Верховная ведьма

Пролог

Двести восемьдесят лет. Достаточный срок, чтобы познать вкус бессмертия и понять, что он отдаёт горькой пылью забвения. Достаточно, чтобы возвести трон из лунного камня и костей поверженных врагов. И более чем достаточно, чтобы усвоить простое правило, предают всегда те, кого подпускаешь ближе всех к своему незащищённому горлу.

Я, Эразия Дрониктон, Верховная Ведьма Ковена Семи Лун, Наместница Теней и Хранительница Источника, нарушила это правило. И теперь я умирала.

Не на поле брани, не в эпической дуэли с архидемоном, чьё имя заставляло трепетать целые королевства. Нет, я умирала в собственных покоях, за рабочим столом, уставленным безделушками власти — хрустальными шарами, картами звёздных путей, пергаментами с заклинаниями, способными сдвигать горы. Умирала от яда. Банального, почти бытового яда «Тихий Шёпот», который любая ученица второго круга могла бы обнаружить в чаше за минуту до того, как поднести её к губам. Как же сильно я раслабилась…

Как пошло.

Жжение началось в горле, мягкое, почти нежное, а затем стремительно разлилось по жилам, замещая магию тягучим свинцом. Я откинулась на спинку трона-кресла, сшитого из кожи драконьих крыльев, и наблюдала, как узоры на гобеленах начинают плыть и переплетаться. Звезды на потолке, вправленные настоящие осколки павших светил, вдруг померкли.

– Интересный эффект, – прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым. – Деградация визуальных иллюзий. Примитивно, но наглядно.

Дверь в мою мастерскую отворилась без стука и скрипа. Она просто растворилась в тени, пропуская внутрь её. Лирезия, моя младшая сестра. На пятьдесят лет моложе, вечно вторая, вечно в тени. На её лице играла сложная гамма чувств: торжество, страх, жалость и что-то ещё, дремучее и завистливое, что копилось в ней, должно быть, десятилетиями.

Она была в церемониальных одеждах – парча, лунный шёлк, диадема из серебра, имитирующая мою корону. Пародия на величие.

– Сестра, – её голос дрогнул. Не от волнения, а от возбуждения. – Ты выглядишь нездорово

– Удивительная наблюдательность, – я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались с трудом, будто одеты в свинцовые перчатки. Сердце билось неровно, пропуская удары. «Тихий Шёпот» действовал методично, сначала магия, потом тело. Бездарный яд для бездарных убийц. – Чай, должно быть, несвежий. Слуги нынче халтурят.

Лирезия сделала несколько шагов вперёд. Её пятки отчётливо стучали по полированному ониксу пола. Звук резал слух.

– Не вини слуг, Эразия. Они бессильны против воли, которая сильнее твоей.

– Моя воля, – я с усилием выпрямилась, стараясь дышать ровно, – это то, что до сих пор удерживает тебя на расстоянии трёх шагов. Боишься даже умирающей львицы. Понимаю.

Её лицо исказила гримаса злобы. На миг маска соскочила, и я увидела ту самую девочку, которая когда-то плакала, потому что не могла с первого раза поднять перо ветра. Ту самую, которую я утешала, объясняя, что талант ничто без трудолюбия.

Какая ирония. Оказалось, что трудолюбие можно направить и в другое русло. В русло заговора.

– Ты всегда смотрела свысока, – прошипела Лирезия. – Всегда! Эразия Великая, Эразия Непобедимая. А я? Я всего лишь твоя тень! Мои достижения приписывали твоему влиянию, мои открытия, твоему руководству. Но кто на самом деле десятилетиями управлял Ковеном? Кто заключал договоры с кланами драконидов? Кто удерживал равновесие в Эмбионе, пока ты парила в своих высоких сферах, размышляя о природе магии?!

Я внимательно слушала, параллельно пытаясь нащупать внутри себя хоть искру силы. Но чувствовала лишь пустоту. Глухую, звонкую пустоту. Яд был силён. Хорошо приготовлен. Надо отдать должное, в алхимии она преуспела.

– Управляла, говоришь? – я позволила себе усмехнуться, и на губах выступила капля крови. Медная, тёплая. – Назначала праздники, раздавала награды, принимала послов… А кто отбивал атаку клана Чёрных Клинков прошлой осенью? Кто загнал обратно в Бездну Шепчущего Ужаса, когда он прорвал печати? О, да, это была я. Пока ты «управляла», я делала грязную работу. Работу Верховной.

