Комедия "Королева Охуэла 4"

Александр Восьмой

Комедия Королева Охуэла 4

Глава 1. «День, когда трон чуть не уплыл»

Рассвет в королевском дворце всегда наступал торжественно — будто само солнце старалось не шуметь, чтобы не нарушить величие мраморных колонн и не спугнуть позолоту на карнизах. Но в это утро торжественность трещала по швам.

Королева Охуэла вошла в тронный зал с привычным намерением править мудро. В руках — свиток с бюджетом, в голове — план реформ, в душе — лёгкая надежда, что сегодня обойдётся без катастроф. И тут же поняла: не обойдётся.

Трон был занят.

На бархатной подушке, гордо выгнув спину и подняв хвост вопросительным знаком, восседал Бархатный Мяу — придворный кот, любимец тётушки министра финансов и, по совместительству, самый капризный подданный королевства. Он смотрел на Охуэлу так, будто это она вторглась в его владения, а не наоборот.

— Это… мяу, — произнёс Бархатный Мяу с интонацией, не терпящей возражений.

В зале повисла тишина, нарушаемая только шорохом свитка, который Охуэла невольно смяла в пальцах.

Министры, собравшиеся на утренний совет, застыли в разных степенях недоумения. Министр торговли приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но тут же закрыл — видимо, решил, что любые слова сейчас будут звучать как оправдание. Министр культуры нервно поправил манжеты, словно надеялся, что безупречный вид спасёт ситуацию. А министр финансов вообще сделал вид, что он тут ни при чём, и начал очень внимательно изучать узор на ковре.

— Господа, — тихо, но твёрдо произнесла Охуэла, — перед нами… государственный инцидент.

— Мяу, — подтвердил Бархатный Мяу, будто ставил подпись под историческим документом.

Герцог ПалаМал, вошедший в зал с таким видом, будто он только что спас королевство от нашествия драконов (хотя на деле он просто выбрал идеальный галстук к утреннему свету), окинул сцену взглядом, в котором смешались аристократическое презрение и неподдельный интерес.

— Кажется, мы имеем дело с мятежом, — произнёс он, слегка склонив голову. — Вопрос лишь в том, признавать ли его полноценным восстанием или квалифицировать как каприз с политическими амбициями.

Придворный шут Тантакли, до этого момента тихо хихикавший в рукав, вдруг выпрямился и хлопнул в ладоши:

— О, это великолепно! Мятеж из‑за сливок! История будет петь об этом веками! «Бархатный Мяу и падение монархии»! Или, может, «Как кот завоевал трон и потерял аппетит»!

Охуэла метнула на него взгляд, в котором читалось: «Если ты сейчас не замолчишь, я назначу тебя главным дегустатором всех блюд в подземелье». Тантакли тут же притворился, что закашлялся.

Паж Обосаж, стоявший у колонны и мечтавший о подвигах вроде спасения принцесс или сражений с чудовищами, вдруг понял, что судьба подбросила ему первое испытание. И оно выглядело… странно.

— Ваше Величество, — прошептал он, делая шаг вперёд, — я могу… попытаться его уговорить?

Охуэла посмотрела на него так, будто он предложил ей решить проблему с помощью танца с бубном. Но выбора не было.

— Сделай это так, чтобы кот не обиделся, — сказала она, понизив голос. — Тётушка министра финансов очень привязана к Бархатному Мяу. Если он уйдёт в оппозицию, у нас будут проблемы не только с этикетом, но и с бюджетом.

Обосаж сглотнул. Перед ним сидел не просто кот. Перед ним сидел символ дворцовой дипломатии, воплощение каприза и, возможно, самое влиятельное существо в королевстве.

Он медленно приблизился к трону, стараясь не делать резких движений.

— Уважаемый Бархатный Мяу… — начал он, подбирая слова так тщательно, будто составлял государственный договор. — Мы все очень ценим ваше присутствие. И, конечно, никто не сомневается в вашем праве на… э‑э… стратегическое расположение. Но, возможно, трон — это слишком… ответственно? Может, вам подойдёт кресло рядом? С пледом? И, разумеется, со сливками.

Бархатный Мяу прищурился. Казалось, он взвешивает каждое слово, как министр — каждую строчку бюджета.

— Мяу, — произнёс он наконец, но уже не так уверенно.

