Сияние

– Вы меня подозреваете, Федор? Напрасно. У меня алиби на ту ночь, я был на конференции в Мурманске. Могу предоставить документы.

– Не подозреваю, – Федор покачал головой. – Ищу зацепки. Кто еще?

Терпехов пожал плечами, подошел к витрине с бубнами, провел пальцем по стеклу.

– Не знаю. Честно. В Мончегорске я единственный специалист такого уровня. Остальные – в Мурманске, в Петербурге. Но чтобы кто-то из них поехал сюда, в лес, и совершил убийство... Это маловероятно.

Он замолчал, задумавшись о чем-то. Маркова тем временем бродила по залу, разглядывая экспонаты. Ее внимание привлекла небольшая витрина в углу, освещенная отдельной лампой. Там лежали странные предметы – связки высушенных трав, маленькие костяные фигурки, амулеты из когтей и зубов. И среди них – фотография.

Маркова подошла ближе. На снимке была молодая женщина в саамской одежде, стоящая на фоне того самого леса, который они прочесывали несколько дней назад. Лицо ее было серьезным, почти суровым, но в глазах читалась какая-то глубокая, древняя печаль.

– Кто это? – спросила она, обернувшись к Терпехову.

Тот подошел, взглянул на фото.

– А, это Настасья. Последняя шаманка этих мест. Умерла лет двадцать назад. Говорят, у нее был дар – она видела духов, общалась с ними. Местные до сих пор к ее могиле ходят, просят о помощи.

– Двадцать лет назад, – задумчиво повторила Маркова. – А от чего она умерла?

– Старость, – Терпехов пожал плечами. – Ей было под девяносто. Но ходили слухи, что перед смертью она прокляла эти места. Сказала, что злые духи вернутся и будут мстить, пока не найдется кто-то отважный, кто будет в силах их остановить. – Он усмехнулся. – Конечно, это все суеверия. Но после ее смерти в лесу действительно стали твориться разные странности.

Федор и Маркова переглянулись.

Маркова снова посмотрела на фотографию. Старуха смотрела на нее с того света, и в ее глазах читалось что-то, от чего у Елены побежали мурашки по коже.

– Можно сделать снимок? – спросила она.

– Конечно, – кивнул Терпехов. – Но вряд ли это поможет. Старуха давно мертва.

– А ее ученики? – вдруг спросил Федор. – У шаманки были ученики? Кто-то, кому она передала свои знания?

Терпехов задумался, потер подбородок.

– Знаете, был один парень. Я его плохо помню, он приезжал сюда в конце девяностых, жил у Настасьи несколько месяцев. Говорили, что она взяла его в обучение. Но потом она умерла, и он исчез. Уехал, наверное. Я даже имени его не запомнил.

Федор достал блокнот, записал:

– А описать его можете?

– Молодой, лет двадцати, не больше. Высокий, худой. Волосы темные, длинные, тогда это было модно. Глаза... не помню. Обычный парень. Интересовался культурой саамов, много спрашивал, записывал. Я думал, этнограф какой-то.

Маркова и Федор переглянулись. Эта ниточка могла вести куда-то, а могла оборваться – слишком мало информации, слишком давно это было.

– Спасибо, Алексей, – Федор убрал блокнот. – Вы нам очень помогли.

– Всегда пожалуйста, – Терпехов проводил их к выходу. – Если что-то еще понадобится – обращайтесь. Музей всегда открыт.

Они вышли на крыльцо. Мороз обжег лица, под ногами скрипнул снег. Только ветер посвистывал в ветвях деревьев за оградой музея.

– Что думаешь? – спросила Маркова, когда они сели в машину.

– Думаю, что этот ученик шаманки – хорошая зацепка, – ответил Федор, заводя мотор. – Надо поднять архивы, узнать, кто приезжал в Мончегорск в те годы. Может, и найдем что-то.

– А старуха? – Маркова поежилась. – Фотография... у меня от нее мурашки по коже.

– Суеверия, – Федор усмехнулся, но как-то невесело. – Хотя в этих местах начинаешь верить во что угодно. Ладно, поехали. Волков, наверное, нас уже заждался.

Машина тронулась, увозя их от старого особняка с его темными залами, жуткими экспонатами и фотографией мертвой шаманки, которая, казалось, смотрела им вслед из морозной мглы.

ГЛАВА 16

В участок они вернулись поздним вечером, если это понятие вообще применимо к полярной ночи. За окнами было так же темно, как и утром, только усталость в глазах коллег выдавала, что день прошел не зря.

На столе Федора высилась стопка коробок – старых, пыльных, с пожелтевшими бумагами. Волков сидел тут же, разбирая очередную папку.

– Это только часть, – устало сказал он. – Там еще две такие же стопки в архиве. Двадцать лет, Федор. Двадцать лет пропавших.

