Сияние

Они вышли на перекресток троп, засыпанный слоем снега. Расходящиеся в четыре стороны ровные линии едва угадывались под белой пеленой.

Федор остановился, внутренне поежился. Даже спустя дни это место все еще будто дышало злом. Аж мурашки побежали по коже. Захотелось развернуться и бежать отсюда без оглядки.

В полярной ночи вообще все выглядит иначе. Предметы теряют четкость, границы размываются, тени становятся глубже и кажутся живыми. Каждый куст, каждая коряга могут притвориться тем, кем на самом деле не являются. Это все в купе только нагоняло жути.

– Здесь, – тихо сказал Волков. Он остановился, сверяясь с координатами. – Следы крови нашли здесь.

Маркова подошла ближе, достала камеру. Вспышка на мгновение вырвала из темноты стволы деревьев, заставив их отбросить длинные, искаженные тени. Волков с сомнением огляделся по сторонам.

– Тут все замело. Даже если что-то и было, то теперь не найдем.

Федор присел на корточки, снял перчатку и коснулся снега голой рукой. Ладонь тут же защипало. Он провел пальцами по поверхности, словно пытаясь нащупать то, что скрывалось под слоем снега.

– Не все, – ответил он, поднимаясь. – Кровь въедается в землю. Она все помнит. На энергетическом уровне.

– Вы прямо как шаман, – ухмыльнулась Маркова, но уже без злобы.

– Шаман, не шаман, – Федор указал на деревья, окружающие поляну, – а вот туда нам надо смотреть. Не вниз. Вверх.

Они подняли головы. Ветви сосен, раскидистые, мощные, кое-где образовывали естественные навесы на высоте нескольких метров, казавшиеся в темноте горбатыми существами, только и ожидавшимися зазевавшегося путника, чтобы напасть.

– Мы ищем тот символ на коре? – уточнил Волков, пошарив лучом фонаря по стволам.

– Да, – кивнул Федор. – Найдем его, поймем, в каком направлении преступник унес тело. А там возможно найдем следы и на земле.

– Так все уже замело. Почти…– протянула Маркова, озираясь по сторонам.

– Вот именно. Почти! – возразил Федор. – Поэтому, поспешим.

Маркова сделала несколько кадров, потом опустила камеру и обвела взглядом поляну.

– Жуткое место, – сказала она тихо, будто самой себе. – Я тут уже была, но каждый раз... мурашки.

– Оно не просто жуткое, – отозвался Федор, вглядываясь в тени между стволами. – Оно древнее. Здесь верили в духов не потому, что были глупыми. А потому что это место заставляло верить. Даже если ты никогда не слышал никаких легенд. Особенно когда весь месяц темно.

Он замолчал, поймав себя на мысли, что говорит почти шепотом. Полярная ночь вообще располагает к шепоту. Она приучает не шуметь, не привлекать лишнего внимания. Саамы испокон веков верили в духов, которых ни в коем случае нельзя тревожить. Особенно в полярную ночь

Федор сделал шаг в сторону самого старого дерева на опушке – сосны с искривленным, узловатым стволом. Она показалось ему знакомой по снимкам из дела. А может профессиональное чутье подсказало, где искать. Снег у ее подножия лежал чуть иначе, будто что-то тяжелое падало сверху, сбивая нарост.

– Жень, посвети-ка сюда, – попросил Федор, указывая на место на стволе чуть повыше человеческого роста.

Луч фонаря скользнул по дереву, и там, на уровне примерно двух метров луч задрожал и остановился.

– Есть... – выдохнул Волков.

На стволе, поверх коры, темным, уже въевшимся пятном проступал рисунок. Не просто кровавое пятно как на фотографии, а четкий, уверенно нанесенный символ. Перевернутая спираль, расходящаяся лучами, с треугольником в центре. Древний, грубый, почти первобытный знак.