Тантакли, не выдержав, фыркнул:

— Он торгуется! Он торгуется за сливки! Это самый элегантный мятеж в истории!

ПалаМал бросил на него ледяной взгляд:

— Тантакли, если ты сейчас не притворишься, что ты — тень на стене, я лично назначу тебя ответственным за переговоры с чайниками.

Шут тут же замер, изображая абсолютную невидимость.

Охуэла тем временем подошла ближе, держа в руках маленький серебряный кувшинчик.

— Смотри, Бархатный, — сказала она мягко, но с той интонацией, которой обычно объявляют амнистии и новые налоги. — Вот сливки. Самые свежие. Их привезли с утренней фермы, и они такие густые, что ложка в них стоит. Но трон… трон — это не место для отдыха. Это место для принятия решений. А ты у нас — не министр. Ты — министр уюта.

Кот посмотрел на кувшинчик. Потом на трон. Потом снова на кувшинчик. В его глазах читалась внутренняя борьба, достойная эпической поэмы.

И вдруг он спрыгнул — не спеша, с достоинством, будто делал это не потому, что его уговорили, а потому, что сам так решил.

— Мяу, — сказал он, направляясь к кувшинчику.

Зал выдохнул. Министры переглянулись, будто только что пережили землетрясение. ПалаМал едва заметно кивнул, как человек, который только что предотвратил международный конфликт одним взглядом. Тантакли снова ожил и прошептал:

— Я же говорил — это будет легендарно.

Охуэла поставила кувшинчик на пол, наблюдая, как Бархатный Мяу погружает мордочку в сливки с таким видом, будто подписывает мирный договор.

А потом она посмотрела на Обосажа и улыбнулась:

— Ты только что провёл свою первую дипломатическую операцию. Поздравляю.

Обосаж хотел было возразить, что это не совсем то, о чём он мечтал, когда представлял себе подвиги, но вовремя прикусил язык. Потому что в этом дворце даже спасение трона от кота могло стать началом большой истории.

За окном солнце поднималось выше, заливая тронный зал золотистым светом. Шторы слегка шевельнулись — будто аплодировали. А где‑то в глубине дворца уже назревала следующая катастрофа: кто‑то забыл подать чай к завтраку. И это, судя по всему, обещало быть не менее эпичным.

Глава 2. «Корона, которая летает сама по себе»

Срочное заседание Совета Четырёх Углов (так в королевстве называли утренние совещания, потому что все министры неизменно рассаживались по углам зала, будто опасались, что центр может оказаться ловушкой) шло по привычному сценарию: министр финансов хмуро бормотал что‑то про «дефицит позолоты», министр культуры вздыхал о том, что «эстетика страдает от прагматизма», а министр торговли пытался незаметно подложить под себя подушку — стулья в зале были до обидного строгими.

Королева Охуэла сидела на троне, стараясь выглядеть так, будто она полностью контролирует ситуацию, хотя в голове у неё уже третий раз за утро прокручивалась мысль: «А что, если открыть пекарню прямо в оранжерее? Там столько света…»

И тут случилось то, что заставило даже подушки министра торговли потерять свою значимость.

Корона.

Она шевельнулась.

Сначала это выглядело как лёгкое подрагивание — будто от сквозняка. Но сквозняков в тронном зале не бывало: окна здесь не открывали из принципа, а шторы, как было известно каждому слуге, предпочитали сохранять достоинство и не колыхаться без веской причины.

Потом корона приподнялась на добрых три пальца над головой Охуэлы.

— Это… — начала Охуэла, подбирая слово, которое могло бы описать происходящее без паники.

— Мяу, — раздалось откуда‑то сбоку. Бархатный Мяу, наблюдавший за заседанием с подоконника, прокомментировал ситуацию с той невозмутимостью, которая бывает только у котов, уверенных, что всё вокруг — лишь декорации к их личной драме.

А корона тем временем оторвалась окончательно.

Медленно, с видом оскорблённого достоинства, она поднялась выше, сделала изящный полукруг, будто проверяя акустику зала, и вдруг сорвалась в стремительный вираж — прямо над головами министров.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим «ой» министра культуры, который инстинктивно пригнулся, будто корона могла его укусить.

Охуэла медленно подняла взгляд.

— Кто‑нибудь, — произнесла она очень спокойно, с интонацией, которой обычно объявляют амнистии и казни, — объясните мне, почему моя корона летает.

