Верховная ведьма

Особняк Саввы находился на окраине, за высоким бетонным забором с колючей проволокой. Само здание было монументом безвкусицы, нечто среднее между замком и храмом, облицованное белым мрамором с золотыми завитушками. «Новые русские», – всплыло в памяти слово, и с ним – волна стыда Анны за эту показную, крикливую роскошь.

Внутри было не лучше. Холл размером с мой тронный зал в Эмбионе, но вместо гобеленов – золотая лепнина и люстра-монстр из хрусталя, похожая на застывший взрыв. Белый мраморный пол, скользкий и холодный. На стенах висели картины, явно купленные не из-за красоты – буйство красок, имитирующее что-то абстрактное. Всё кричало о деньгах. И о полном отсутствии какой-либо эстетики или души.

Меня не просто провели, меня протащилипо этому холлу и втолкнули в маленькое помещение, буквально два на два метра. Охранник нажал кнопку с цифрой «2» и мы плавно начали движение вверх. Ещё одно странное ощущение – давление на пол, будто тебя слегка вдавливают в землю. «Подъёмник». Примитивно, но работает.

Второй этаж представлял собой длинный ковровый коридор с множеством дверей. Мою комнату я узнала мгновенно – по остаточному чувству заточения, исходившему от неё в памяти Анны. Охранник открыл дверь, жестом пригласил войти и, не сказав ни слова, закрыл её снаружи. Щёлкнул замок.

Я осталась одна.

Моя «золотая клетка». Очень большая. С огромной кроватью под балдахином из розового бархата. С туалетным столиком, заваленным флаконами и баночками (косметика, которую Анна почти не использовала). С гардеробной, где висели дорогие, но безликие платья и костюмы. С собственным будуаром («ванная», поправила я себя) из чёрного мрамора с золотыми кранами. И окном во всю стену, выходящим в запертый, ухоженный сад с фонтаном – таким же вычурным и безвкусным, как и всё здесь.

Первым делом я обследовала дверь. Замок – электронный, с панелью для кода снаружи. Простой механический засов внутри, но он был сломан, судя по всему, давно. «Чтобы не выходила без спросу». Окно не открывалось. «Герметичный стеклопакет». Выхода не было. Точнее, был один – та дверь, что только что закрылась.

Я не стала впадать в панику. Паника для Анны. Я была Эразией, и моей первой задачей была рекогносцировка.

Я прислушалась. В доме стояла тишина, но не мертвая. Где-то далеко что-то гудело. Слышались редкие шаги в коридоре – охрана. Голосов не было.

«Поле боя изучено, – констатировала я мысленно. – Узник в собственных апартаментах. Охрана – наёмники, лояльные хозяину. Побег в текущем состоянии и без знаний о внешнем мире – самоубийство. Вариант один, изменить баланс сил внутри крепости».

Но для этого нужна была сила. Моя сила.

Я подошла к ванной, включила воду. Чистая, прозрачная, без намёка на энергетику. Просто вода. Я наполнила стакан и поставила его на столик. Села напротив, скрестив руки на груди, стараясь игнорировать ноющую боль в боку.

– Хорошо, – прошептала я. – Начнём с азов. Вода. Подчинение стихии воды – первый круг учеников.

Я сосредоточилась на ниточке внутри. На том слабом, дрожащем источнике. Вытянула из него каплю энергии, тонкую, как паутинка, и направила её к стакану. Воля. Намерение. Не жесты, не слова силы – их заменяла чистая концентрация.

«Двигайся». Вода не шелохнулась. Я не сдалась. Потратила ещё десять минут, выжимая из себя по крохам эту жалкую энергию. Голова начала раскалываться от напряжения. Наконец, на самой поверхности воды появилась рябь. Одна маленькая волна пробежала от края к краю. Успех. Я могла вызвать рябь в стакане. Этого хватило бы, чтобы насмешить водного элементаля до слёз, если бы они здесь водились.

Раздражение, острое и жгучее, подкатило к горлу. Я отпила воды, давясь собственной беспомощностью.

– Ладно. Воздух. Тень.

Я поймала луч солнца, падающий из окна, и попыталась сгустить тень под креслом. Сделать её плотнее, осязаемее. Из тени можно было бы вытянуть щупальца, создать иллюзию… Ничего. Тень оставалась просто тенью. Безжизненным отсутствием света.

– Чёрт, – выругалась я неэлегантным словечком из лексикона Анны. Оно пришлось как нельзя кстати.