– И скоро её буду делать я! – она выкрикнула это, и эхо подхватило её слова, разнеся по пустым залам. – Ковен уже на моей стороне! Старейшины устали от твоего деспотизма, от твоих бесконечных войн!

«Деспотизм». Забавное слово. Они называют деспотизмом нежелание позволить им развязать гражданскую войну из-за спора о налогах на магические кристаллы.

– Старейшины, – я с трудом перевела дух, – это стая дряхлых гиен, которые ждут, когда львица оступится, чтобы наброситься на её тушу. Ты не станешь для них царицей, Лирезия. Ты станешь их марионеткой. И они сожрут тебя, как только ты выполнишь свою роль.

– Не слушаю! – она закрыла уши руками, детский, нелепый жест. – Ты всегда так! Всезнайка! Пророчица! Нет, сестра. На этот раз ты ошибешься. Умри достойно, если можешь.

Достойно. Что это значит? Проклясть её до десятого поколения? Извергнуть последнюю каплю силы в отчаянной атаке? Это было бы… предсказуемо. Банально. Как и всё в этом жалком покушении.

Мой взгляд упал на шкатулку, стоявшую на краю стола. Простая, деревянная, без украшений. В ней лежал артефакт, который я отбила у хроно-пиратов век назад. «Сердце Мира». Камень, способный в момент смертельной опасности разорвать ткань реальности и бросить владельца в случайную точку мультивселенной. Одноразовый, ненадёжный, опасный. Последняя надежда труса. Я никогда не считала себя трусом. Поэтому он и пылился в шкатулке, забытый.

Тело немело. Зрение заволакивало чёрная пелена. Сердце замерло в длинной, мучительной паузе. Лирезия приблизилась, её рука сжала жезл, мой жезл, украденный, должно быть, сегодня утром.

«Умирать от руки сестры-недоучки, испортившей безупречную статистику моей гибели исключительно из-за моего же размягчения… Как пошло. Как нелепо. Как… досадно».

Досада. Вот что я чувствовала. Не ярость, не страх, не горечь. Острую, колющую досаду за свою небрежность. Я, пережившая интриги дворов тринадцати королевств, павшая из-за отравленного чая. Стыд.

Но даже в стыде есть своя гордость. Я не дам ей насладиться моментом триумфа. Не дам себе стать ещё одним клише в истории о предательстве.

Последним усилием воли, не магии, её уже не было, а чистой, животной воли к тому, чтобы не дать врагу того, чего он хочет, я двинула рукой к шкатулке.

Мои пальцы, холодные и нечувствительные, нашли защёлку. Лирезия заметила движение. Её глаза расширились.

– Что ты… Нет!

Она взмахнула жезлом. Смертельный луч малиновой энергии, вырвавшийся из моего же оружия, прошил воздух. Но я уже падала со стула, увлекая за собой шкатулку. Дерево раскололось. Тусклый, серый, ничем не примечательный камешек выпал мне на грудь.

Прикосновение было ледяным.

– Прочь от неё! – закричала Лирезия, но в её голосе был уже не триумф, а паника. Она знала об артефакте. Конечно знала. В моей библиотеке не было для неё секретов.

Луч ударил в пол рядом со мной, расплавив оникс в вулканическую лужу. Жар опалил кожу. Но было поздно.

Камень на моей груди забился, как второе сердце. Он стал тёплым. Пульсирующим. Потом горячим. Белым.

Заклятье активировалось не на магии пользователя. Оно питалось самой смертью. Моей смертью.

– Эразия, нет! – голос сестры прозвучал как будто из-под толстой стеклянной колбы.

Я не стала смотреть на неё. Не стала тратить последние секунды на взгляд полный ненависти или презрения. Я смотрела на потолок, на свои потухшие звёзды, и думала с чисто академическим интересом: «Куда же он меня выбросит? В огненную пустыню Аш-Тагор? В ледяные бездны Хела? Или, быть может, в какой-нибудь скучный мир, лишённый магии вовсе? Было бы забавно».

Свет поглотил всё. Комнату, искажённое лицо Лирезии, боль, досаду. Не было ни звука, ни ощущения полёта. Было ничто.

Последняя связная мысль, прежде чем сознание рассыпалось:

«Если выживу… придётся завести кота. И никогда, слышишь, НИКОГДА не пить чай, который подаёт сестра. Какой банальный урок».

И тьма сомкнулась.