Федор замер, глядя на этот знак, и вдруг почувствовал, как затылок начало покалывать. Подобные чувства он испытывал только здесь, на Севере. Ощущение, будто кто-то смотрит на тебя из темноты. Он резко обернулся, но позади никого не было. Лес стоял неподвижно. Только тени чуть колыхнулись.

Маркова подошла ближе, подсвечивая себе фонариком на телефоне, и тихо ахнула:

– Это же саамский... я видела такие в краеведческом музее. Символ жертвоприношения. – Она сделала несколько крупных планов.

Федор молча разглядывал рисунок. Кровь уже почернела на морозе, но форма читалась четко. В голове роились вопросы. Зачем убийца нанес его? Чтобы задобрить духов? Чтобы отметить место? Чтобы оставить им послание?

– Думаю, он прятал тело здесь, – проговорил Федор, не отводя взгляда от символа. – Нанес этот знак ее кровью. А потом вернулся и забрал с собой.

– Но зачем? – Волков обошел дерево, подсвечивая снег вокруг. – Это что? Ритуал какой-то?

– Ритуал, – согласился Федор. – Только не для духов. Скорее, для нас. Чтобы мы знали – это не просто убийство. Это действо.

Он опустил взгляд к подножию сосны. Крови здесь было слишком мало для обезглавленной жертвы. Значит, тело во что-то упаковали. И потащили дальше.

Федор включил свой фонарь и направил луч вперед, чуть правее от дерева. Там лес немного редел. Сначала ему показалось, что снег лежит ровно, но потом, приглядевшись, он заметил, что нет. Едва уловимые впадины уходили цепочкой вглубь.

– Следы, – коротко бросил он и двинулся по ним.

Маркова и Волков последовали за ним, стараясь ступать след в след, чтобы не затоптать улики. Цепочка вела через редколесье, огибала валуны, ныряла в низины.

Минут через пятнадцать хода лес неожиданно кончился. Они вышли на открытое пространство – старую, давно неезженую дорогу, уходящую в обе стороны в темноту полярной ночи. Здесь снег лежал ровным полотном и следы на нем особенно выделялись. Они подходили к самой кромке дороги и затем исчезали. Вернее, переходили в широкие, размашистые полосы, оставленные снегоходом.

Федор остановился, упал на колени, разглядывая следы. Убийца донес тело до этого места. Загрузил в волокуши или на нарты. И уехал.

– Вопрос только – куда, – вслух подумал он.

Федор развернулся к Марковой и Волкову.

– Нужно отследить, куда ведет эта дорога. Найти все ответвления, все тропы, которые к ней примыкают.

Маркова уже достала телефон, быстро пролистывая карту. Через минуту она подняла глаза и поджала губы.

– Федор... эта дорога ведет к системе троп. Старых. Охотничьих и туристических. Тянется на десятки километров во все стороны. Выходы к озерам, к сопкам, к заброшенным избушкам. Если он воспользовался ею... – она запнулась, подбирая слова, – это как иголку в стоге сена искать. Можно год прочесывать и ничего не найти.

Федор смотрел в темноту, туда, куда уходила дорога.

– Иголка в стоге сена, – повторил он тихо. – Значит, будем перебирать сено по соломинке.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие.

И где-то там, за густой пеленой облаков, сейчас плясало северное сияние – он почему-то знал это наверняка. Чувствовал кожей, как чувствовал когда-то в детстве. Оно было здесь всегда, даже когда его не видно. Просто ждало. Смотрело. Дышало.

АРТЫ К ГЛАВАМ 4-5

ГЛАВА 6

Катя уже третьи сутки не выходила из своей комнаты. Толком ничего не ела, почти не спала. Не хотелось вообще ничего. Даже плакать уже не могла. Слезы будто бы закончились в организме. Лицо осунулось, глаза покраснели, кожа была настолько бледной, что сквозь нее просвечивала каждая венка.

