Измена. Я не дам тебе уйти

Наконец такси привозит меня к терминалу, и я бегу на стойку регистрации, стараясь не замечать ничего вокруг.

Подбегаю к ближайшему табло и понимаю, что мой рейс задержан.

Черт. Почему именно сейчас?

Хотя, наверное, это даже к лучшему. Главное, что я точно не опоздала.

Сорок минут сижу, вцепившись в ручку сумки, вздрагивая от каждого объявления по громкой связи. Воздух в зале ожидания кажется душным, люди рядом будто говорят слишком громко, но я никого не слышу — только своё сердцебиение.

Временами мне всё же кажется, что кто-то наблюдает за мной даже здесь.

Резко оборачиваюсь — опять никого.

Пытаюсь взять себя в руки, но не получается.

Наконец объявляют мой рейс, и я иду к выходу.

Стою в очереди на посадку и до последнего не верю, что всё это происходит со мной.

Несколько раз почти разворачиваюсь, понимая, что слишком много вопросов осталось нерешенными. Но мысль о работе удерживает.

Меня не должны уволить, ведь это единственное, что ещё может удержать меня на плаву.

Наконец сажусь в самолёт, не чувствую ни облегчения, ни радости. Только усталость. И тревогу. В груди по-прежнему пусто, мысли крутятся вокруг одного: не потерять работу.

Москва встречает меня сыростью и холодом. Сразу после яркого сочинского солнца всё кажется серым и тоскливым. Но я почти не замечаю погоды.

Пока иду к выходу из аэропорта заказываю такси.

Машина подъезжает моментально, и я быстро сажусь в нее и закрываю глаза.

Ну вот и всё. Я почти дома.

Смотрю в окно такси, пока оно везёт меня по знакомым улицам. Когда-то они казались уютными. Теперь — давят.

Нужно собраться. Утром я пойду к начальнице. Всё объясню. Расскажу как есть — про больницу, про потерю связи, про чемодан с ноутбуком.

Надеюсь, она поймёт.

Хотя у меня просто нет другого выхода. Если меня уволят — я не знаю, что делать. Кажется, что сейчас всё держится на волоске.

Сердце всё ещё колотится, как после бега. Как будто я всё ещё бегу. Бегу от себя, от всего, что разрушилось за эти несколько дней.

Машина подъезжает к дому, и внутри меня всё сжимается. В голове только одна цель — зайти, собрать вещи, уехать. В гостиницу, хоть куда, лишь бы не здесь.

Но всё идёт не по плану.

Не успеваю зайти в подъезд, как слышу голос соседки с третьего этажа — тётя Люба.

Оборачиваюсь и смотрю на старушку. Она выглядит взволнованной, глаза красные, руки дрожат.

— Олесь, милая, подожди, — быстро подходит она. — У меня сын снова… Ну, ты знаешь… Опять в запой. Я не знаю, что делать. Никого нет рядом, чтобы помочь, а мне уже и сил не осталось.

Сердце сжимается от жалости, но внутри всё кричит: «Я не могу сейчас!»

— Тёть Люб, я очень вам сочувствую, правда… Но у меня сейчас тоже не самое простое время. Я бы помогла, но мне срочно нужно... — голос срывается. — Простите.

Женщина грустно улыбается, качает головой:

— Ты хорошая девочка, Олесь. Всегда была. Всё понимаю. Беги, конечно. Если вдруг что — я рядом.

Киваю и почти бегом поднимаюсь по ступенькам. Руки трясутся, сердце стучит в ушах.

Нащупываю ключи, но замок опять барахлит.

Нервы на пределе.

«Что я вообще здесь делаю?» — крутится в голове, пока я, наконец, не поворачиваю ключ и не захожу внутрь.

Дом. Место, которое ещё недавно было для меня крепостью. Теперь — словно музей разрушенной жизни.

Разуваюсь, ставлю сумку у стены.