***

А где-то в другом месте, в другом измерении, в мире, где магия была сказкой, а правят балом законы физики, экономики и человеческой глупости, в частной палате клиники «Эдем» застонала тридцатилетняя Анна Савельева. Её тело было сломано, душа в отчаянных попытках цеплялась за жизнь. Она тоже умирала. От рук своего мужа. Отчаяние, страх, боль, всё смешалось в последнем выдохе.

И в тот миг, когда нить её жизни должна была оборваться, в разбитый сосуд влилось нечто иное. Холодное, древнее, исполненное досады и железной воли. Сосуд треснул, но выдержал. Чужая душа заняла опустевший трон.

Мир не заметил подмены. Вселенная равнодушно приняла ещё один парадокс.

Где-то в Эмбионе Лирезия Дрониктон поднимала с пола ещё тёплую диадему Верховной Ведьмы. Её пальцы дрожали. В воздухе пахло озоном и расплавленным камнем. От сестры не осталось ничего. Ни пепла, ни энергии. Пустота.

Она победила. Но её торжество было отравлено сомнением и леденящим страхом.

«Куда ты исчезла, сестра?»

А в палате клиники «Эдем» женщина с синяками на лице и сломанными рёбрами открыла глаза. И в этих глазах, ещё мутных от боли, но уже проясняющихся, не было ни отчаяния Анны, ни покорности. В них была холодная, всепоглощающая ярость учёного, поставившего неудачный эксперимент над собой. И бездонная, унизительная досада.

Началась новая глава. А я, Эразия Дрониктон, ненавижу плохо написанные главы. Придётся переписывать.

Глава 1

Сознание вернулось медленным, мучительным просачиванием, как протекает яд в кубок. Потом появилась боль.

Она была повсюду. Тупая, пульсирующая в висках. Острая, колющая в боку, сковывающая дыхание. Ноющая в каждой мышце, каждом суставе. Это был незнакомый, примитивный вид страдания. Моё прежнее тело, отточенное веками магии и дисциплины, забыло, что такое физическая боль лет двести назад. Последний раз меня ранил клинок, отравленный пеплом феникса, и то неприятные ощущения длились не больше минуты, пока я не восстановила плоть.

Здесь же боль была тотальной и унизительной. Она не концентрировалась в точке удара, а разлилась по всему существу, как дешёвая краска. Я попыталась от неё отстраниться, сжать в узкий комок и выбросить прочь, как делала всегда с помехами.

Не вышло.

Магии не было. Вернее, она была, но тонюсенькой, дрожащей ниточкой где-то на самом дне сознания. Как последняя капля воды в пустынном колодце. Попытка дотянуться до неё вызвала новую волну тошноты и головокружения.

«Прекрасно. Идеально. Не просто попасть в смертное тело, а в битое, сломанное смертное тело. Артефакт, видимо, обладал чёрным чувством юмора».

Я заставила себя открыть глаза. Медленно, преодолевая сопротивление опухших век.

Белый потолок. Ровные квадраты плиток. Холодный, искусственный свет, льющийся откуда-то сверху. Воздух пахнет странно – резкой химической чистотой, под которой сквозит запах страха, пота и… чего-то сладковато-гниющего. Лекарства?

Я лежала на чём-то жёстком, застеленном грубой тканью. Повернуть голову было подвигом. Комната небольшая. Стеклянная дверь, за которой мелькали тени в белых и голубых халатах. Странные аппараты с мигающими огоньками тихо пищали рядом. От меня вверх шла прозрачная трубка, заканчивающаяся пластиковым мешком с жидкостью.

«Инфузионная терапия. Капельница», – прошелестело в памяти, которая не была моей. Чужой, напуганный голосок в темноте моего нового разума. Это что еще за чудо?

Я закрыла глаза, отдавшись на миг чисто исследовательскому интересу. Нужно было оценить ущерб.

Проанализирую тело, которое мне досталось. Женское, уже неплохо. Возраст… примерно тридцать человеческих лет. Судя по ощущениям, неплохо сохранившееся, если не считать текущих повреждений: минимум два перелома рёбер, вероятно, трещина, сильные ушибы мягких тканей на торсе и ногах, сотрясение мозга разной степени красоты. Мышечный тонус слабый. Ресурс истощён хроническим стрессом и недосыпом. Вывод: сосуд хрупкий, требует немедленного восстановления и последующей прокачки. Срочно нужна энергия.