Она жила в небольшой трехкомнатной квартире в старой хрущевской пятиэтажке. Сером неприметном доме, едва отличимом от других построек в городке. Вечно нечищеные двора, редкие тусклые фонари, половина из которых вообще не работала, потому что вовремя не заменили лампочки. Но здесь почти всегда было тихо. Словно все вымерло за окном.

Катя лежала на кровати, уставившись в потолок. Она не знала, какой сегодня день, сколько сейчас времени. За окном было темно, что утром, что вечером. Полярная ночь не делала скидок на человеческое горе. Северное сияние, которое еще несколько дней назад казалось символом свободы, теперь висело над городом немым укором. Катя давно не подходила к окну, плотно задернула шторы. Не хотела его видеть.

В комнате царил полумрак. Свет она не включала, только тусклый ночник на прикроватной тумбе бросал желтоватое пятно на стену. На столе остывала нетронутая тарелка с супом, которую мать принесла еще утром.

В коридоре послышались шаги, потом осторожный стук в дверь.

– Кать, – осторожно позвала ее мать, но войти без приглашения не решилась, – может, поешь хоть немного? Я котлет поджарила. Ты так совсем сгинешь скоро

Катя не ответила. Она слышала, как мать тяжело вздохнула за дверью, как постояла еще немного в нерешительности, а потом ушла обратно на кухню.

Через минуту дверь распахнулась. На пороге стоял Дима, ее брат-подросток.

– Третий день лежишь! – сообщил он ей. – Сколько можно-то?

– Отстань! – почти закричала на него Катя. – Столько, сколько нужно! Тебя забыла спросить!

На крик прибежала мама.

– Дима, что вот ты к ней лезешь? Сказано тебе было, не приставай. У нее лучшая подруга погибла. Она имеет право погоревать.

– Подруга… – буркнул Дима. – Я может не хочу, чтобы у меня сестра погибла, вот и лезу! Довела себя… Уже стала на зомби похожа.

– Дима, не смей так говорить! – шикнула на сына мать. – Иди к себе!

– Достали! – рявкнул Дима, забежал в свою комнату и смачно шваркнул дверь.

Мать только покачала головой, бесшумно закрыла Катину комнату и ушла, не проронив больше ни слова.

Катя зажмурилась. Слезы, которые казалось уже высохли, снова готовы были политься из глаз. Диме было всего пятнадцать. Он не понимал, что значит потерять близкого человека, с которым ты выросла, с которым делила все: секреты, радости, обиды. Иру нельзя было заменить, нельзя было просто пережить и забыть.

Из коридора донесся звонок в дверь. Катя услышала, как мать пошла открывать, потом приглушенные голоса, и через минуту уверенный стук в ее дверь.

– Кать, там к тебе... – мать запнулась, – Кирилл пришел.

Катя медленно села на кровати, спустила босые ноги, нащупала старенькие тапки. Первой эмоцией на это известие была злость. Зачем он пришел? Что ему от нее надо? Неужели не понимает, как ей сейчас плохо? Но потом она вдруг подумала, что ему возможно тоже плохо. Он ищет себе союзника в своем горе, а она подходила для этой цели, как никто другой.

– Пусть войдет, – хрипло сказала она. После трехдневного молчания голос казался чужим.

Дверь приоткрылась, и в проеме появился Кирилл. Выглядел он не лучше ее самой – осунувшийся, с темными кругами под глазами, небритый. Обычная его самоуверенность куда-то исчезла, осталась только растерянность.

– Привет, – сказал он тихо, переминаясь с ноги на ногу. – Можно?

– Заходи, – Катя кивнула на стул у стола.

Кирилл вошел, прикрыл за собой дверь и сел. Несколько секунд они молчали, пряча глаза друг от друга. Потом он перевел взгляд на нетронутую тарелку.

– Не ешь?

– Не хочу, – коротко ответила Катя.