Шепот. Может, звуковые вибрации? Я закрыла глаза, пытаясь нашептать элементарное заклинание очищения воздуха, чтобы избавиться от этого приторного запаха дезодоранта, витавшего в комнате. Шёпот был моим, низким, наполненным остатками былой власти. Я чувствовала, как звуковые волны расходятся по комнате… и растворяются, поглощённые синтетическими коврами и штукатуркой. Воздух остался прежним.

Я откинулась на спинку кресла, охваченная волной отчаяния. В Эмбионе я могла бы такими шепотами обрушить башню. Здесь я не могла даже очистить воздух в собственной спальне.

Время. Мне нужно было время. И энергия. Огромная, концентрированная энергия. Одна из доступных форм её получения в этом теле была… интимной близостью. Я взглянула на дверь, за которой ходили охранники. Мысль вызвала лишь брезгливую гримасу. Нет. Это было бы не восстановлением, а новым унижением. И энергия от таких была бы грязной, слабой. Нужен был мощный источник. А где его взять в этом мёртвом доме? Был еще один вариант – чья-то смерть. Я могла восстановиться через энергию смерти. Но законы этого мира были неудобны для этого. Тут нужно было подумать…

Внезапно я вспомнила про дочь. Варя. Где она? За все дни в больнице Савва ни разу о ней не заикнулся. Тревога, чужая, но от того не менее острая, кольнула меня. Я встала, подошла к двери и постучала.

Через минуту дверь открыл один из бугаев. Бесцветные глаза, квадратная челюсть.

– Что?

– Где моя дочь? – спросила я, стараясь звучать как обеспокоенная, слабая Анна.

– С Саввой не говорила? – охранник хмыкнул. – В садике, как обычно. Завтра суббота, завтра и привезут.

Он захлопнул дверь.

Я медленно вернулась к креслу. «В садике, как обычно». Из памяти Анны всплыла картина: маленькая девочка, плачущая, цепляющаяся за её ногу. И голос Саввы, жёсткий: «Забери её отсюда. На неделю. Чтобы под ногами не путалась». «Круглосуточный детский сад «Лучик». Дорогое, элитное заведение-тюрьма для детей тех, кому ребёнок мешает жить. Варю отвозили туда, когда у Саввы были «дела» или когда он просто хотел, чтобы дома было тихо. Анна ненавидела это место, но протестовать не смела.

Значит, девочка в безопасности. По крайней мере, её не бьют в данный момент. Это было хорошо. У меня было время до завтра.

Но это осознание не принесло покоя. Оно принесло новую цель. Я не просто должна была восстановить силы, чтобы защитить себя. Теперь у меня был срок. До завтрашнего дня, когда в эту клетку приведут ребёнка. Ребёнок, который стал моим по праву наследования. И я не позволю, чтобы он снова оказался в этой атмосфере страха и насилия.

Даже слабая, даже почти беспомощная, я всё ещё была Верховной Ведьмой. И у меня был интеллект, переживший века. Если магия не работает, буду использовать то, что есть.

Я начала методичный обыск комнаты. Не в поисках оружия (хотя и это тоже), а в поисках информации. Я нашла пару журналов о моде, которые Анна, судя по загибам страниц, листала без интереса. Нашла старый планшет («электронная книга») с кучей романов о «любви». Пролистала – примитивные сюжеты о страсти и страданиях. Ничего полезного.

Зато в ящике туалетного столика, под грудой белья, я нашла кое-что интересное. Блокнот. Не Аннин – его почерк был грубым, угловатым. Список имён, дат, сумм в долларах и странные пометки: «клад у Перевала», «засветил ментов», «разборка на базе». Это был явно Саввин «рабочий» блокнот. Он, видимо, пользовался им здесь, в её комнате, когда хотел унизить её ещё и этим – превратить её личное пространство в свой кабинет. Идиотская самоуверенность.

Я внимательно изучила каждую страницу. Финансовые потоки. Контакты. Намёки на места «закладок» с контрабандой. Имена подчинённых и партнёров. Это был клубок. Грязный, опасный клубок. Но в нём была сила. Сила информации.

Я улыбнулась. Первый реальный актив.

Я нашла в комнате, как и в больнице, панель с кнопкой вызова, кого интересно? Я нажала.

Через некоторое время в дверной глазок (я подошла и посмотрела в обратную сторону) мелькнула тень. Женская.

– Да? – послышался голос за дверью.

– Кто это? – спросила я.

– Горничная, Тамара. Вам что-то нужно, Анна Валерьевна?