Герцог ПалаМал, который до этого момента изучал складки на шторах с таким вниманием, будто от этого зависела судьба королевства, выпрямился. Его лицо оставалось безупречно спокойным, но в глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда ситуация выходила за рамки этикета.

— Судя по траектории, — произнёс он, слегка наклонив голову, — это не случайность. Это заявление. Корона явно хочет что‑то сказать. Вопрос лишь в том, насколько вежливо мы готовы её выслушать.

Придворный шут Тантакли, до этого момента тихо хихикавший в рукав, вдруг вскочил на стол (что само по себе было нарушением трёх дворцовых уставов), раскинул руки и провозгласил:

— О, великие небеса! Корона восстала! Она устала от тяжести государственных забот и решила взять отпуск! Возможно, она мечтает о путешествии на юг, где тепло и нет министров!

Охуэла метнула на него взгляд, способный остудить даже вулкан.

— Тантакли, если ты сейчас не сядешь, я назначу тебя ответственным за переговоры с чайниками.

Тантакли тут же плюхнулся обратно, но улыбка у него осталась — широкая, дерзкая и подозрительно довольная.

Паж Обосаж, стоявший у колонны и мечтавший о подвигах вроде спасения принцесс или сражений с чудовищами, вдруг понял, что судьба снова подбросила ему испытание. И оно выглядело… странно.

Корона тем временем сделала ещё один круг, на этот раз чуть ниже, и пронеслась прямо над головой Обосажа, едва не задев его причёску.

Он инстинктивно подпрыгнул.

И поймал.

На долю секунды ему показалось, что он наконец‑то совершил настоящий подвиг. Что сейчас все министры встанут и зааплодируют, а ПалаМал скажет: «Вот он — истинный герой».

Но потом что‑то пошло не так.

Канделябр, стоявший рядом с колонной, вдруг покачнулся. Обосаж, пытаясь удержать равновесие после прыжка, махнул рукой — и канделябр рухнул с таким грохотом, будто в зале взорвался фейерверк.

Ваза эпохи Третьей Династии, стоявшая неподалёку, решила, что оставаться на месте в такой ситуации — невежливо, и последовала за канделябром. Звук был такой, будто кто‑то уронил сразу сто фарфоровых надежд.

А затем, словно этого было мало, дверь в дальнем конце зала захлопнулась — резко, со стуком, от которого даже шторы вздрогнули. И прямо перед носом герцога ПалаМала, который как раз собирался сделать шаг вперёд, чтобы спасти положение.

ПалаМал замер. Его лицо оставалось безупречным, но в воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом для масла.

Обосаж стоял посреди этого хаоса, держа в руках корону, и чувствовал, как его мечта о подвигах рассыпается на мелкие осколки — буквально.

— Я… — начал он, пытаясь подобрать слова, которые могли бы всё это оправдать.

— Не надо, — тихо сказала Охуэла, поднимая руку. — Просто положи её. Очень аккуратно.

Обосаж осторожно водрузил корону на место — на этот раз так бережно, будто она была из тончайшего стекла.

Корона замерла. И, казалось, даже слегка вздохнула.

ПалаМал наконец открыл дверь, которую она так невежливо захлопнула, и вошёл обратно в зал с таким видом, будто ничего не произошло. Но в его глазах читалось: «Этот дворец становится слишком живым».

Тантакли, всё ещё сидя на столе, тихо пропел:

— Сквозная магия, сквозная магия… В этом замке даже шторы имеют мнение, а корона — характер!

Охуэла посмотрела на него, потом на Обосажа, потом на осколки вазы, потом на канделябр, лежащий на боку, как усталый стражник.

— Да, — сказала она наконец, устало потирая висок. — В этом дворце даже шторы имеют мнение. И, кажется, корона тоже.

ПалаМал слегка поклонился, будто признавая этот факт как часть государственной политики.

— Тогда, Ваше Величество, предлагаю внести в протокол: корона имеет право на перерыв. Но только после заседания.

Министры переглянулись. Кто‑то нервно хихикнул. Кто‑то сделал вид, что изучает трещины на полу.

А Бархатный Мяу спрыгнул с подоконника, подошёл к осколкам вазы, внимательно их обнюхал, фыркнул и ушёл, будто говоря: «Я тут ни при чём. Я вообще против фарфора».