– Понимаю, – Кирилл вздохнул. – Я тоже... третьи сутки кусок в горло не лезет. Следователи замучили, мать рыдает, отец молчит. А я все время думаю – как так вышло? Мы ж просто отдохнуть поехали, красоту посмотреть...

Он замолчал, сжал кулаки.

– Зачем ты пришел? – Катя, наконец, посмотрела на него,

Кирилл поднял на нее глаза, и в них Катя увидела страх.

– Я хочу понять, Кать… Разобраться. Ну не верю я, что Егор мог Ирку убить! Он не такой!

От звука этого имени Катя вздрогнула. Она и сама много думала об этом. Как-то все это нелепо звучало. Зачем Егору убивать Иру? Они ведь были почти незнакомы.

– А не знаю, Кирилл… – выдохнула она глухо и закрыла лицо ладонями. – Я вообще ничего не понимаю…

– Клянусь тебе, – Кирилл подался вперед, – не он это! Я Егора два года знаю. Мы в одной группе учимся. Он мухи не обидит! Если кто на него полезет, то он скорее уйдет, стерпит, но драться не станет. А тут – убить?! Отрубить голову?! – Кирилл покачал головой. – Не верю. Просто не верю.

– Но он вернулся весь в крови, – тихо сказала Катя. – В Ириной крови! Мне следователь сказал. И с палкой, а у тебя шишка на голове. Все сходится! Может у него крыша поехала? Он ведь помнишь, что говорил… ну про Мяндаша.

– А ты видела его лицо, когда он вернулся? – зашептал Кирилл. – Он сам не свой был. Глаза стеклянный, пустые. Будто обдолбался чем-то.

– Он что-то принимает? – спросила Катя. – Ну там… В Москве?

– Нет! Ты что? – затряс головой Кирилл. – Ты знаешь, кто его родители? Да его отец убил бы, если б только он посмел. Он и к алкоголю обычно не очень. Там выпил только чтобы не простудиться… Я не знаю, что с ним случилось.

– Слушай, Кирилл... а вдруг он правда видел там что-то? Ну, этот... Мяндаш? Легенды же не на пустом месте возникли. Саамы веками верили...

Кирилл горько усмехнулся.

– Ты серьезно? В духов веришь? В человека-оленя? Думаешь он убил Ирку?

– Я не знаю, во что верить, – честно ответила Катя. – Но Ира мертва. Егор за решеткой.

Кирилл помолчал, потом снова зашептал:

– Слушай, я тебе не говорил... но я вчера случайно подслушал разговор следователей в участке. Ждал, пока вызовут на допрос, сидел в коридоре, а дверь в кабинет приоткрыта была. Ну и услышал краем уха...

Он сделал паузу, будто сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Короче, они там между собой обсуждали, что в крови у Егора нашли какую-то дрянь. Гриб-паразит, спорынью, что ли. Алкалоиды, как в ЛСД. И что сам Егор на допросе твердил, что в лесу вдохнул какое-то облако пыли. Прямо в лицо. А после этого все поплыло, и он уже не понимал, где реальность, а где галлюцинация.

Катя вскинула на него глаза:

– То есть его... одурманили? Специально?

– Выходит, что так, – Кирилл нервно сглотнул. – Кто-то распылил эту дрянь в лесу. Или Егор случайно наткнулся на это, или... это для него приготовили. Ну чтобы подставить, понимаешь? Не знаю. Но факт, что он был не в себе, когда вернулся.

Катя сцепила пальцы, переваривая услышанное.

– Значит, он не сошел с ума. Его просто накачали чем-то, и этот Мяндаш ему просто привиделся.

– Или не привиделся, – добавил Кирилл мрачно. – Там был кто-то еще. Тот, кто и убил Иру.

Они замолчали. В комнате было слышно только тихое гудение старого холодильника на кухне да редкие шаги матери, которая ходила по коридору, видимо, стараясь услышать, о чем говорили за закрытой дверью.

– Мы должны вытащить Егора! – Катя встала с кровати, подошла к окну, раздвинула шторы.