В голове шумит от мыслей. Лицо Никиты всплывает перед глазами. Его голос. Его руки. Его предательство. Сколько боли можно вынести за эти несколько дней?

Нужно собрать всё, что смогу унести. А утром — гостиница. Потом работа. Новый старт.

Я справляюсь. Я должна справиться.

Делаю несколько шагов по направлению к спальне и замираю.

Что-то не так.

Кажется, на кухне кто-то есть.

Слышу лёгкий звук — движение, шаг, может быть, дыхание. Сердце сжимается, в груди стынет лёд. Кто это может быть?..

Артём в Сочи. Да и откуда ему знать, где я живу? Никита не мог так быстро вернуться, ведь он ждёт встречи со мной.

Кто тогда?..

Медленно, стараясь не дышать, иду вперёд. Кажется, даже воздух застыл.

Заглядываю на кухню — и останавливаюсь как вкопанная.

Просто стою. Вижу, как он поднимает голову и наши взгляды встречаются. Мгновение кажется вечностью. Хочется закричать, убежать, исчезнуть. Но я стою. Не в силах пошевелиться.

Какого чёрта он здесь?

Глава 14

Стою, не в силах пошевелиться. Всё внутри будто застыло. Сердце грохочет в ушах, ладони вспотели, дыхание сбивается. Гляжу прямо перед собой, но не верю. Мурашки пробегают по коже, а в животе нарастает тревожная пустота.

В голове всплывает то странное чувство, когда я была в аэропорту. Будто кто-то следит, будто за спиной — чьё-то присутствие. Тогда я списала это на усталость, на накрученную тревожность. Но сейчас… сейчас мне уже не кажется это случайным. Теперь я понимаю, кто это был.

Никита.

Он сидит за нашим столом и пьёт кофе из моей кружки. Спокойно. Вальяжно. Как будто всё в порядке. Как будто не было предательства, Сочи, побега. Как будто мы — по-прежнему муж и жена.

У него всё такой же прямой, властный взгляд, тот самый, который всегда сбивал с толку. На нём рубашка с засученными рукавами, плечи расправлены, и даже сидя он выглядит так, будто управляет всем пространством вокруг.

Моё дыхание сбивается, сердце пропускает удар. Потому что несмотря на весь гнев, несмотря на отвращение, моё тело помнит, каким он был рядом. Каким уверенным, сильным. Каким своим.

И от этого осознания только хуже. Потому что он предал. А я до сих пор реагирую на него.

— Ты… — мой голос срывается. — Что ты здесь делаешь?

Он встаёт. Медленно, будто боится спугнуть меня, будто перед ним — не жена, а дикая птица.

— Я знал, что ты вернёшься, — говорит спокойно. — Просто чувствовал.

— Чувствовал? — я почти смеюсь, но от злости. — А не слишком ли самоуверенно?

Он подходит ближе, и я инстинктивно отступаю. Сердце гулко бьётся в груди, ладони влажные, в ушах звенит от напряжения. Как он смеет вообще разговаривать со мной после того, что сделал?

Почему говорит, что чувствовал меня. Всё это неправда. Тупые слова.

Ощущаю, как по позвоночнику пробегает дрожь от его взгляда.

— Я вернулся раньше. Узнал, что ты собираешься в Москву. Не спрашивай как — важно, что я знал. Я не мог просто сидеть в Сочи, когда понял, что ты решилась вернуться. Хотел перехватить тебя, поговорить…

— Перехватить? — я вскидываю брови, но голос звучит уже тише. — После того, как я застала тебя в постели с другой, ты решил меня «перехватить»?

Вижу, как он чуть вздрагивает от моих слов, будто они пробивают в нём дыру. Но тут же выпрямляется, словно ничего не произошло. Только губы поджимаются, и в глазах на миг появляется боль. Настоящая, глубокая.

И это, чёрт возьми, только злит меня сильнее.