Горничная. Прислуга. Возможно, свой человек Саввы, возможно, просто наёмная работница. Рисковать было рано.

– Принесите, пожалуйста, чаю. И… что-нибудь поесть.

– Хорошо.

Через двадцать минут она принесла поднос. Охранник открыл дверь, я успела рассмотреть женщину лет пятидесяти, с усталым, невыразительным лицом. Она передала поднос мне, не переступая порога комнаты.

– Возьмите. Мне не велено входить.

– Спасибо, – сказала я, и, прежде чем она ушла, спросила: – Тамара, а… Варю когда привезут?

Женщина на мгновение встрепенулась, в её глазах мелькнуло что-то вроде жалости, но она тут же опустила взгляд.

– Хозяин сказал, завтра утром. После завтрака.

– Она… как она там?

– В «Лучике» всё хорошо. За ними смотрят, – ответила Тамара формально и быстро засеменила прочь.

Я забрала поднос. Охранник нетерпеливо закрыл дверь. Снова щелкнул замок. Чай был в пакетике, еда – какое-то безвкусное рагу. Я поела, запивая чаем, и чувствовала, как в тело понемногу возвращаются силы. Обычные, физические. Не магия, а просто способность двигаться без головокружения.

Ночь я провела не в постели, а в кресле у окна. Я медитировала, не пытаясь выжать из себя невозможное, а просто… слушала. Впитывала ритмы дома. Шаги охраны, которые менялись каждые четыре часа. В два часа ночи где-то на первом этаже хлопнула дверь, послышался грубый смех и звук разбитого стекла – Савва вернулся и, видимо, не один. Потом всё стихло.

Я смотрела на звёзды, которых почти не было видно из-за засветки города, и думала. О тщетности, о досаде и о глупости своего положения. Но также и о странном, новом вызове.

«Представь, – мысленно обратилась я к призраку Лирезии. – Твоя великая сестра, повелительница стихий, сидит взаперти в позолоченном будуаре какого-то бандита и мечтает не о мести, а о том, чтобы научиться включать свет голосом. Если бы не было так грустно, это было бы смешно».

Но в этой грусти зрела сталь. Завтра привезут Варю. И я должна быть к этому готова. Хотя бы отчасти.

Перед рассветом я снова подошла к стакану с водой. На этот раз я не пыталась двигать её. Я просто смотрела. Вглядывалась в её молекулярную структуру своим внутренним взором. И попыталась сделать нечто более простое, более фундаментальное. Не управление, а… просьбу. Слияние. Я – тоже на 70% вода. Может, в этом мёртвом мире магия должна быть не приказом, а диалогом?

Я опустила кончик пальца в воду. И представила, как та самая жалкая искорка внутри меня стекает по пальцу, растворяется в воде, становясь её частью.

И я почувствовала. Слабый, едва уловимый отклик. Не движение, а… осознание. Капля в стакане ощутила мою каплю силы. Это было ничто. Но это было что-то. Первый настоящий контакт со стихией в этом мире.

Я вынула палец. Усталость накатила сразу, как после долгого перехода. Но на душе стало легче. Не всё потеряно. Просто всё по-другому. Грубее. Медленнее. Как если бы тебя заставили высекать огонь кремнем, когда ты привыкла щёлкать пальцами.

Рассвет заалел над уродливыми крышами. Где-то вдали запели первые птицы, пробивающиеся сквозь городской грохот. Я услышала шаги в коридоре. Твёрдые, уверенные и это была не охрана. Савва.

Он не стал стучать. Щёлкнул код, дверь открылась. Он стоял на пороге, свежий, бритый, в дорогом халате. Он осмотрел меня с ног до головы, его взгляд скользнул по нетронутой постели, по креслу, в котором я провела ночь.

– Не спалось, ангел? – спросил он с притворным участием. – Волновалась? Не надо. Сегодня всё наладится. Привезу твою доченьку. Будете вместе. А вечером… – он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждое слово, – вечером у нас будет тот самый разговор. Чтобы ты окончательно поняла, как нужно себя вести в моём доме.

Он улыбнулся. И вышел, снова закрыв дверь.

Я осталась стоять посреди своей золотой клетки. Боль в боку напомнила о себе. Слабость в ногах тоже. Но внутри, там, где ещё недавно была лишь досада, теперь пламенела холодная, тихая ярость.