– Вот и я о том же! – закивал головой Кирилл. Наконец-то они пришли к пониманию. – Надо как-то это донести до следователей. Сказать им, что Егор никого не убивал!

– Думаешь, нам поверят? – вздохнула Катя.

– А что же тогда делать? – Кирилл поскреб пятерней затылок.

Катя резко обернулась к нему:

– Надо ехать в лес. Искать следы, пока их совсем не замело.

Кирилл побледнел:

– Ты с ума сошла?! Туда, где этот псих бродит? Кать, он Ирку... он голову ей... – Кирилл запнулся, не в силах произнести это вслух.

– А ты хочешь, чтобы Егора посадили за то, чего он не делал? – Катя с вызовом посмотрела на него. – Он ведь твой друг! Вот и помоги доказать его невиновность! Прекрати уже быть таким трусом!

Кирилл молчал, переваривая. Катя подошла ближе.

– Ты лес знаешь. Твои родители туризмом занимаются, вы всю округу исходили. Если кто и сможет найти что-то в этой чаще, то только ты.

– Опасно это, – глухо сказал Кирилл. – Если он там бродит до сих пор...

– А если мы ничего не сделаем, Егор сядет, – отрезала Катя. – И совесть тебе потом всю жизнь будет мучить.

Кирилл поднял на нее глаза. В них боролись страх и решимость, сомнение и чувство долга. Наконец он глубоко вздохнул.

– Ладно. Надо хоть чем-то вооружиться, если наткнемся на этого урода.

Катя кивнула.

– От отца ружье осталось. Старое, но стреляет. Оно на антресолях. Я достану, когда мать на работу уйдет.

– Я нож тогда возьму, – добавил Кирилл. – И фонари помощнее. И рации. Чтобы связаться, если что…

Он встал, подошел к окну, вглядываясь в темноту.

– Завтра с утра выезжаем. Чем раньше, тем лучше. – Он повернулся к Кате. – Только давай договоримся на берегу. Без самодеятельности. Если почувствуем опасность, то сразу уедем. ты...

– Обещаю, – Катя встретила его взгляд. – Мы сделаем. Ради Иры. И ради Егора.

Кирилл кивнул и направился к двери. У порога остановился.

– Кать... ты поешь. Ирка бы не хотела, чтобы ты себя гробила.

Дверь за ним закрылась. Катя постояла минуту, глядя в окно, потом подошла к столу, взяла ложку и заставила себя сделать первый глоток остывшего супа.

ГЛАВА 7

СИЗО в Мончегорске находилось в старом здании на окраине города – сером, приземистом, с облупившейся краской и решетками на окнах, которые в полярную ночь казались особенно зловещими. Федор Кравцов предъявил документы дежурному, прошел через металлодетектор и в сопровождении конвоира спустился по длинному коридору в следственный корпус.

Здесь пахло сыростью, хлоркой и еще чем-то неуловимо тоскливым, тем особым запахом мест лишения свободы, который не выветривается десятилетиями. Лампы дневного света гудели ровно, мертвенно, высвечивая казенные стены и железные двери с глазками.

– Дорофеев? – переспросил конвоир, молодой парень с уставшим лицом. – Третьи сутки у нас. Тихий, не бузит. Только... странный какой-то. В угол забился и сидит. На допросы ходит, но смотрит как... ну, будто не здесь он.

– Понял, – кивнул Федор. – Открывайте.

Камера для допросов была небольшой: стол, три стула, лампа под потолком. На одном из стульев, вжавшись спиной в спинку, сидел Егор. Он был в той же одежде, в которой вернулся из леса четыре дня назад: пуховик с темными, почти черными разводами засохшей крови, такие же штаны, грязные ботинки. Новую форму ему еще не выдали. То ли забыли, то ли не посчитали нужным.

