «Единственное, что могу посоветовать, это только то, что умею хорошо делать».

— Знаете, мне кажется, нужно начать с контрпропаганды. Нашим оружием должны стать речи, воззвания, обещания, посулы, в том числе обращённые к врагам, к тем, кто их поддерживает и к тем, кто им сочувствует. Придётся договариваться с некоторыми из тех, кто нам противостоит. И нужна новая идея, способная объединить людей под нашими знамёнами.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что сейчас часть средств нужно направить на то, чтобы проводить контрпропаганду, препятствуя распространению популярности большевистской партии и их влиянию на людей. Для начала я бы некоторые их идеи, планы и программы начал поддерживать. Народ хочет перемен, нужно пообещать им это. Необходимо показать, а затем и доказать, что изменить жизнь к лучшему способны не только большевики. И начать надо с военнослужащих которые уже с большевикам и обратиться к тем, кто склоняется к переходу на их сторону. Собственно, все эти люди в большевиках видят всего лишь надёжных нанимателей, готовых предложить, кроме денег, перспективы улучшения жизни. Так как было при вас, люди больше не хотят — они желают сказку, которую им описывают большевики, веруя, что при них будет лучше. Люди вообще охотно верят, что в их бедах кто‑то виноват. Революционеры выставили вас виноватым, и люди, не раздумывая, им поверили. Нам нужно найти новых виноватых. Если народ поверит, то сначала нас будут слушать, а потом будут делать то, к чему мы призываем. Это сложная многоступенчатая задача.