Охуэла глубоко вздохнула.

— Продолжаем совет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но сначала кто‑нибудь уберите это. И найдите мне чашку чая. Крепкого.

Обосаж, всё ещё дрожа от адреналина, посмотрел на ПалаМала, будто ища одобрения.

ПалаМал едва заметно кивнул — один короткий, едва уловимый жест, в котором было больше признания, чем в любых аплодисментах.

— Ты действовал… решительно, — произнёс он тихо, так, чтобы слышал только Обосаж. — А в этом дворце решительность — уже половина успеха. Даже если она сопровождается разрушениями.

Обосаж улыбнулся — неуверенно, но искренне.

За окном солнце поднималось выше, заливая зал золотистым светом. Шторы слегка шевельнулись — будто перешёптывались, обсуждая последние события. А где‑то в глубине дворца уже назревала следующая катастрофа: кто‑то забыл подать чай к завтраку. И это, судя по всему, обещало быть не менее эпичным.

Глава 3. «Дракон, подсвечник и искусство оправданий»

Восточное крыло дворца всегда держалось особняком — будто знало, что ему доверено хранить не просто старые гобелены и пыльные сундуки, а нечто куда более внушительное. И внушительность эта сейчас сотрясала стены рёвом, от которого даже пауки в углах, казалось, подтягивали свои сети и делали вид, что они тут ни при чём.

Паж Обосаж мчался по коридору, перепрыгивая через половицы, которые имели привычку поскрипывать с интонациями осуждения, и думал о том, что утро начиналось так многообещающе: ему доверили отнести герцогу ПалаМалу записку с пометкой «строго конфиденциально, передать лично в руки, не роняя по дороге». Но потом раздался грохот, за ним — рёв, а потом кто‑то закричал: «Дракон проснулся!», и все планы на «тихую службу без катастроф» рассыпались, как песок сквозь пальцы.

Когда Обосаж ворвался в зал восточного крыла, картина предстала эпичная и одновременно нелепая.

В центре зала, занимая почти всё пространство, сидел дракон. Не какой‑нибудь декоративный, для украшения герба, а настоящий: чешуя отливала бронзой, глаза горели янтарным огнём, а хвост нервно постукивал по полу, выбивая из камня мелкие искры. Перед ним, на полу, лежал опрокинутый подсвечник — тот самый, который, по дворцовой логике, «сам упал», но все почему‑то сразу подумали на Обосажа.

— Это был не я! — выкрикнул паж, прежде чем успел подумать, насколько это звучит по‑детски.

Дракон медленно повернул голову. Его взгляд был тяжёлым, как королевский указ, и таким же не терпящим возражений.

— Я слышал шум, — пророкотал он, и голос его прозвучал так, будто камни сами складывались в слова. — И видел, как металл ударился о камень. И теперь я хочу объяснений.

Обосаж сглотнул. В мечтах о подвигах он представлял себе битвы с ордами чудовищ, спасение принцесс из башен и благородные поединки. Но никто не предупреждал, что первым серьёзным испытанием станет необходимость убедить древнего дракона, что упавший подсвечник — это не акт агрессии, а…

А что?

Пока он лихорадочно подбирал слова, в зал вошёл герцог ПалаМал. Он появился так, будто не бежал по коридорам, спасаясь от драконьего гнева, а просто решил сменить локацию для более эффектного появления. Его фрак сидел безупречно, манжеты были накрахмалены до хруста, а в глазах читалось спокойное понимание того, что стиль — это стратегия, и сейчас стратегия требовала безупречных манер.

— Ваше… э‑э… величественное пламя, — начал ПалаМал, слегка склонив голову, но не настолько, чтобы это выглядело как поклон. — Позвольте прояснить ситуацию. То, что вы приняли за акт агрессии, на самом деле было частью культурного обмена.

Дракон прищурился.

— Культурного обмена? — пророкотал он. — С кем? С металлом?

ПалаМал даже не моргнул.

— С пространством, — ответил он с такой уверенностью, будто это был официальный термин из дворцового устава. — В нашей традиции падение предметов — это способ диалога с архитектурой. Мы спрашиваем у зала: «Ты выдержишь?», а зал отвечает: «Да, если не слишком часто». Это своего рода ритуал уважения к прочности перекрытий.

Дракон задумался. Его хвост перестал стучать, что уже было хорошим знаком.