Что с памятью?.Хаос. Не структурированные воспоминания, а клочья. Вспышки. Крик мужского голоса. Боль, приглушённая алкоголем в дыхании нападающего. Детский плач за стеной. Ощущение беспомощности, острейшего, животного страха. Мое новое имя Савельева Анна. Ещё одно имя – Вадим Савельев, Савва. Муж. И чувство к нему – леденящий, парализующий ужас, перемешанный с какой-то больной, искажённой привязанностью. «Он же любит, он просто вспыльчивый…» – эхом звучала глупая, рабская мысль.

Я мысленно сморщилась. Какая жалкая, какая отвратительная психология. Это существо позволило не просто бить себя – оно позволило сломать себе волю. Добровольно надела ошейник.

Но тут же, из другой клочкастой памяти, всплыло другое лицо. Девочка. Большие, испуганные глаза, Варя. И к этому чувство было чистым, острым, как стекло. Любовь, замешанная на всепоглощающем страхе за неё. Желание спрятать, защитить, унести. И полное бессилие это сделать. Замечательно, теперь у меня еще и дочь имеется.

Вот это я могла понять. Инстинкт защиты потомства – один из древнейших. Он был и у драконов, и у фей, и у самых примитивных тварей болот Эмбиона. В нём была честь.

Значит, не всё в этой Анне было гнилым. Была здоровая, здравая часть. Та, что отвечала за ребёнка. Её можно было уважать. Ну, или хотя бы не презирать так откровенно.

Я снова открыла глаза, сканируя комнату уже с конкретными целями. Дверь, вероятно, замок элементарный, но в текущем состоянии пытаться встать глупо. Окно одно, большое, но, судя по отражению, это не первый этаж. На тумбочке рядом лежали странные предметы: маленький чёрный прямоугольник (телефон, подсказала чужая память), пачка бумажных салфеток, пластмассовый стаканчик. На стене панель с кнопкой. «Вызов медсестры».

Мир был… тихим. Ошеломляюще тихим для моего восприятия. Ни шепота лей-линий, ни гулкого фона магии, исходящей от живых существ, ни даже намёка на эфирные вибрации заклинаний. Мёртвая зона. Технократическая пустыня. Как в тех антимагических тюрьмах, что строили гномы. Только масштаб – целый мир.

Отчаяние? Нет. Раздражение – да. Но отчаяние – роскошь, которую я не могла себе позволить. Правила выживания универсальны. Шаг первый, оценить угрозу и найти безопасное место. Я была явно в месте, предназначенном для исцеления. Угроза здесь должна быть минимальна. Значит, можно было сосредоточиться на шаге номер два, восстановить базовые функции и собрать информацию.

Я попыталась пошевелить пальцами рук, потом ног. Работало, но со скрипом, и болью. Дыхание было поверхностным – мешали поврежденные рёбра. Я заставила себя дышать глубже, через боль, растягивая диафрагму. Кислород нужен мозгу. Мозг – главный инструмент.

Потом я обратилась внутрь. К той самой тонкой, дрожащей ниточке. Конечно это была не магия Эмбиона. Это было что-то… примитивнее, грубее. Как разница между алмазной гранью и обломком кремня. Но огонь высечь можно и кремнем.

Я не пыталась сделать что-то грандиозное. Просто направила слабый импульс внимания на область самой острой боли – в бок. Не чтобы исцелить, а чтобы хоть немного ее ослабить. Создать крошечную зону контроля в этом море хаоса.

Ниточка дрогнула, истончилась, но послушалась. Боль в боку не исчезла, но отступила на полшага, позволила дышать чуть свободнее. Успех. Мизерный, но осязаемый. В мозг, наконец, хлынула хоть капля эндорфинов, не связанных с паникой.

Именно в этот момент дверь открылась.

Вошел мужчина. Он был одет в дорогую, но кричащую одежду: малиновую рубашку навыпуск, брюки со стрелками, туфли с неестественно острыми носами. Черты лица мужчины были правильные. Однако, красивые черты, казались испорченными холодной, пустой жестокостью в глазах и лёгкой отёчностью, говорящей о системных излишествах. Он излучал волну агрессии, дешёвого парфюма (что-то с бергамотом и слишком много мускуса) и удовлетворения. Глубокого, животного удовлетворения от хорошо проделанной работы.

Память Анны сожгли дотла адреналиновым всполохом. Вадим – Савва. Муж. Опасность. Боль.

Он подошёл к койке, бегло, без интереса оглядев меня сверху донизу. Взгляд был как у мясника, оценивающего тушу на рынке.

– Ну что, ангел мой, очухалась? – голос у него был бархатистый, специально поставленный. Им он, наверное, отдавал приказы и говорил сладкие слова перед тем, как ударить.

