Лица тех, кто держал, были размыты, неразличимы. Только силуэты в свете маячков. А она все смотрела на ту маленькую руку, безжизненную, страшную в своей неподвижности, и понимала, что ничего уже не изменить. Никогда.
– София...
Елена проснулась.
Темнота. Та же самая темнота, что и во сне, но теперь это была полярная ночь за окнами ее квартиры. Она сидела на диване, вся мокрая от пота, сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись. Дыхание сбилось, приходилось делать усилие, чтобы вдохнуть.
– Твою мать, – выплюнула она в пустоту.
Сон. Всего лишь сон. Который снится уже третий год почти каждую ночь.
Елена провела рукой по лицу, смахивая влагу – пот или слезы, уже не различить. В квартире было тихо. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды вечной ночи.
Она повернула голову к журнальному столику. Там, в беспорядке, были разбросаны бумаги из досье, которые дал Анисимов на Федора Кравцова. Фотографии, протоколы, схемы. Рядом стояла початая бутылка виски – ее вечная спутница, без которой она уже не могла уснуть. Третья за эту неделю. Или четвертая? Она сбилась со счета.
Рядом с бутылкой – фотография в рамке. Она, Олег и маленькая София. Три года назад. Тогда еще можно было улыбаться по-настоящему. Тогда еще был смысл просыпаться по утрам.
Елена смотрела на фотографию долго, очень долго. Потом перевела взгляд на бутылку, взяла ее, сделала глоток прямо из горлышка. Обжигающая жидкость потекла по пищеводу, на секунду заглушая боль.
– Простите меня, – прошептала она в темноту. – Простите...
Три года. Три года с тех пор, как Олег вез Софию домой. Простая поездка, обычная трасса. И водитель фуры, который уснул за рулем. Он выжил, кстати. Отделался переломом и легкой травмой головы. А Олег и четырехлетняя София погибли сразу.
Елена была на работе. Гонялась за очередным преступником, ловила какого-то наркодилера. Когда ей позвонили, она уже знала. Женское сердце чувствует такие вещи за секунду до того, как трубка коснется уха.
После похорон она не могла оставаться на юге. Все здесь напоминало о прошлом, которого не вернуть: дом, улицы, парк, где они гуляли втроем. Она запросила перевод на Север, в Мончегорск, в полярную ночь. В темноту, которая съедает изнутри каждый день. Здесь нет солнца, нет ярких красок, нет воспоминаний. Только тьма, холод и работа.
Работа, которая стала единственным смыслом.
Елена посмотрела на часы. 7:00 утра. В полярную ночь это ничем не отличалось от семи вечера, все та же темень за окном. Но организм уже привык: пора вставать.
Она поднялась с дивана, пошатнулась, виски давало о себе знать. Пошла в ванную, включила душ. Горячая вода обжигала кожу, смывала пот и остатки сна, но не могла смыть боль. Она въелась в кожу, в кости, в самую суть. Три года, а легче не становилось. Наверное, уже и не станет никогда.
Елена оделась, собрала разбросанные бумаги в папку, убрала бутылку в бар. Машинально, на автомате. Тело жило, выполняло привычные действия, а мысли были где-то далеко. Или нигде.
Ее рабочее место пока подождет. Сначала зашла к начальнику.
Анисимов сидел в своем кабинете, как всегда, откинувшись в кресле и сложив руки на животе. При виде Елены он чуть приподнял брови.
– Маркова? Рано ты сегодня. Что стряслось?
Елена положила на стол перед ним папку с досье Кравцова.
– Павел Петрович, расскажите мне о нем.
Анисимов посмотрел на папку, потом на Елену:
– А что случилось? Он чем-то насолил?
– Нет. – Елена села на стул напротив. – Просто... я должна понимать, с кем работаю. В досье все формально: родился, учился, служил, дела. Про то дело, из-за которого он уехал, тоже пара строк. Девушку убили, мужа не дожали, дело закрыли. Он после этого перевелся в Москву. Я хочу знать, что он за человек. Сейчас. Спустя двадцать лет.
Анисимов хмыкнул, взял папку, пролистал, хотя явно знал содержимое наизусть.
– Хочешь понять Кравцова? – Он закрыл папку, отложил в сторону. – Чтобы его понять, Лена, с ним нужно работать. Хотя бы неделю. Но я тебе скажу, что знаю.
Он откинулся в кресле, посмотрел в потолок, будто собирался с мыслями.