«Хорошо, Савва, – подумала я, глядя на закрытую дверь. – Привози. Привози мою дочь. И давай поговорим. Только учти: я уже начала учить правила твоего дома. И первое правило, которое я выучила – здесь побеждает тот, у кого больше воли. А воли, мой милый бандит, у меня накопилось на двести восемьдесят лет. Посмотрим, хватит ли у тебя запаса».

Я повернулась к окну, где вставало солнце над миром, который стал моим новым, досадным и смешным, полем битвы. И впервые за эти несколько дней я почувствовала не отчаяние, а азарт. Очень старый, очень знакомый азарт охотницы, учуявшей, наконец, слабину в своей жертве.

Глава 3

Утро тянулось мучительно. Я превратилась в маятник, раскачивающийся между креслом у окна и дверью. Каждый шорох в коридоре заставлял внутренне напрягаться. Не из страха, а из предвкушения. Сегодня должен был произойти первый значительный контакт с этим миром. Не с охранниками, не с пустоголовой горничной и уж тем более не с моим «благоверным». А с живым существом, чья лояльность не была куплена, а чья душа, вероятно, еще не полностью исковеркана.

С точки зрения стратегии, это было идеальное время для сбора информации. Ребенок, особенно ребенок, который считает тебя матерью, – это кладезь. Он видит все, слышит все, а фильтры у него еще не установлены. Он расскажет о распорядке, о страхах, о слабых местах в обороне дома. Чистая, необработанная разведданные.

Именно так я и настраивала себя. Холодно, аналитически. Как на изучение нового, потенциально полезного вида флоры или фауны.

Поэтому, когда дверь наконец открылась не для того, чтобы просунуть поднос с едой, а шире, я уже была готова. Я стояла посередине комнаты, приняв нейтральную позу. На лице держала маску осторожного ожидания.

И тут в комнату ворвался… комочек энергии.

Невысокий, в ярко-розовом платьице с каким-то мультяшным пони, с растрепанными светлыми косичками. Большие, синие, как незабудки, глаза, мгновенно наполнившиеся слезами. Она замерла на пороге на долю секунды, сканируя меня – мое лицо, мои повязки, синяки, – и ее нижняя губа задрожала.

– Ма-ам! – вырвалось у нее, и это было не просто слово. Это был вопль, в котором смешались тоска, страх, радость и боль.

Она бросилась ко мне, обхватив мои ноги так крепко, как только могли позволить ее тоненькие ручки. Ее маленькое тело сотрясалось от рыданий.

– Мама, мама, мама… ты живая… Папа сказал, ты упала… что тебе больно…

Логика Саввы была примитивна и предсказуема. «Упала». Конечно.

Я замерла. Буквально. Физически и ментально. Прикосновение было неожиданным. Теплым. Влажным от слез. Оно жгло кожу через ткань халата Анны. В моей долгой жизни меня обнимали дети, мои собственные. Но это было так давно, что чувства превратились в смутные, позолоченные воспоминания, как старые фрески. А тут… тут было настоящее. Острое, мокрое, шумное.

Инстинкт отстраниться, оттолкнуть эту чуждую, эмоциональную бурю, был силен. Но более силен был исследовательский интерес. И что-то еще. Что-то глубинное, дремучее, что проснулось в ответ на ее дрожь.

Я медленно, будто совершая ритуал, опустила руку и коснулась ее головы. Мягкие, тонкие волосы. Дрожащие плечики.

– Варя, – произнесла я тихо, проверяя, как звучит это имя в моем новом голосе.

Она вздрогнула, подняла ко мне лицо, залитое слезами и соплями. И в ее взгляде было что-то, от чего мое циничное, выстроенное за века равновесие дало трещину. Это была не просто детская привязанность. Это была… надежда. Хрупкая, отчаянная надежда на то, что я – ее якорь в этом штормящем мире. И в тот же миг через точку нашего физического контакта хлынул вал не ее мыслей, а ее ощущений.

Это не было телепатией в чистом виде. Скорее, эмоциональным эхом, усиленным той самой жалкой искоркой моей магии, которая все еще тлела внутри. Я не услышала слов, я почувствовала.

Темный, липкий страх, как смола. Страх перед тяжелыми шагами в коридоре. Страх перед громким голосом. Страх перед дверью, которая распахивается слишком резко. Острая, жгучая боль – от ремня. Тупая, ноющая – от толчка, от щипка.

Длинные часы в красивой, пустой комнате с игрушками, в которых нельзя шуметь. Тишина, которую нарушает только плач за стеной – мамин плачь. Чистая, как родник любовь. Направленная на меня. На «маму». Ее запах (шампунь и что-то еще, просто «мамино»). Ее голос, когда она поет колыбельную (голос Анны был тихим и мелодичным). Ее руки, которые иногда, украдкой, гладили по голове, когда папы не было дома.