Я не ответила. Просто смотрела. Впитывала и анализировала. Его поза, его микродвижения, расширение зрачков. Угроза среднего уровня. Опасен в рамках примитивной физической конфронтации. Сейчас, в этом теле, он мог меня убить голыми руками. Но его разум предсказуем, примитивен, управляем базовыми инстинктами: гнев, жажда власти, похоть, тщеславие. С таким работать – одно удовольствие. Когда будут силы.

– Игнорируешь? – он наклонился, упираясь руками в поручни кровати. От него пахло теперь ещё и кофе. – Это зря. Врачи говорят, ничего серьёзного. Ребра, синяки. Отлежишься недельку дома, и будешь как новенькая.

Он произнёс это с такой… бытовой непринуждённостью. Как будто говорил о починке мебели.

– Домой… – я намеренно сделала голос слабым, хриплым, под стать телу. Просто чтобы проверить реакцию. И чтобы замаскировать полное отсутствие в нём страха или подобострастия.

– Ну конечно, домой. Где же ещё? – он улыбнулся. Улыбка была ледяной. – Тут тебе не курорт. Да и… нам с тобой нужно серьёзно поговорить. Насчёт твоего поведения.

«Поведения». Всплыл обрывок: я (она, Анна) в каком-то заведении (кафе – подсказывала память прошлой владелицы тела). Разговор с подругой. Смех. Затем – его, Саввы, машина у тротуара. Его лицо за стеклом. И потом уже дома…

– Я… не понимаю, – сказала я, опуская взгляд. Классическая поза покорности. Пусть думает, что его овца всё ещё на месте.

– А я помогу понять, – он понизил голос до интимного, ядовитого шёпота. – Ты моя жена. Ты сидишь дома, воспитываешь дочь, встречаешь меня с работы. Ты не ходишь по кабакам, не болтаешь с всякой швалью и уж тем более не смеёшься на всю улицу с кем попало. Поняла? Ты выставляешь меня дураком. А я дураком не бываю.

Он провёл пальцем по моей щеке, чуть выше огромного синяка. Жест выглядел почти нежным, если бы не сила, с которой он вдавил ноготь в кожу.

– Дома закончим разговор. Как следует. Чтобы на будущее было понятно. Отдохни, собирайся. Охрана поможет.

Он выпрямился, ещё раз окинул меня тем же безжизненным взглядом, развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним.

В палате воцарилась тишина, нарушаемая только писком аппаратов.

Вот и первая полевая разведка завершена. Угроза идентифицирована, локализована и озвучила свои намерения. Примитивные, прямолинейные. «Дома закончим разговор». Кодовая фраза для продолжения физического насилия.

Во мне, Эразии Дрониктон, Верховной Ведьме, чьё слово заставляло трепетать королей, не было страха. Была лишь холодная, кристальная ярость. Какой-то… бандит. Контролёр притонов и контрабандных маршрутов (ещё один обрывок памяти). Мелкий хищник в своём мелком болоте. Осмелился угрожать мне.

Я посмотрела на свою руку – бледную, с синими прожилками вен, со следами старых и новых кровоподтёков. Хрупкую и слабую.

– Нет, – прошептала я тихо, но твёрдо. Голос всё ещё был хриплым, но в нём появилась сталь. – У меня не будет мужа.

Девиз на ближайшее время был ясен: Выжить. Восстановиться. Вернуться.

Пункт «Вернуться» пока висел в воздухе. Непонятно как, непонятно куда. И, что самое любопытное, желание немедленно сбежать из этого жалкого, безмагичного мира куда-то поугасло. Появилось другое, более острое, более злое желание.

Обустроиться здесь. В этом «доме». Оценить ресурсы. Восстановить силы. А потом… потом посмотреть на лицо этого Саввы, когда он поймёт, с кем всё это время имел дело. Это будет достойное зрелище. Не эпичная битва с драконом, конечно, но как небольшая, ироничная интерлюдия перед основным действием – сойти с ума, сойдёт.

Я снова закрыла глаза, на этот раз не от бессилия, а для концентрации. Игнорируя боль, я начала методично, слой за слоем, исследовать новое тело. Каждый мускул, каждое сухожилие, каждый шрам – как на карте. Нужно было понять его ограничения и его, пусть и скудные, но возможности. Одновременно я копала глубже в память Анны. Не в эмоции, а в факты. Адреса, имена, распорядок дня, расположение комнат в доме, привычки «мужа». Всё, что могло стать оружием или, на худой конец, инструментом.