– Я с ним давно не работал, но поспрашивал у людей. В Москве его знают. Говорят, за двадцать лет он стал... как бы это сказать... замкнутым. Профессионал высочайшего класса, это да. Маньяков чует за версту, профайлинг у него на уровне ясновидения. Но при этом – одиночка. Семьи нет, друзей почти нет, только работа. В Москве его прозвали «Призраком», потому что он появляется внезапно, делает дело и исчезает. Никто не знает, где он живет, есть ли у него кто-то. Коллеги его уважают, но близко к себе никого не подпускает. Говорят, с ним трудно. Он требует полной отдачи, не прощает ошибок, но и себя не жалеет. Если надо – будет сутками сидеть над бумагами, не есть, не спать, пока не докопается до истины.
Анисимов перевел взгляд на Елену:
– Еще говорят, что он до сих пор носит в себе то дело. Про девушку. Что оно его сломало тогда, и с тех пор он собирает себя по кусочкам, собирает и никак не может собрать полностью. Поэтому и берется за самые сложные случаи. Ищет справедливость для других, потому что для себя найти не смог.
Он помолчал, потом добавил:
– Так что вы с ним, Маркова, в каком-то смысле похожи. Оба потеряли что-то важное. Только ты прячешься в виски, а он – в работе.
Елена дернулась, но смолчала.
– Ладно, – Анисимов посерьезнел. – Как продвигается расследование?
Елена вздохнула, убрала досье Кравцова обратно в сумку.
– Застряли. Тело не нашли, следы ведут к старой дороге, где убийца пересел на снегоход. А там – сеть троп на десятки километров. Вездеходы уже прочесали несколько направлений, но это как иголку в стоге сена искать. Кравцов уверен, что убийца местный, хорошо знает лес, но пока это только теория.
– Значит, работайте, – Анисимов постучал пальцем по столу. – И не теряйте времени. Чем дольше копаетесь, тем меньше шансов найти этого ублюдка.
– Я не знаю, где сейчас Кравцов, – призналась Елена. – Звонила – трубку не берет. Может, спит еще, может, занят.
Анисимов усмехнулся:
– А ты на кладбище съезди. Он предупредил, что заедет туда перед работой. К одной могиле. Старой. Двадцатилетней давности. Патрульные подкинут, если попросишь.
Елена кивнула, поднялась:
– Спасибо, Павел Петрович.
– Работай, Маркова. И... – он запнулся, – будь осторожна. И не только с маньяком.
Она поняла, что он имел в виду. Кивнула и вышла.
В коридоре остановилась на секунду, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Двадцать лет. Он носит это в себе двадцать лет. А она – три. И если он до сих пор не собрал себя за двадцать лет, то у нее вообще нет шансов.
– Ладно, – сказала она вслух и пошла к выходу. – Кладбище, так кладбище.
Патрульная машина уже ждала у входа. Елена села, назвала адрес. И они поехали в темноту полярной ночи – туда, где среди могил стоял человек, так похожий на нее своей болью.
ГЛАВА 11
Утро в полярную ночь – понятие растяжимое. За окнами внедорожника Кирилла было все так же темно, хоть часы показывали уже десять. Катя сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в сумку с ружьем, которую для пущего спокойствия достали из багажника, и смотрела, как за стеклом проплывают редкие огни города, сменяясь бесконечной стеной леса.
Дорога к заповеднику была пустынной, но чем ближе они подъезжали, тем чаще стали попадаться встречные машины – патрульные, полицейские внедорожники, даже пара военных «Уралов». Мимо проскочил микроавтобус с логотипом какого-то федерального канала.
– Журнашлюхи, – хмуро бросил Кирилл. – Слетелись, как мухи на мед.
Катя хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вынырнула патрульная машина с включенной мигалкой. Кирилл выругался сквозь зубы, сбросил скорость и прижался к обочине. Машина остановилась рядом, из нее вышел полицейский в теплой куртке, подошел к водительской двери.
Кирилл опустил стекло, постарался изобразить спокойную улыбку.
– Доброе утро, – кивнул полицейский, вглядываясь в салон. Фонариком скользнул по лицам, осветил заднее сиденье. – Куда направляетесь?
– В заповедник, – Кирилл говорил ровно, без запинки. – Тропы проверить. Батя мой, Поляков, туристической конторой владеет, "Полярный ветер". Слыхали, небось? Попросил глянуть, в каком состоянии тропа Викингов и еще пара маршрутов. После этого убийства туры повально отменяют, но технику-то обслуживать надо.