— Олеся… — он сглатывает, его голос становится мягче. — Это была ошибка. Я был пьян, я не знал, что делаю. Это… Это не имело значения.

— Не имело значения? — я не верю своим ушам. — Ты трахал другую женщину, Никита! Как ты смеешь говорить, что это ничего не значило?

Вижу, как в нём что-то срывается. Он подходит ближе и неожиданно хватает меня за руки.

— Послушай! — Голос становится жёстче. — Я облажался. Да. Но я хочу всё вернуть. Хочу тебя вернуть.

Я дёргаюсь, вырывая руки, будто прикосновение обожгло кожу.

Мерзавец отпускает, но остаётся стоять слишком близко, не отступает ни на шаг. Вижу, как его взгляд скользит по моему лицу, слишком пристальный, слишком навязчивый. В груди вспыхивает тревога, а внутри всё сжимается — от боли, от страха, от гнева.

— Отойди, — рычу сквозь зубы. — Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался.

Но он не слушает. Резко сокращает дистанцию, хватает за плечи, и прежде чем я успеваю отпрянуть — целует.

Его губы впиваются в мои, и я застываю, словно парализованная от неожиданности. Всё внутри сжимается от ужаса и отвращения. Это не поцелуй — это попытка подавить, подчинить, стереть моё «нет».

Резко отталкиваю его, срываясь с места, вытираю рот тыльной стороной руки и отступаю на шаг назад. Грудь ходит ходуном, сердце колотится как сумасшедшее. Он даже не извиняется. Только смотрит, будто ничего страшного не произошло.

— Не смей, — шепчу, срываясь. — Даже не смей!

Замечаю, как от моих слов в его глазах что-то меняется. Будто щёлкает тумблер, и он вспоминает что-то важное. Лицо замирает, взгляд становится другим — настороженным, как будто он только сейчас по-настоящему осознаёт, что теряет меня.

— Ты позволила какому-то мужику возить тебя по городу, жить у него... — Никита делает шаг вперёд, его лицо кривится от раздражения. Глаза вспыхивают злостью. — Артём, да? Думаешь, я не видел, как он возле тебя вьётся? Как смотрит на тебя так, будто ты уже его?

Никита сжимает кулаки, пальцы дрожат. Челюсть напрягается, мышцы на лице будто застывают в напряжении. Он даже не смотрит на меня — всё внимание направлено куда-то в сторону, будто перед его глазами уже стоит Артём.

Вижу, как он будто собирается с мыслями, прикидывая, что и когда между нами могло случиться. От этого становится не по себе.

Делаю шаг назад, пытаясь отгородиться, но воздух между нами уже пропитан его злостью — тяжёлой, липкой, угрожающей.

— Ты правда сейчас о нём? — Отшатываюсь, не веря, что слышу это. — Ты изменил мне, а теперь ревнуешь?

Никита переводит на меня взгляд, и мне становится не по себе.

— Потому что ты — МОЯ жена! — Почти рычит он. — Я с ума сходил, не зная, где ты ночевала. А теперь ещё и этот тип возле тебя... Это сводит с ума!

— У тебя не осталось права меня ревновать, — Голос дрожит, но я смотрю в его глаза твёрдо. — Ты предал. А теперь хочешь, чтобы я вернулась, будто ничего не было?

Он делает шаг ближе, но я резко поднимаю руку, словно обозначаю границу.

— Я не дам тебе уйти просто так, — Говорит он тише. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь орать, бить. Но я тебя не отпущу.

Пристально смотрю в глаза мерзавца:

— Это мы ещё посмотрим.

Глава 15

Не могу больше здесь оставаться, и Никита не в праве меня останавливать.

Всё внутри горит от гнева, боли, страха. Я смотрю в глаза человеку, которого когда-то любила больше жизни, и теперь понимаю, что не знаю его.

— Я не останусь с тобой в этой квартире, — голос дрожит, но я стараюсь держаться твёрдо. — Ни минуты больше.