Маркова плюхнулась на стул:

– Город маленький, работы мало. Климат суровый, все, кто могут, уезжают в Мурманск или на юга. Зато туристов много. И каждый год кто-то пропадает. Не все, некоторые потом находятся. Иногда живые, иногда... – она не договорила.

Федор уже разбирал дела, раскладывая папки по стопкам.

– Так, – скомандовал он. – Маркова – берешь женщин. Волков – мужчины. Я – систематизирую по времени года. Нам нужно понять, есть ли закономерность.

– О возвращении домой вовремя, видимо, стоит забыть, – покачал головой Волков. – Пойду, жене позвоню. – Волков вышел из кабинета.

– У него двухлетние близнецы, – пояснила Маркова, встретив вопросительный взгляд Федора, беря часть папок со стола.

– Ясно… работаем, – Федор открыл первое досье.

Они работали несколько часов. Тишину нарушал только шелест бумаг да редкие комментарии. Где-то за окнами выла вьюга, но здесь, в кабинете, было тепло и тихо, если не считать напряжения, висевшего в воздухе.

– Ладно, – Федор посмотрел на часы. – Глаза слипаются, надо перекусить. Сгоняйте, купите чего-нибудь. Я пока тут еще поработаю.

Маркова и Волков переглянулись, но спорить не стали. Усталость брала свое.

– Скоро будем, – кивнул Волков, и они вышли.

Федор остался один.

Тишина в кабинете была особенная – не мертвая, а какая-то настороженная, будто сам воздух ждал чего-то. За окнами выла вьюга, редкие снежинки бились в стекло и таяли, оставляя мокрые следы.

Он подошел к окну, всмотрелся в темноту. Полярная ночь. Он помнил ее с детства – бесконечную, давящую, когда не понимаешь, день сейчас или вечер, спишь или бодрствуешь. Время здесь текло иначе. Растягивалось, как резина. Или застывало, как вода в озере Имандра.

Мысли его текли медленно, вязко. О той девушке на кладбище. О ее глазах – веселых, живых, какими он их помнил. О том, как она смеялась в студенческой столовой, как заправляла за ухо выбившуюся прядь. О том, как потом, через год, вышла замуж за профессора – немолодого, скучного, но обеспеченного. Ее семья была неблагополучной: мать пила, отец сидел, ей нужна была опора, защита, стабильность. А он, молодой лейтенант с пустыми карманами и верой в справедливость, ничего не мог ей дать.

А потом ее убили. А он не смог найти убийцу. И всю жизнь носил это в себе. Корил.

Федор тряхнул головой, прогоняя наваждение. Хватит. Прошлое не вернуть. Но можно искупить – поймав того, кто убивает сейчас.

Он повернулся к столам, заваленным папками. Архив за двадцать лет. Пропавшие люди. Дети, старики, мужчины, женщины. Туристы, местные, залетные.

И вдруг его словно током ударило.

Федор замер, глядя на разложенные бумаги, но не видя их. Мысли лихорадочно заметались.

Неблагополучные семьи. Девушки, которым нужна была опора. Которые искали спасения в мужчинах. Которые были уязвимы, легкодоступны, о которых никто не станет долго горевать и искать правду.

Как она.

Как та девушка на кладбище.

Как Ира.

Он резко шагнул к столу, схватил первую папку. Пролистал, отложил. Взял другую. Третью. Четвертую.

Руки его дрожали не от холода, от возбуждения.

– Черт, – выдохнул он, разворачиваясь к доске. – Черт, черт, черт!

Он заметался по кабинету, хватая папки, вытаскивая фотографии, прикрепляя их к доске. Восемнадцать лет назад, шестнадцать, двенадцать, девять, пять, два... лица мелькали перед глазами – молодые, разные, но с одним и тем же выражением. Усталым. Обреченным. Как у тех, кто с детства знает, что по-настоящему их никто не защитит.

– Вот вы где, – прошептал Федор, останавливаясь перед доской. – Все здесь. Все.

Маркова и Волков вернулись через сорок минут с пакетами из фастфуда. В коридоре их встретила непривычная тишина, только скрип половиц под ногами да далекое завывание ветра.

– Как думаешь, он вообще спит когда-нибудь? – спросил Волков, кивая на дверь кабинета.

Маркова пожала плечами:

– Не знаю. Но от его взгляда у меня иногда мороз по коже. Смотрит, и будто насквозь видит. Жутковато.

– А мне он нормальным кажется, – Волков толкнул дверь плечом. – Мужик с опытом. Таких поискать. Он за свою карьеру, говорят, не одного маньяка поймал. Профи.

– Профи-то профи, – Маркова понизила голос, – только такие, как он, одиночки. Им плевать на жизнь остальных. Лишь бы дело раскрыть. А тебя дома жена с детьми заждалась, небось. Но уйти не можешь, пока Федор не отпустит.