Егор поднял голову на звук открывающейся двери. Взгляд у него был затравленный, бегающий, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, переживших то, что не укладывается в голове. Он сжался еще сильнее, будто пытался стать меньше, незаметнее.

– Егор? – Федор вошел, стараясь не делать резких движений. – Меня зовут Федор Кравцов. Я следователь из Москвы.

Егор молчал, только смотрел на него настороженно.

– Я пришел поговорить, – Федор сел напротив, положив пустые руки на стол, показывая, что никаких записей, никаких протоколов пока нет. – Не как следователь. Как человек, который хочет разобраться, что там случилось.

Егор дернул плечом, но ничего не ответил. Федор выдержал паузу, потом спросил:

– Холодно тут у вас, да? – он кивнул на тонкую куртку парня. – Новую одежду еще не дали?

– Не надо мне ничего, – голос Егора был хриплым, срывающимся. – Я... я не знаю, что там было. Не помню почти. А если помню – это... это бред какой-то.

– Расскажи, – Федор говорил мягко, без нажима. – Даже если бред. Мне важно услышать все, что ты помнишь.

Егор закрыл глаза, и Федор увидел, как его пальцы вцепились в край стола, побелели.

Парень молчал, погрузившись в себя, но в какой-то момент видимо что-то для себя решив, снова посмотрел на Федора с настороженностью. Потом горько усмехнулся, покачал головой.

– Из Москвы, значит, – голос его звучал хрипло, с надрывом. – Местные меня уже три дня допрашивают. Смотрят, как на убийцу. А теперь еще и московский следователь явился. – Он дернул плечом. – Вы тоже решите, что я с катушек съехал. Все так думают.

Федор откинулся на спинку стула, разглядывая парня спокойно, без осуждения.

– А я не все, – сказал он просто. – Я вообще не люблю решать за других, не разобравшись. И в «слетел с катушек» не верю. Люди редко сходят с ума просто так. Обычно на то есть причины.

Егор поднял на него глаза, в них мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же погасло.

– Легко говорить. Вы мою историю не слышали.

– Так расскажи, – Федор сел напротив, положив руки на стол ладонями вверх, открыто. – Я пришел не обвинять. Мне нужна правда. Какая бы она ни была. Даже если она звучит как бред. Даже если ты сам в ней сомневаешься.

Егор долго смотрел на него, пытаясь понять, не ловушка ли это. Потом глубоко вздохнул и начал рассказывать.

– Мы поехали в заповедник, – начал он медленно, будто вытаскивая каждое слово из глубины. – Я, Кирилл, Ира, Катя. Хотели увидеть сияние. Кирилл говорил, что это... что это надо увидеть обязательно. Я из Москвы приехал, первый раз на Севере.

– Зачем приехал? – спросил Федор.

Егор открыл глаза, посмотрел на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то живое, не забитое страхом.

– Сбежал. От родителей, от учебы, от... от всего. Они мне всю жизнь расписали по минутам: куда идти, с кем дружить, кем стать. А я просто хотел... свободы. Хоть на неделю. Кирилл предложил, я сразу согласился. Не думал даже.

Федор кивнул, показывая, что понимает.

– Ну и как тебе свобода?

Егор горько усмехнулся:

– Попал в тюрьму. Настоящую. – Он обвел взглядом стены камеры. – Лучше бы я дома сидел, честное слово. Отец меня убьет, когда узнает. Он же замминистра, у него все по расписанию, по правилам. А тут – сын в убийстве подозревается.

– Насчет отца не переживай, – Федор подался чуть вперед. – Это он меня к тебе и прислал.

Егор уставился на него недоверчиво.

– Что?

– Твой отец, Дорофеев-старший. У него связи в Москве. Как только узнал, что случилось, сразу добился, чтобы меня сюда отправили. Разобраться. Помочь, если смогу.

Егор моргнул, и в глазах его блеснули слезы. Он отвернулся, сжал челюсть, пытаясь справиться с эмоциями.