Полицейский хмыкнул, посветил на логотип на дверце машины.
– А, Поляковы, – узнал он. – Знаю вашу контору. Ну, мужик ты взрослый, сам понимаешь: сейчас в лесу неспокойно. Мы тут прочесываем все вокруг, тело-то так и нашли. Впрочем, как и убийцу. Так что, будьте осторожны!
– Да мы по главным тропам, – заверил Кирилл. – Только глянем и назад.
Полицейский кивнул, махнул рукой, разрешая ехать.
Катя выдохнула, когда патрульная машина скрылась за поворотом. Руки ее дрожали, она все это время сжимала сумку, боясь, что полицейский попросит открыть.
– Пронесло, – выдохнула она.
– Ага, – Кирилл снова вырулил на дорогу. – Но я бы не расслаблялся. Тут теперь каждый куст под присмотром.
До парковки у входа в заповедник добрались без приключений. Машину оставили на стоянке, заваленной снегом, достали вещи и выдвинулись по маршруту. Сумку с ружьем Кирилл взвалил на себя, Катя несла термос и карту.
Лес встретил их тишиной. Густой, непроглядный, он стоял стеной, и даже свет мощных фонарей вырывал из темноты только ближайшие стволы.
Они шли молча, проваливаясь в снег, огибая замерзшие валуны и поваленные деревья. Катя чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Здесь, в этом лесу, погибла Ира. Здесь она сделала последний вдох, здесь ее настиг тот, в чьих жилах текла не кровь, а древняя, темная вера.
– Страшно подумать, – не выдержала Катя, – что Егор должен был увидеть здесь северное сияние, красоту эту, а увидел смерть.
Кирилл шел впереди, раздвигая ветки.
– Егор справится, – ответил он не оборачиваясь. – Пацан нормальный, переживет.
– Ты так уверен?
– Я его знаю. Он не из тех, кто ломается, – Кирилл остановился, давая ей поравняться. – Ты сама видела: в СИЗО три дня просидел, а вышел – уже молодцом. Да, трясет его, да, боится. Но он борется.
Катя промолчала. Внутри все еще теплилась злость на Кирилла за то, что бросил Иру тогда, два года назад. За то, что вернулся и снова разбередил старую рану. За то, что Ира погибла, а он жив и идет сейчас рядом с ней по лесу, разглагольствуя, будто ничего и не произошло.
– Слушай, – спросила она, чтобы заполнить молчание, – а почему ты тогда уехал? Ну, правда. Иру бросил, даже не попрощался. Что случилось?
Кирилл замедлил шаг, потом остановился совсем. Повернулся к ней, и в свете фонаря Катя увидела, что лицо его изменилось, пропала обычная самоуверенность, осталась только усталость.
– Долгая история, – сказал он глухо.
– А мы никуда не торопимся.
Кирилл вздохнул, оперся спиной на ствол старой сосны, уставился куда-то в темноту.
– Понимаешь, я телок клеить умею, – Катя закатила глаза, но он продолжил. – Да, знаю, пафосно звучит. Но это факт. Я всегда знал, что впарить, как подкатить, когда ускориться, когда тормознуть. Со всеми прокатывало. Кроме нее.
– Кроме Иры?
– Кроме Иры, – Кирилл помолчал. – Она на меня действовала как-то... не так. Я с ней не играл. Не мог. И это меня пугало.
Катя молчала, давая ему выговориться.
– Я понял, что если останусь, то... не уеду. Вообще. Она имела надо мной власть, реальную. Я боялся, что осяду в этом городе, как батя... А я не нагулялся, мне хотелось свободы, Москвы, всего этого... – он махнул рукой в сторону, где, по его мнению, находилась столица. – И в тот вечер мы поругались именно из-за этого. Она хотела, чтобы я остался. А я взбрыкнул, наговорил ей гадостей... – Кирилл сжал челюсть. – Если бы я продолжил с ней тереть, я бы точно не уехал. А уехать я должен был. Для себя. Для своего будущего.
Катя долго смотрела на него, потом тихо сказала:
– Ира только тебя и любила. Всех остальных она бросала максимум через две недели, потому что не могла полюбить. Ты для нее был единственным.
Кирилл отвернулся, сглотнул.
– Я знаю, – еле слышно ответил он.
– Если бы ты мог изменить что-то в тот вечер... ты бы изменил?
Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент где-то впереди, за деревьями, мелькнул свет фар. Гул мотора приближался. Кирилл схватил Катю за руку и рванул в сторону, за толстые стволы.
Они прижались к деревьям, затаив дыхание. Мимо, по тропе, проехал патрульный вездеход, его фары шарили по сторонам, выхватывая из темноты стволы и сугробы. Проехав метров пятьдесят, машина остановилась, из нее вышел полицейский, посветил фонарем в лес. Катя вжалась в дерево, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Но патрульный, видимо, ничего не заметил, забрался обратно, и вездеход уехал дальше.
– Твою мать, – выдохнул Кирилл, когда шум стих. – Еще немного и попались бы.
– Он нас не видел? – прошептала Катя.
– Не должен был, – Кирилл выглянул из-за дерева. – Погнали, надо шустрее.
Они двинулись дальше, но через несколько минут Кирилл остановился и поднял руку. Впереди, сквозь поредевший лес, виднелся просвет. Тот самый перекресток.
Катя замерла. Она узнала это место по фотографиям, которые мелькали в новостях. Снег здесь был утоптан, исчеркан следами полицейских машин, но все равно – это было то самое место.
– Здесь, – прошептала Катя. – Здесь это случилось.
Она сделала шаг вперед, оглядываясь. В голове крутились вопросы: где стоял Мяндаш, откуда он вышел, где была Ира, когда он ее одурманил? Катя пыталась представить, восстановить картину, но перед глазами стояло только одно – лицо подруги, ее смех, ее улыбка.
Слезы потекли по щекам сами собой, замерзая на морозе.
– Кирилл, – позвала она дрогнувшим голосом. – Здесь Мяндаш убил ее.
Кирилл подошел, положил руку ей на плечо.
– Не раскисай, – сказал он жестко, но в голосе слышалась боль. – Мы сюда не слезы лить приперлись, а чтобы найти следы. Надо искать дальше, пока полицейские не накрыли.
Он снова взял фонарь, посветил вокруг. И вдруг замер:
– Смотри.
На снегу, чуть в стороне от протоптанной полицейскими тропы, виднелась цепочка следов. Не свежих, уже припорошенных, но все еще различимых. Они уходили вглубь леса, туда, куда, судя по всему, не дошли патрульные.
– Туда? – выдохнула Катя.
– Пошли.
Они двинулись по следам, стараясь ступать рядом, чтобы не затоптать улики. Лес становился гуще, темнее, ветки цеплялись за одежду, ноги проваливались в сугробы. Минут через двадцать они вышли к той самой старой дороге, которую накануне уже нашла команда Федора.
Кирилл достал карту, сделал пометку, сфотографировал координаты.
– Вот здесь он видимо пересел на снегоход, – проговорил он. – Видишь едва оставшиеся от него следы? Дальше – тропы на десятки километров. Полиция уже все прочесала, но ничего не нашла.
Катя огляделась. Везде были следы вездеходов, протоптанные патрульными тропы, ограждения вдоль нетронутых следов от снегохода убийцы.
– Поэтому их тут столько, – поняла она. – Они ищут тело. Везде, где только можно.
– И явно еще не нашли, – Кирилл спрятал карту. – Потому что этот гад слишком хорошо знает лес.
– Что теперь? – спросила Катя.
Кирилл задумался, глядя на карту. Но в этот момент из-за поворота дороги вынырнул свет фар. Патрульный вездеход. И он двигался прямо на них.
– Бежим! – крикнул Кирилл.
Они рванули в лес, проваливаясь в сугробы, цепляясь за ветки, не разбирая дороги. Сзади заорала сирена, луч прожектора шарил по деревьям, выхватывая стволы.
– Стойте! Полиция! – заорал мегафон.
Но Кирилл и Катя не останавливались. Они бежали, пока хватало сил, петляя между деревьями, пока шум не стих за спиной.
Когда они наконец остановились, легкие горели огнем, а ноги дрожали.
– Ушли, – выдохнул Кирилл, согнувшись пополам. – Чудом ушли.
Катя прислонилась к дереву, пытаясь отдышаться.
– И куда теперь? – спросила она снова.
Кирилл посмотрел на нее, потом на карту, потом в ту сторону, где осталась дорога.
– Сваливаем, – сказал он. – На сегодня хватит. Надо обдумать, где искать дальше. Иначе нас либо полиция сцапает, либо этот псих найдет раньше.