Разворачиваюсь, но Никита ловит меня за запястье, его хватка крепкая, горячая. Меня охватывает дрожь – не от страха, а оттого, что его прикосновение до боли напоминает мне о прошлом. О тех ночах, когда его руки были только моими.

Судорожно вдыхаю, стараясь прогнать эти мысли, но Никита уже тянет меня ближе, вынуждая смотреть прямо в его тёмные, напряжённые глаза.

— Олеся, подожди, — его голос низкий, хриплый. — Ты не можешь вот так просто уйти.

— Могу. — Дёргаю руку, но он не отпускает.

— Это была ошибка, чёрт возьми! — в его голосе злость, но злость направлена не на меня — на самого себя.

Вижу, как он скрежещет зубами, будто не может смириться с тем, что натворил.

— Да, я поступил как последний урод, но, Олеся, ты не можешь перечеркнуть всё вот так.

— Могу, — повторяю я, смотря прямо в его глаза. — Потому что ты сам это сделал.

Он сжимает губы в тонкую линию, по лицу пробегает едва заметная тень боли. На секунду мне даже кажется, что он действительно страдает. Что ему не всё равно.

Но этого мало.

— Ты должна простить меня, — произносит он, и голос его становится тише, но от этого только сильнее бьёт по нервам. — Я же сказал, что был пьян и не соображал. Это ничего не значило для меня, поверь.

— Не значило? — горько усмехаюсь, вырывая руку. — Твои руки на другой женщине, твои губы на её теле — это ничего не значило?

Никита стискивает челюсти, и я вижу в его глазах боль. Настоящая.

— Я был пьян, Олеся…

— Это не оправдание, Никита! — я уже почти кричу. — Ты знал, что делал!

Он судорожно выдыхает, будто пытается что-то сказать, но не находит слов.

Смотрю на него, пытаясь увидеть в нём того человека, которого знала. Того, кто был для меня всем. Но вижу перед собой лишь разбитого мужчину, который сам не понимает, как всё разрушил.

И мне его не жалко.

— Верни мне мои вещи, — говорю я, не желая больше вглядываться в его страдание. — Я ухожу.

Он молчит пару секунд, затем резко уходит в спальню.

Слышу, как в глубине квартиры открывается шкаф, как он рывком вытаскивает мой чемодан, потом его шаги становятся тяжелее, медленнее.

Никита возвращается, держа чемодан в одной руке, сжав ручку так сильно, что его костяшки побелели.

— Вот. — Его голос звучит глухо, в нём слышится напряжение, словно каждое слово даётся с трудом.

Предатель ставит чемодан передо мной, но не отпускает ручку сразу, словно колеблется, не хочет отдавать.

— Спасибо, — выпаливаю резко и хватаю ручку чемодана.

Резко направляюсь к выходу, но, едва делаю шаг, Никита снова преграждает мне дорогу.

— Ты так просто не уйдёшь, — произносит тихо, но в его голосе теперь нет былой уверенности. — Я изменюсь. Клянусь. Больше такого не повторится.

— А я не верю, — отвечаю спокойно, потому что это правда.

Никита делает резкий вдох, и я вижу, как по его лицу пробегает нечто похожее на панику.

— Олеся… — он наклоняется чуть ближе, его глаза сверлят мои, в них такая мольба, что от этого становится не по себе. — Я не знаю, как так вышло. Я… я потерял голову. Я не хотел.

— Но сделал, — произношу шёпотом.

Его лицо кривится, будто от боли.

— Я любил тебя, — произносит он медленно. — Люблю.

Сердце на миг предательски дрогнуло, как будто пытаясь напомнить мне о том, что было раньше, о том, как сильно я его любила. Но этот момент слабости длится лишь секунду, прежде чем ледяное осознание реальности вновь заполняет грудь. Он уже разрушил всё.

Это ложь.