– Он же меня... он всегда такой жесткий был. Я думал, ему плевать.

– Похоже, не плевать, – мягко сказал Федор. – Так что давай, рассказывай все по порядку. Я тебе верю. Но мне нужно знать, что ты видел.

Егор глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказывать. Сначала про тот вечер, про костер, про ссору Иры и Кирилла, про то, как Катя рассказывала легенды. Голос его становился все тише, когда он подошел к самому страшному.

– Я побежал за Ирой в лес. Кирилл потом тоже, но я его не видел. Только слышал, как он крикнул где-то позади. А потом... – Егор зажмурился, затряс головой. – Потом я вдохнул что-то. Прямо в лицо. Облако такое... теплое, как дыхание. И все поплыло.

– Что значит – поплыло? – уточнил Федор.

– Лес закружился. Деревья стали... живыми, что ли. Сияние спустилось вниз, оно было везде, я не понимал, где верх, где низ. И мне стало смешно. Дико, жутко смешно, хотя внутри все кричало, что это неправильно.

Егор открыл глаза, уставился в стену перед собой.

– Я увидел Иру. Она стояла на перекрестке и кружилась. Тоже смеялась. Громко, страшно. А потом... из леса вышел ОН.

– Кто? – тихо спросил Федор.

– Мяндаш, – выдохнул Егор, и в голосе его появился тот самый отстраненный ужас, который Федор уже ни раз слышал в показаниях свидетелей. – Человек-олень. С рогами, в шкурах. Глаза красные, как угли. Он смотрел на нас. А я... я не мог двинуться. Только смеялся.

Федор молчал, давая ему выговориться.

– Он подошел к Ире. Она обернулась ко мне, махнула рукой и улыбнулась... Она улыбалась, понимаете? Как будто это все игра. А он просто... – Егор провел рукой по горлу, дернулся. – Одним движением. Голова отделилась, и кровь... крови было так много. Она брызнула на меня, горячая, липкая. А я смеялся. Я не мог перестать смеяться.

Он замолчал, тяжело дыша. Федор видел, как парня трясет, то ли от холода, то ли от воспоминаний.

– А потом? – спросил он.

– Потом Мяндаш посмотрел на меня. Я подумал – все, сейчас за мной придет. Но он... не стал. Стоял и смотрел. А я побежал. Бежал, падал, опять бежал, не знал, куда. Лес кружился, сияние надо мной плясало. Я думал, оно меня сейчас схватит, утащит на небо, как Катя рассказывала. – Егор снова закрыл глаза. – А потом вышел к лагерю. И там Кирилл с Катей... и они смотрели на меня так, будто я монстр.

Федор выдержал паузу, давая парню прийти в себя.

– Егор, – сказал он наконец, – ты понимаешь, что все это могло быть галлюцинацией? В твоей крови нашли спорынью – грибок, который вызывает сильные видения, изменяет сознание. Кто-то распылил это в лесу. Ты вдохнул, и твой мозг нарисовал тебе Мяндаша.

Егор уставился на него, и в глазах его мелькнула надежда, тут же сменившаяся новым ужасом.

– Но, если это был не Мяндаш... значит, там был человек. Который убил Иру. Который это все подстроил. И он... – Егор побледнел еще сильнее. – Он видел меня. Я его видел. Он знает, что я могу опознать. Он за мной придет. Он за мной придет, Федор!

– Тихо, тихо, – Федор поднял руки, успокаивая. – Мне очень нужно, чтобы ты вспомнил... Ты видел лицо? Можешь описать того человека?

Егор замотал головой, вжимаясь в стену:

– Там были рога, шкуры... я не видел лица. Только глаза. Красные, горящие. Но это могли быть... линзы? Очки ночного видения? Я не знаю! – он схватился за голову. – Я ничего не знаю! Может, я сам это сделал? Может, это я убил Иру, а мозг придумал Мяндаша, чтобы защититься? Такое же бывает, да?