Они пошли обратно, обходя патрули, прячась за деревьями. В голове Кати крутилась только одна мысль: где-то здесь, в этой бесконечной темноте, лежит тело Иры. И они должны его найти. Иначе она никогда себе этого не простит.
ГЛАВА 12
Городское кладбище Мончегорска раскинулось на пригорке за восточной окраиной. В полярную ночь оно особенно жуткое – редкие фонари не могут пробить тьму, кресты и памятники выступают из темноты неожиданно, будто стражи, застигнутые врасплох светом. Снег лежит ровным покрывалом, скрывая границы между миром живых и мертвых.
Федор Кравцов стоял у ограды старого участка. В руках он держал букет – скромные белые хризантемы, единственные цветы, которые можно было найти в городе в это время года. Перед ним была могила. Чугунная ограда, гранитный памятник, фотография молодой женщины с датами жизни: 1971–1996. Двадцать лет назад. Ровно двадцать.
Он не слышал шагов за спиной, слишком погруженный в свои мысли. Но когда раздался голос, не удивился.
– Красивая была, – тихо сказала Маркова, останавливаясь рядом.
Федор не обернулся. Только кивнул.
– Очень.
Маркова смотрела на дату смерти, потом перевела взгляд на Федора. Он выглядел иначе, чем в кабинете или на месте преступления. Здесь, на кладбище, в свете редких фонарей, он казался старше, уязвимее. Человек, а не следователь.
– Из-за нее тогда уехал? – спросила Елена без обиняков.
Федор усмехнулся – горько, без веселья. Поправил цветы в ограде, выпрямился.
– Ты явно знаешь про меня больше, чем я думал.
– Прости, – Маркова не извинялась, просто констатировала. – Я покопалась в твоем личном деле. А потом и у Анисимова спросила. Хотела понимать, с кем предстоит работать.
– И что поняла?
– Что ты здесь не просто так. Что это дело для тебя... личное.
Федор долго молчал, глядя на фотографию. Потом заговорил глухо, будто каждое слово давалось с трудом:
– Я тогда был молодым. Зеленым совсем. Только-только в уголовном розыске. А она... – он запнулся, сглотнул. – Она была хорошая. Добрая. Ничего плохого никому не сделала. А муж оказался козлом. Ревнивым, жестоким. И я... я не смог. Не дожал. Улик не хватило, алиби у него было железное, свидетели клялись, что он дома был. Дело закрыли. А через пять лет он помер – инсульт, в пятьдесят лет. И уже после смерти выяснилось, что это он. Соседка, старуха, призналась, что видела его в ту ночь, но боялась говорить. А когда он умер – рассказала.
Он замолчал. Маркова ждала.
– Ты ее любил? – спросила она прямо.
Федор дернулся, но тут же взял себя в руки. Повернулся к ней, и лицо его стало прежним – спокойным, собранным.
– Это было давно. – Он сменил тему без перехода: – Ты что-то узнала про символ?
Маркова поняла, что лезть дальше не стоит. Достала телефон, открыла фотографии.
– Кое-что нашла. В музее смотрела, в интернете рыла. Этот знак с перевернутой спиралью и треугольником в центре, действительно саамский. У них такие использовались в жертвенных ритуалах. Но вот что интересно, что по-настоящему разбираются в этом только старики. В общине. Я думаю, нам нужно съездить к саамам. Сами они лучше расскажут, что это значит и зачем его могли нанести кровью на дерево.
Федор кивнул.
– Согласен. Но сначала заедем в участок. У меня есть поручение для Волкова. – Он бросил последний взгляд на могилу. – Поехали.
Они вышли с кладбища под низким, тяжелым небом. Где-то там, за тучами, сейчас плясало сияние, но его не было видно. Только тьма, холод и тишина – вечные спутники полярной ночи. Федор сел за руль, завел мотор. Маркова молча устроилась рядом. По дороге в участок никто не говорил, каждый думал о своем.
Участок гудел, как растревоженный улей. Еще на подходе Федор увидел толпу – журналисты с камерами, диктофонами, блокнотами толпились у входа, пытаясь прорваться внутрь. Местные, областные, парочка даже федеральных. Убийство в заповеднике, да еще с таким жутким ритуалом, привлекло внимание всей страны.
– Твою мать, – выдохнула Маркова. – Как они пронюхали?
– Всегда пронюхивают, – Федор уже пробивался сквозь толпу, работая локтями. – Простите, граждане журналисты, работа полиции, никаких комментариев, все позже...