И последнее, самое яркое чувство – вина. Глупая, детская, всепоглощающая вина. «Это я виновата, что папа злится. Надо быть тише. Надо быть лучше. Надо исчезнуть». Вот это уже переходило все границы.

Я отстранилась от ее чувств, как от раскаленного металла. Внутри все закипело. Ярость, которую я едва сдерживала с момента пробуждения, нашла новую, идеальную мишень. Не Савву. Нет. Его я уже мысленно приговорила. А вот эту программу. Этот вирус страха и самоуничижения, вшитый в сознание ребенка.

Я опустилась на колени перед ней, игнорируя протестующую боль в ребрах. Теперь наши глаза были на одном уровне.

– Варя, – сказала я уже тверже. – Слушай меня. Ты не виновата. Никогда. Слышишь? Ни в чем.

Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, всхлипывая. Непонимание. Она не верила. Ее мир был устроен иначе, гнев папы равно чья-то вина. Чаще всего – ее или мамы.

– Но папа… – прошептала она.

– Папа неправ, – отрезала я, и в моем голосе впервые зазвучали нотки того командного тембра, что когда-то заставлял трепетать придворных. – И то, что он делал – бить, кричать, пугать – это очень, очень плохо. И так делать нельзя. Ни с тобой, ни со мной, ни с кем бы то ни было.

Она замолчала, переваривая. В ее головушке, видимо, шла гражданская война между годами промывания мозгов и авторитетом маминого нового, странно твердого голоса.

Я воспользовалась паузой, чтобы провести тактильный осмотр. Аккуратно, под предлогом «обнять», я провела руками по ее рукам, спине, ногам. Старые синяки, уже пожелтевшие, на плече. След от ремня на ляжке, тоже заживающий. Свежих повреждений не было. В «Лучике», видимо, действительно только присматривали, а не воспитывали. Что ж, хоть одно достижение этой цивилизации.

– Тебе больно где-нибудь сейчас? – спросила я.

Она покачала головой. Потом, после секундного колебания, ткнула пальчиком в мою сходящую гематому на щеке.

– Тебе больно, мама?

Ирония ситуации достигла апогея. Верховная Ведьма, которой когда-то предлагали в качестве дани целительные амулеты целые королевства, стоит на коленях перед пятилетней девочкой, и та спрашивает про ее синяк.

– Уже почти нет, – соврала я. – Видишь, заживает.

Решение созрело мгновенно и бесповоротно. Ребенок – не помеха. Не обуза. Это цель. Самая важная на данный момент. Объект повышенной важности, требующий немедленного взятия под личную охрану. Ее безопасность, ее психическое состояние стали приоритетом номер один. Потому что, как я вдруг с абсолютной ясностью поняла, если с ней что-то случится из-за моей нерасторопности, я не прощу себе этого. Не как Анна – та и так жила в вечном чувстве вины. А как Эразия. Как та, кто дала слово самой себе.

Я поднялась, взяла ее за руку и повела к дивану.

– Садись. Расскажи, как ты тут живешь. Что делаешь, когда одна?

Так начался мой первый настоящий урок о современном мире. И учителем выступила пятилетняя девочка с логикой, временами превосходившей логику иных моих придворных магов.

– Когда папы нет, я смотрю Ютьюбна планшете, – сообщила она, усаживаясь и поджимая ноги.

– Ютьюб? – переспросила я.

– Ну да! Там мультики, и про науку, и как делают игрушки! Хочешь, покажу?

Она спрыгнула с дивана и подбежала к тумбочке, вытащив оттуда плоский серый прямоугольник – «планшет». Через несколько секунд на экране зашевелились яркие картинки. Какая-то говорящая свинка что-то строилa из кубиков. Это было сюрреалистично.

– А еще Алиса все знает! – Варя, отложив планшет, указала на колонку, такую же, как в больнице, стоявшую на полке. – Алиса, как делают мороженое?

Голос из колонки, тот самый, терпеливый и бесполый, начал рассказывать о пастеризации, заморозке и фасовке. Я даже не заметила, что у меня стоит такая же коробочка «Алиса», как и в больнице.

– В моем мире оракулы жили в храмах, – заметила я вслух, больше для себя. – К ним стекались паломники, приносили дары, ждали пророчеств неделями. В этом – они живут в пластиковых колонках и отвечают на вопросы о мороженом за две секунды. Прогресс, что и говорить.