— То есть, — произнёс он медленно, — вы не пытались меня оскорбить?

— Напротив, — спокойно ответил ПалаМал. — Мы хотели показать, что ценим ваше присутствие настолько, что даже стены готовы подстраиваться под ваш масштаб.

Тут в зал вбежала Королева Охуэла. Она выглядела так, будто пыталась одновременно выглядеть царственно и не слишком запыхавшейся — и у неё почти получалось. За ней, едва поспевая, семенил шут Тантакли, который умудрялся даже в панике выглядеть так, будто он просто репетирует новый номер.

— Что здесь происходит? — спросила Охуэла, оглядывая дракона, опрокинутый подсвечник, Обосажа, который застыл в позе, напоминающей мольбу, и ПалаМала, который стоял так, будто только что не спас дворец от сожжения, а просто выбрал удачный ракурс.

— Мы ведём культурный обмен с мифологическим существом, — невозмутимо ответил ПалаМал.

Охуэла моргнула. Потом ещё раз.

— Понятно, — сказала она наконец, хотя по её лицу было видно, что ничего не понятно, но она решила довериться тому, кто выглядит так, будто контролирует ситуацию. — Тогда… продолжим?

Тантакли, не удержавшись, хихикнул:

— О, это будет легендарно! «Дипломатия через падение подсвечников»! Я уже вижу заголовок в придворной хронике!

Дракон посмотрел на него так, что шут мгновенно затих и сделал вид, что он — тень на стене.

— Итак, — продолжил ПалаМал, обращаясь к дракону с той интонацией, которой обычно предлагают гостям чай, — если вы позволите, мы могли бы организовать для вас небольшую экскурсию по дворцу. Чтобы вы могли оценить, насколько архитектура готова к вашему присутствию. И заодно показать, что мы не держим на вас обиды за… э‑э… возможные последствия вашего пробуждения.

Дракон снова задумался. Потом фыркнул — и из ноздрей вырвались тонкие струйки дыма.

— Хорошо, — пророкотал он. — Но пусть тот, кто уронил подсвечник, идёт впереди. Чтобы я видел его лицо.

Все взгляды обратились к Обосажу.

Паж сглотнул, но потом расправил плечи. В конце концов, если уж быть героем, то пусть это будет герой, который ведёт дракона на экскурсию и попутно объясняет, почему в коридоре так много углов.

— Я… я пойду впереди, — тихо сказал он.

ПалаМал едва заметно кивнул ему — один короткий, едва уловимый жест, в котором было больше признания, чем в любых аплодисментах.

— Отлично, — сказал герцог, снова обращаясь к дракону. — Тогда начнём с галереи гобеленов. Там очень прочные потолки. И, что важно, они не падают.

И процессия двинулась по коридору: впереди — Обосаж, стараясь не дрожать и выглядеть так, будто он тут главный; за ним — дракон, чьи шаги заставляли пол слегка вибрировать; следом — ПалаМал, сохраняющий безупречную осанку, несмотря на то, что рядом с ним шёл огнедышащий гигант; затем — Охуэла, которая пыталась совместить царственность с желанием просто присесть и выдохнуть; и замыкал шествие Тантакли, который тихонько бормотал себе под нос: «Это войдёт в историю. Обязательно войдёт».

Шторы вдоль коридора слегка шевельнулись, будто аплодировали. А где‑то в глубине дворца уже назревала следующая катастрофа: кто‑то забыл предупредить кухню, что сегодня на обед ожидается дракон. И это, судя по всему, обещало быть не менее эпичным.

Глава 4. «Вилка как оружие: дебаты века»

Зал Совета Четырёх Углов сегодня выглядел так, будто готовился не к обсуждению государственных дел, а к дуэли на столовых приборах. Стол был накрыт безукоризненно — серебро сияло, хрусталь переливался, а салфетки лежали с такой геометрической точностью, что казалось, их выравнивали циркулем. Но атмосфера была далека от безмятежной: в воздухе витало напряжение, острое, как зубцы вилки, с которой и начался весь переполох.

Всё началось с пустяка. Министр торговли, человек дотошный и педантичный, слишком уверенно подцепил кусочек пирога — и министр культуры, сидевший напротив, инстинктивно отодвинулся.

— Вы держите её так, будто собираетесь не есть, а защищать честь короны, — пробормотал он, нервно поправляя манжету.