Любящие не предают.

— Если бы ты любил, то не стал бы спать с другой, — произношу сквозь ком в горле.

Никита сжимает кулаки, тяжело дышит. Вижу, как внутри него снова что-то ломается, но мне уже всё равно.

Предатель резко подается вперед, и его тёплые пальцы обхватывают мою талию, притягивая ближе.

— Отпусти меня, — выдыхаю, но голос звучит недостаточно твёрдо.

— Нет, — его дыхание обжигает моё лицо. — Я твой муж. Я всё исправлю, ты слышишь?

— Ты предал, — шепчу, но губы дрожат, когда он опускается ниже, касаясь скулы, словно ищет отклик.

Вжимаюсь в его грудь, руки поднимаются, толкают его, но он держит меня слишком крепко.

— Ты всё ещё моя, — рычит он, его пальцы сильнее впиваются в кожу, как будто боится, что я исчезну.

В следующую секунду его губы снова на моих, настойчиво, жадно, требовательно.

Но вместо жара — холод.

Меня тошнит от этого прикосновения.

С силой отталкиваю его, разрываю поцелуй и резко бью ладонью по его щеке.

Хлопок разносится по комнате.

Он замирает. Его дыхание сбивается, по лицу пробегает тень шока.

— Я тебе не вещь, Никита, — голос рвётся наружу срывающимся шёпотом. — И я не твоя.

Он подносит ладонь к щеке, напряжённо смотрит на меня.

— Ты правда так считаешь? — его голос уже не такой уверенный.

Я киваю.

Вижу, как его взгляд темнеет, в груди у него вздымается глухая злость.

— Ты себя так ведёшь из-за него? — вдруг спрашивает он, и я на секунду теряю нить разговора.

— Чего?

Почему он снова заговорил об Артеме? Неужели он и правда думает, что я могла предать его также, как и он меня?

— Ты была с ним, — его голос становится резче. — Что у тебя с этим Артёмом?

— Ты несёшь бред, — выпаливаю резко, но голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

— Несу бред? — он усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — Ты бежишь от меня, потому что уже есть к кому?

— Это не твоё дело.

— Моё, — он делает шаг вперёд, и я снова отступаю. — Ты моя. И я тебя никому не отдам.

— Была, — отвечаю резко, смотря прямо ему в глаза.

Он замирает. Вижу, как его губы дрожат от сдерживаемой злости.

Резкий стук в дверь разрывает тишину.

Вздрагиваю от неожиданности.

Никита бросает быстрый взгляд на вход, затем снова на меня.

Тишина висит в воздухе, а я чувствую, как меня начинает трясти.

— Ты кого-то ждала? — голос Никиты звучит нервно.

Качаю головой, давая понять, что нет.

Никита медлит на мгновение, затем сжимает челюсти и идёт к двери.

Наблюдаю, как он поворачивает замок, открывает дверь...

Едва вижу, кто стоит за порогом, как по моему телу пробегает дрожь.

В голове проносится одна единственная мысль — у меня есть шанс на спасение.

Глава 16

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на весь подъезд через этот небольшой проем. Чувствую, как ладони вспотели, а ноги вдруг стали ватными, словно готовыми подвести в любой момент.

Никита дёргает ручку и распахивает дверь шире.

Вижу, как его плечи напряжены, а дыхание учащённое, будто он еле сдерживает себя от того, чтобы не сорваться окончательно.

В ушах звенит, и я отчётливо слышу скрип петель двери, который режет по нервам.

Каждая секунда сейчас кажется вечностью.

Баба Нина стоит на пороге и смотрит на нас поверх толстых очков:

— Что это тут у вас такое происходит? На весь подъезд слышно! — голос её звучит строго, но я замечаю тревогу в глазах, когда она переводит взгляд с Никиты на меня. — Олеся, милая, у тебя всё в порядке?

— Всё хорошо, — быстро и немного резко отвечает Никита, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать.