Варя посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Какие ора… оракулы? Это просто Алиса. Она в интернете.

Интернет. Еще одно магическое слово этого мира. Всемирная паутина, хранящая все знания. И все глупости тоже, как я позже выясню.

– Объясни мне, Варя, – сказала я, садясь рядом. – Вот папа… он чем занимается? Откуда у него деньги на этот дом? – Я сделала широкий жест, охватывая всю кричащую роскошь комнаты.

Девочка нахмурилась. Она думала.

– Он… ходит на работу. У него большой офис. И к нему приходят дяди, серьезные. Они разговаривают, иногда кричат. А деньги… – она замялась. – Мама, а что такое контра… контра…

– Контрабанда? – подсказала я, вспоминая записи из блокнота.

– Да! И еще «крыша». Папа говорил по телефону, что он всем «крыша». Это значит, он защищает? Как супергерой?

Я едва сдержала саркастический смешок. Защищает. Да, именно так. «Крышует» чужие грязные делишки, беря за это процент. Супергерой в мире криминала. Какое трогательное переосмысление.

– Что-то вроде того, – сухо ответила я. – А полиция? Папа с полицией дружит?

Варя покачала головой, ее лицо стало серьезным.

– Полиция – это плохо. Папа говорит, они враги. Если они приедут – надо молчать. Ничего не говорить. Мама, а что такое «заложить»? Один дядя плакал и говорил, что его «заложили».

Мой внутренний аналитик ликовал. Ребенок – это губка. Она впитывала термины, не понимая их, но прекрасно запоминая контекст. «Зложить» – значит сдать полиции. Враги. Значит, полиция – потенциальный союзник, внешняя сила, которой боится Савва. Отлично.

– А школа? Ты скоро пойдешь в школу?

– В сентябре, – кивнула она. – Папа сказал, в самую лучшую. Там учатся дети важных пап.

Социальный лифт, работающий через потомство. Примитивно, но эффективно. Школа – это не только знания, но и связи. Савва, при всей его глупости, это понимал.

Разговор тек неспешно. Я выуживала информацию, а Варя, обрадованная неожиданным вниманием и странными, «взрослыми» вопросами мамы, охотно делилась. Она рассказала про распорядок дня: ее обычно кормили отдельно, потом она сидела в своей комнате или, если повезет, смотрела телевизор в гостиной, когда папы не было. Про охрану: «Дядя Степа добрый, он мне раз пряник тайком дал. А дядя Гриша злой, он на меня рычит». Про то, что боится темноты в коридоре, потому что там «папина тень ходит».

Каждая деталь ложилась на мысленную карту, обрастая тактическими пометками.

Вдруг она спросила, глядя на мои руки:

– Мама, а почему ты стала… другая?

Вопрос повис в воздухе. Острый, как игла.

– Другая? – переспросила я, выигрывая время.

– Ты не плачешь. И голос… твердый. И глаза… они как у папы, когда он очень-очень сердится. Только… не страшные.

Вот тебе и пятилетний аналитик. Дети – лучшие детекторы лжи. Они считывают не слова, а метасообщения. Энергетику.

– Я просто поняла, – сказала я, выбирая слова с тщательностью, с какой подбирала когда-то компоненты для эликсира бессмертия. – Что нужно быть сильной. Чтобы защищать тебя. Больше никто этого не сделает.

Она притихла, обдумывая. Потом кивнула, как будто это было самое естественное объяснение в мире.

– Хорошо. Я тоже буду сильная.

И в этот момент где-то внизу хлопнула входная дверь. Тяжелые, уверенные шаги. Савва вернулся.

Варя мгновенно съежилась, как мышка, заслышавшая сову. Весь ее маленький корпус напрягся, дыхание стало поверхностным. Она инстинктивно прижалась ко мне.

Холодная волна ярости снова накатила на меня. Это– его главное преступление. Не синяки на мне. Эта моментальная, животная реакция страха у ребенка при звуке его шагов.

– Сиди тут, – тихо, но четко приказала я ей. – Не выходи. Что бы ни было слышно.

Меня открыли еще утром. Я вообще не понимала, зачем закрывать дверь в мою комнату, ведь периметр охраняли, да и через трехметровый забор я тоже вряд ли перелезу. Я встала и вышла в коридор, закрыв за собой дверь в комнату. Я не собиралась с ним сейчас конфликтовать. Но я должна была обозначить новые границы. Сразу.