А ещё я прислушивалась к той ниточке внутри. К искре. Её нужно было раздуть в пламя. Любой ценой. И у меня уже начинал формироваться план, от которого моё прежнее, гордое «я» могло бы содрогнуться. Но гордость – плохой советчик, когда ты лежишь сломанной куклой в мире, где твоя титульная власть ничего не стоит.

Здесь нужна была другая власть. Сила, деньги, влияние. Или просто старомодный, неотразимый ужас.

«Ну что ж, Савва, – подумала я, чувствуя, как в уголках губ, несмотря на боль, зарождается что-то вроде улыбки. – Ты хотел серьёзного разговора? Договорились. Он будет. Самый серьёзный разговор в твоей никчемной жизни. И он же последний».

Еще один момент, по которому я приняла решение, это терпеть неудобства ниже своего достоинства. Значит, нужно начинать действовать. С самого малого. Я медленно, преодолевая протест каждой мышцы, потянулась к панели вызова. И нажала кнопку.

Глава 2

Меня выписали через три дня. Три дня томительного бездействия, за которые я превратилась в прилежного ученика. Моими учебниками были прямоугольник на стене, который показывал цветные картинки и изображения, как я узнала это был телевизор. Он транслировал мир, в котором я оказалась. Мне казалось все супер странным и немного пугающим. Болтовня лекарей за дверью, здесь их называли врачами и медсестрами, и тот самый чёрный прямоугольник – «смартфон». Он же стал моим первым магическим кристаллом этого мира, хранящим бездну информации. Правда, доступ к нему был ограничен. «Для твоего же спокойствия, ангел», – сказал Савва, забирая его у меня из рук после первого же моего осторожного тыкания. Зато он оставил в палате «умную колонку», и назвал ее Алисой, заявив, что с ее помощью я могу слушать свои любимые «песенки». Видимо, считал ее безопасной. Так как я не знала, как ей управлять, позвала медсестру и спросила у нее. Все оказалась проще некуда, нужно было обратиться к ней по имени и задать любой вопрос.

О, какая ошибка.

«Алиса, расскажи про мир, в котором я живу?»

«Алиса, расскажи основные законы страны?»

«Алиса, объясни базовые принципы экономики. Кратко».

«Алиса, включи новости. Местные».

«Алиса, что бывает за убийство мужа?»

Голос из колонки был терпеливым, всезнающим и лишённым всякой эмоциональности. Идеальный собеседник. К третьему дню я уже имела общее, крайне неприглядное представление о мире, в который угодила. Технократия высшей пробы. Магия заменена сложными, но примитивными (с моей точки зрения) механизмами. Власть в руках тех, у кого больше зелёных бумажек или металлических кружочков. Законы были любопытны. Они существовали, их пытались исполнять, но под ними, как подо льдом, бушевала тёмная, грязная река криминала, где царили свои, более простые законы. Закон силы, страха и денег. В этом, по крайней мере, было что-то родное.

Меня забрали два бесчувственных бугая в спортивных костюмах – «охрана». Когда я одетая в переданный охраной мужа спортивный костюм вышла из палаты, они взяли меня под локти, почти понесли к лифту, потом – через стеклянные двери на улицу. И я впервые увидела мир Анны.

Первое впечатление –шум. Грохот адский, неумолчный, сотрясающий самое нутро. Я невольно вздрогнула, когда мимо, плюясь чёрным дымом, пронеслась огромная, разноцветная штуковина. На колёсах. «Грузовик», – беспристрастно сообщила память Анны. За ним – десятки других, поменьше. «Автомобили». Они заполняли пространство, двигались по твёрдому серому полю («асфальт»), пахли гарью и чем-то едким. Небо было грязно-серым, низким, будто приплюснутым смогом. Воздух обжигал лёгкие не магией, а химической грязью.

«Эдем, – подумала я с плохо скрываемой иронией, глядя на вывеску клиники. – Очень похоже. Особенно на серную составляющую».

Меня погрузили в длинную чёрную «машину» с тёмными стёклами. Внутри пахло кожей и тем же дешёвым химозным запахом, что и от Саввы. Я молча уселась, поглощая вид из окна. Дома-коробки, устремлённые ввысь. Мерцающие рекламные панно с улыбающимися лицами. Люди, снующие, как потревоженные муравьи, уткнувшись в маленькие экраны в руках. Никакой природной магии. Только сконцентрированная, выхолощенная энергия электричества, текущая по проводам. Мёртвый мир. Красивый в своей чудовищной, механистичной эффективности, но бездушный.