Министр торговли замер, вилка застыла в воздухе, словно меч в кульминационной сцене эпической драмы.

— Это просто вилка, — холодно произнёс он.

— А выглядит как угроза, — парировал министр культуры.

И понеслось.

Через пять минут зал раскололся на две фракции. Фракция «Столовые приборы — это стиль» во главе с министром торговли утверждала, что вилка — это продолжение руки аристократа, инструмент изящества и символ цивилизованности. Фракция «Острые предметы — это угроза» под предводительством министра культуры настаивала, что любая вещь с зубцами может стать оружием, если ею владеет человек с твёрдым характером.

Королева Охуэла, наблюдавшая за этим с трона, чувствовала, как её мечта об открытии пекарни становится всё более привлекательной. «Там хотя бы спорят о пропорциях сахара, а не о том, можно ли проткнуть соседа этикетом», — мелькнула у неё мысль.

В этот момент в зал вошёл герцог ПалаМал. Он двигался с той особой грацией, которая заставляла даже сквозняки вести себя прилично. Остановившись у стола, он окинул собравшихся взглядом, в котором читалось спокойное понимание: «Опять дворец решил устроить революцию через сервировку».

— Господа, — произнёс он мягко, но так, что все невольно выпрямились, — полагаю, мы подошли к вопросу с излишней… прямолинейностью.

Министр культуры тут же повернулся к нему:

— Герцог, вы же понимаете, что если мы позволим трактовать вилку как элемент стиля, завтра кто‑нибудь заявит, что кухонный нож — это аксессуар к платью!

ПалаМал едва заметно приподнял бровь — жест, который в его исполнении был опаснее любого клинка.

— Я бы не стал заходить так далеко, — спокойно ответил он. — Но позволю себе заметить, что в искусстве этикета важна не форма предмета, а намерение того, кто его держит. Вилка в руке дипломата — это приглашение к диалогу. Вилка в руке провокатора — это вызов. Разница не в зубцах, а в осанке.

Министры переглянулись. Кто‑то кивнул, кто‑то нахмурился, а министр финансов пробормотал:

— То есть если я буду держать её изящно, это уже не угроза?

— Именно так, — подтвердил ПалаМал с лёгкой улыбкой, которая могла растопить лёд и заставить сдаться даже самого упрямого оппонента.

Тут в зал ворвался шут Тантакли. Он вбежал так, будто не просто спешил, а исполнял акробатический номер: кувыркнулся через спинку стула, приземлился на одно колено и провозгласил:

— О, великие умы королевства! Я принёс решающий аргумент!

Он поднял над головой… обычную чайную ложку.

— Смотрите! — воскликнул он, размахивая ею так, что хрусталь в буфете нервно звякнул. — Если вилка — это оружие, то ложка — это щит! А нож для масла — это дипломатия: он ничего не режет, но все делают вид, что он важен!

Зал замер. Потом кто‑то хихикнул. Потом ещё кто‑то. И вот уже весь совет тихо посмеивался, глядя на Тантакли, который продолжал вдохновенно жестикулировать.

Охуэла прикрыла ладонью глаза, но в её взгляде мелькнула искра веселья.

— Тантакли, — сказала она, стараясь говорить строго, но голос всё равно звучал устало, — если ты сейчас не положишь ложку, я назначу тебя главным дегустатором всех блюд в подземелье.

Тантакли тут же «уронил» ложку с таким драматизмом, будто это был скипетр павшей империи, и поклонился:

— Как прикажете, Ваше Величество! Но помните: в истории останутся не те, кто избегал острых тем, а те, кто умел их красиво подавать!

Паж Обосаж, стоявший у колонны и мечтавший о подвигах, которые не связаны с убеждением драконов или ловлей корон, тихо вздохнул. Ему казалось, что в этом дворце даже завтрак может стать поводом для государственного кризиса.

— Ваше Величество, — прошептал он, подходя ближе, — может, предложить им… чай? Говорят, он успокаивает даже самых принципиальных спорщиков.

Охуэла посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность.

— Отличная идея, Обосаж, — сказала она чуть громче, чтобы услышали все. — Предлагаю объявить перерыв. Пусть каждый выпьет чашку чая и подумает: действительно ли вилка — это оружие, или это просто способ не брать еду руками.