Вижу, что Никита явно хочет закрыть дверь, но баба Нина не двигается, уперев руки в бока.

— Это я не у тебя спрашиваю, молодой человек, — произносит она непреклонно и смотрит прямо на меня. — Олесенька, ты-то как? Ты выглядишь напуганной.

Сжимаю губы, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. На секунду меня захлёстывает благодарность к этой маленькой женщине за её заботу и внимание. Она даже не представляет, как я рада сейчас ее видеть.

— Всё хорошо, баб Нин, — говорю тихо, пытаясь улыбнуться, но выходит натянуто и неубедительно. — Я просто... Я ухожу. Пришла забрать свои вещи.

Баба Нина недоверчиво качает головой, пристально разглядывая Никиту.

— Ну так пусть забирает, чего стоишь на дороге? — резко обращается она к нему, и её голос не терпит возражений. — Неужели девушка не может сама решать, что ей делать?

Никита вздыхает, сжимая кулаки, но всё же делает шаг назад, бросая на меня тяжёлый, почти умоляющий взгляд.

Понимаю, что если сейчас не воспользуюсь моментом, то Никита точно меня не отпустит.

Быстро хватаю чемодан. Ручка предательски скользит в моих влажных от волнения ладонях, но я сжимаю ее что есть сил.

Делаю шаг к двери, но Никита резко перекрывает мне путь к отступлению.

— Олеся, послушай, — его голос хриплый и тихий, он смотрит на меня так, будто боится потерять навсегда. — Ты не можешь вот так уйти. Я хочу всё объяснить.

Баба Нина наигранно покашливает, не скрывая раздражения:

— Слушай, Никита, будь мужчиной. Девушка хочет уйти, дай ей уйти с миром. Это уже перебор!

— Это не ваше дело, — Никита резко поворачивается к ней.

Вижу, как его глаза вспыхивают гневом:

— Оставьте нас и дайте мне спокойно поговорить с женой, — продолжает он, не скрывая недовольства.

— Считай, что бывшей женой, — произношу уверенно.

Смотрю предателю прямо в глаза, заставляя себя не отводить взгляд:

— Я больше не твоя. Отпусти.

Никита переводит на меня взгляд, и я вижу, как его лицо искажается от боли.

Баба Нина делает шаг вперед и встаёт между нами:

— Ну-ка, не пугай тут девчонку. Дай ей уйти, пока не наговорили лишнего.

Никита смотрит на неё, будто собираясь что-то сказать, но в итоге молчит. Он медленно отступает, отводя глаза в сторону, и я ловлю момент, быстро проскакивая мимо него в коридор.

— Спасибо вам большое, баб Нин, — шепчу ей, уже стоя в подъезде.

— Иди, Олесенька, иди скорее, — ласково говорит она и закрывает за мной дверь квартиры.

Почти бегом спускаюсь вниз.

Чемодан грохочет по ступеням, но это уже неважно. Главное сейчас — уйти как можно дальше от Никиты.

Спускаюсь на этаж ниже и вижу приоткрытую дверь квартиры бабы Нины. Как будто она специально приглашает меня зайти.

В голове мелькает безумная мысль, что здесь он точно искать меня не станет.

Быстро захожу и осторожно закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной. Сердце колотится так, что больно дышать. Закрываю глаза, пытаясь хоть немного успокоиться.

Квартира пахнет уютом, старым деревом и травяным чаем. Откуда-то из глубины квартиры доносится негромкое тиканье часов.

Медленно выдыхаю, пытаясь справиться с дрожью во всем в теле.

Не успеваю даже расслабиться, как вдруг телефон начинает вибрировать в кармане, заставляя меня вздрогнуть.

Дрожащей рукой вынимаю мобильник и смотрю на экран.

Незнакомый номер.

Сбрасываю, не решаясь ответить. Но через мгновение телефон снова вибрирует.