– Это работа, – Волков пожал плечами. – Ладно, пошли.

Они вошли в кабинет и замерли на пороге.

Федор стоял перед доской, прикрепляя очередную фотографию. Но доска была уже не той, что они оставили, когда уходили. Теперь она вся была завешана лицами – десятки женщин, молодых, красивых, смотрели с нее пустыми глазами паспортных фотографий. А в центре, над всеми ними, висел набросок Мяндаша – человека-оленя, с красными глазами, в шкурах и рогах.

– Федор... – выдохнула Маркова. – Что это?

Он обернулся. Глаза его горели лихорадочным блеском, но голос был спокоен, чеканил каждое слово:

– Смотрите. Пропавших много. Дети, старики, мужчины – их находят чаще. Живыми или мертвыми. Но есть одна категория, которая выпадает из статистики.

Он ткнул пальцем в фотографии:

– Женщины от 18 до 30. Пропадают в полярную ночь. Три, иногда четыре за сезон. Не каждый год, но с завидной регулярностью. Вот смотрите: 2006 – две. 2007 – три. 2008 – две. 2010 – три. 2013 – четыре. 2016 – опять три. 2019 – две. 2022 – три. И вот сейчас – Ира.

Маркова подошла ближе, вглядываясь в лица.

– И что их объединяет?

– Все, – Федор разложил перед ними папки. – Возраст – 18–30. Семейное положение – не замужем. Социальный статус – из неблагополучных семей. Сироты, полусироты, либо семьи, где пьют родители. Часто – конфликты с близкими. Работа – низкоквалифицированная: продавщицы, уборщицы, без определенных занятий. И главное – все они, по свидетельствам знакомых, были... как бы это сказать...

– Гулящими? – прямо спросил Волков.

– Да. Пользовались популярностью у мужчин. Меняли партнеров. Не слишком разборчивые в связях. – Федор посмотрел на них. – Понимаете, что это значит?

– Маньяк, – выдохнула Маркова. – Он выбирает определенный типаж.

– Именно. Девушки, о которых никто не будет долго горевать. У которых нет влиятельных родителей, которые будут биться за правду. Которых общество само готово считать «виноватыми» – сама, мол, связалась не с тем, пила, гуляла. Их смерти или исчезновения списывают на несчастный случай, на побег из дома, на дурную компанию. И никто не копает глубоко.

Он замолчал, глядя на доску. Перед ним стояли Маркова и Волков, тоже уставившиеся на лица пропавших девушек. Мертвые, застывшие на фотографиях – они смотрели на следователей с немым вопросом.

– И он действует годами, – продолжил Федор. – Убивает только в полярную ночь. Только таких девушек. Только в лесу. И ни разу не попался.

Волков присвистнул:

– Двадцать лет... это ж сколько жертв?

– Если считать по минимуму – около двадцати пяти. Если по максимуму – до сорока. – Федор обвел рукой доску. – И тела никогда не находили. Потому что он их прятал. Или... использовал для ритуалов.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только гудение старого холодильника в коридоре да завывание ветра за окном.

– Значит, мы ищем не просто убийцу, – тихо сказала Маркова. – Мы ищем маньяка. Серийного. Который охотится здесь уже два десятилетия.

– Да, – Федор кивнул. – И теперь, когда Ира погибла, а Егор выжил и видел его... Он запаникует. Или наоборот – войдет в раж. Нам нужно быть готовыми к новым жертвам.

Они стояли перед доской, глядя на лица пропавших девушек. За окнами выла полярная ночь. Где-то там, в темноте, бродил Мяндаш. Человек-олень. Убийца. Маньяк, который считал себя духом, божеством, хозяином леса.

Они должны были найти его. Или он убьет снова.

ГЛАВА 17

В глубине старой горы, там, где ветер никогда не задувал и свет не проникал, было темно. Темнота здесь была особенной – не та, что снаружи, полярная, к которой можно привыкнуть, а абсолютная, давящая, не пропускающая ни лучика. Только редкие масляные лампы, расставленные по нишам, давали тусклый, дрожащий свет, выхватывая из мрака неровные стены, покрытые копотью и странными символами.

Человек сидел на грубо сколоченном табурете перед импровизированным столиком. Столик был накрыт старой, но чистой скатертью, на которой аккуратными рядами стояли женские принадлежности: расчески, щетки, резиночки для волос, бантики, флаконы с духами, пудреницы, тени для век. Все это было разложено с почти религиозной тщательностью – каждая вещь на своем месте, каждая под определенным углом.

Рядом с ним, на высоком табурете, сидела девушка.

Она не двигалась. Не дышала. И вообще – это была не девушка. Манекен, старый, потрескавшийся, с об