Двое патрульных помогли им прорваться, оттесняя особо настойчивых. Внутри было не легче: телефонные звонки, беготня, начальство требовало отчетов. Волков сидел за своим столом, уткнувшись в бумаги, и вид у него был убитый.
– Что у тебя? – Федор подошел, скидывая куртку.
Волков поднял красные от недосыпа глаза:
– Отчеты криминалистов. И... ничего. Без тела информации – кот наплакал. Оперативники прочесали уже пять троп в округе, все подходы к перекрестку, где это случилось. Ноль. Снег все скрыл, а если что и осталось – убийца слишком хорошо заметает следы. – Он швырнул папку на стол. – Мы даже не знаем, кого ищем.
– Я знаю, – твердо сказал Федор.
Он подошел к большой доске, на которой висели фотографии с места преступления, схемы, карты. Снял одну из них, прикрепил в центр то, что принес с собой – набросок, сделанный криминалистом-художником со слов Егора. Человек-олень. Рога, шкуры, глаза, горящие красным.
Маркова и Волков подошли ближе, глядя на рисунок. Жуткое зрелище! Даже на бумаге это существо внушало страх.
– Слушайте меня внимательно, – Федор обвел их взглядом. – То, что я скажу, останется между нами. Это профайлинг, и я редко ошибаюсь.
Он ткнул пальцем в рисунок:
– Наш убийца – мужчина. От 35 до 50 лет. Физически сильный, выносливый. Чтобы надеть этот костюм из шкур, с рогами на голове, и при этом двигаться бесшумно, быстро, точно – нужна не просто сила, а тренированность. Он явно охотник. Или был им. Знает лес, как свои пять пальцев, все тропы, все ловушки.
Федор начал ходить вдоль доски, чеканя слова:
– Убивает хладнокровно. Без паники, без спешки. Обезглавил жертву одним движением – это не случайность, это навык. Он делал это раньше. Много раз. И явно не боится, что его поймают. Почему? Потому что уверен в своей безнаказанности. Потому что знает: в полярной ночи, в этом лесу, он хозяин. А мы – гости.
Он остановился, повернулся к ним:
– И главное. Это не первая его жертва. Он явно делал это раньше. Возможно, много лет. Обратите внимание на символ – он ритуальный. Такие вещи не приходят спонтанно. Он или одержим идеей, или верит, что исполняет некую миссию. И каждый раз, когда убивает, он совершенствуется. Убить сложно. Убить в тяжелом костюме из шкур, с рогами на голове, которые ограничивают обзор и создают шум – еще сложнее. А не оставить следов, улик, свидетелей – это уровень мастера. Настоящего мастера смерти.
Маркова и Волков молчали, переваривая.
– Женя, – Федор повернулся к Волкову, – пока мы съездим к саамам, у тебя будет задание. Срочное.
– Какое?
– Подними все архивы. Все дела о пропавших без вести за последние двадцать лет. Особенно женщины от восемнадцати до тридцати. И не только из Мончегорска – вся область. Заповедник, тропы, туристы. Все, что найдешь.
Волков присвистнул:
– Двадцать лет? Это ж сколько бумаги...
– Работай, – отрезал Федор. – Мы скоро вернемся.
Федор и Маркова покинули кабинет, оставляя Волкова в полном смятении. Он хмуро посмотрел перед собой, после чего снял трубку стационарного телефона и сделал звонок.
ГЛАВА 13
Дорога до саамской общины заняла около часа. Заснеженная трасса, редкие огни фонарей, и снова тьма – бесконечная, давящая. Федор вел машину молча, Маркова листала свои заметки, но мысли ее были далеко. Полярная ночь давила на психику, стирала границы между днем и ночью, между реальностью и сном. Елена поймала себя на том, что уже в третий раз перечитывает одну и ту же строку, не в силах вникнуть в смысл.
– Скоро будем, – сказал Федор, сворачивая с основной трассы на укатанную грунтовку.
Лес расступился, открывая небольшую деревню. Несколько деревянных домов, пара традиционных кувакс – конических шалашей, крытых шкурами и брезентом, заснеженные нарты у заборов. Но тишина стояла неестественная. Ни собак, ни людей, ни дыма из труб.
Федор заглушил мотор. Тишина стала абсолютной, только ветер едва слышно посвистывал в голых ветвях берез.
– Где все? – Маркова вышла из машины, оглядываясь.
Они обошли несколько домов – пусто. В одном горела свеча, на столе стояла недоеденная еда, но людей не было. Будто сгинули все разом.