Опять тот же номер.

Внутри вспыхивает тревога.

Да кому я так сильно понадобилась? Неужели непонятно, что сейчас я не могу взять трубку?

Третий звонок.

Сдаюсь и принимаю вызов, голос чуть дрожит:

— Алло?

На том конце слышится знакомый голос, и я замираю, чувствуя, как по спине пробегает холод.

Как он узнал мой номер?

Глава 17

Сжимаю телефон в руке так сильно, что начинают болеть пальцы. Голос на другом конце провода заставляет сердце ускориться.

— Олеся, это Артём, — голос звучит спокойно, но слегка обеспокоено. — Я очень долго искал твой номер. Пришлось сильно постараться, чтобы его узнать. Ты в порядке? Почему не предупредила меня, что уезжаешь?

От его слов становится не по себе.

Откуда он узнал мой номер? Почему ищет меня? И почему он вообще волнуется?

— Артём, я… Я сейчас не могу говорить, — шепчу, бросая тревожный взгляд на дверь квартиры, словно ожидая, что Никита вот-вот ворвётся сюда и разрушит и без того шаткое чувство безопасности.

— Что-то случилось? — голос Артёма звучит взволнованнее, теперь в нём слышна неподдельная тревога. — Ты в безопасности?

Открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь квартиры медленно приоткрывается. Сердце подпрыгивает от неожиданности, но сразу же опускается, когда я вижу бабу Нину в дверном проёме.

— Всё хорошо, — быстро говорю в трубку, стараясь, чтобы голос звучал убедительно, хотя даже самой себе сейчас не верю. — Позже перезвоню.

— Олеся, подожди... — слышу встревоженный голос Артёма, но, не дожидаясь ответа, сбрасываю вызов, чувствуя себя виноватой за такую резкость.

Сердце стучит тяжело и громко, словно протестуя против того, как я поступаю. Но выбора нет. Разговаривать с Артёмом сейчас просто нет сил и желания.

Баба Нина входит в прихожую и ласково улыбается, снимая пальто и поправляя платок на голове:

— Олесенька, как хорошо, что ты сюда зашла. А то я переживала, куда ты пойдёшь одна, вся такая растрёпанная.

Стыдливо отвожу взгляд и неловко улыбаюсь, пытаясь скрыть тревогу, охватившую меня:

— Простите, баб Нин, я не хотела вас беспокоить…

Она машет рукой, прерывая меня, и её спокойствие немного расслабляет моё напряжение:

— Глупости какие! Никакого беспокойства. Давай-ка лучше чай пить пойдём, тебе успокоиться надо.

— Наверное, вы правы, — тяжело выдыхаю.

Мы проходим на кухню, и я молча наблюдаю, как баба Нина ставит на плиту старый чайник, аккуратно раскладывает ложки и блюдца, словно совершает какой-то важный, почти ритуальный процесс.

Она неспешно открывает банку с малиновым вареньем, и я замечаю, как её морщинистые пальцы слегка подрагивают, но в каждом движении чувствуется забота и нежность.

Вскоре аромат крепкого чая с малиной заполняет пространство, наполняя меня странным, почти забытым чувством домашнего тепла.

Чувствую, как телефон в кармане снова вибрирует, словно напоминая о нерешённых проблемах.

Неохотно достаю телефон и смотрю на экран.

Несколько пропущенных вызовов от Никиты и сообщение от Артёма: «Пожалуйста, перезвони мне, я волнуюсь».

Забота Артёма меня немного настораживает. Наверное, любой другой уже бы забыл, как меня зовут, а он продолжает волноваться. Наверное, всё же не стоило так убегать.

— Всё хорошо? — внимательно смотрит на меня баба Нина, наливая чай в старую фарфоровую чашку.

Быстро киваю, стараясь выглядеть спокойной, и убираю телефон обратно в карман:

— Да, просто… неважно. Спасибо, баб Нин.