Соннер

— Бедная секретарша, — Лена вытерла слёзы. — А помнишь, как он стоял у доски семь минут молча, когда я закинула ногу на ногу? Весь алгебраический потенциал молодого организма ушёл совсем в другое полушарие.

— Помню.

— А как Юрка мел съел на спор? Помнишь? И неделю ходил белый, как привидение, с расстройством пищеварения?

— И это помню.

Лена болтала легко, непринуждённо, и Леонид поймал себя на том, что забывает, где находится. Мёртвая девочка рассказывала живому мужчине школьные анекдоты в подземном мавзолее посреди города, где Лубянка работала секс-шопом, и это каким-то образом было самым нормальным событием за последние трое суток. За все годы в чужих снах соннер ни разу не получал такого чёткого подтверждения: мёртвые помнят всякую ерунду ровно так же хорошо, как и живые.

Потом разговор затих. Лена смотрела на него внимательно, изучающе.

— Лёнь, — сказала она другим голосом, тише, как говорят вещи, которые уже незачем скрывать, ведь она и так в каменном гробу под Красной площадью. — Из всех троих, и пусть Юрка на меня не обижается, я любила тебя.

Самые важные слова в его жизни ему сказала мёртвая восемнадцатилетняя девочка в школьной форме, сидя на краю гранитного гроба и болтая ногами в чёрных колготках. Если бы Леонид описал эту сцену психотерапевту, тот сам записался бы к своему психотерапевту.

Соннер молчал. Сорокалетний мужик, который за семнадцать лет работы научился отличать правду от проекции и сигнал от шума, стоял столбом, потому что с этим конкретным сигналом его способности не справлялись. Профессионал требовал анализа, человек — повтора. Ни тот ни другой не дождались.

— Но я никогда не показывала, — продолжила Лена, глядя в сторону. — Дура была. Думала, признаюсь — всё развалится. А теперь лежу в гробу и думаю: надо было сказать.

Она смотрела на него с лёгкой насмешкой. Ждала реакции. Но получила напряжённые желваки на скулах и взгляд в сторону — мужчина, который скорее вынесет допрос третьей степени, чем скажет: «И я тебя».

— Ну и молчун! Всё такой же. Двадцать лет прошло, а прогресса — ноль.

Леонид потёр переносицу. Ответ на «Я тебя любила» вряд ли мог звучать как «Мне нужны банковские реквизиты». Переход от одного к другому требовал эмоционального манёвра, к которому не готовил ни один учебник, и уж точно не Василиса с её универсальным «Дальше — сам».

— Лен, я пришёл не просто так. Мне нужна информация. Банковские реквизиты. Офшорные счета компании.

— А, это, — она кивнула так легко, словно Леонид попросил передать соль за обедом. — Знаю. Всё знаю. Юрка мне рассказывал. Только вот незадача. Просто так не дам.

Леонид напрягся. В его практике условия получения информации бывали разными — от «Принеси мне кофе» до «Убей дракона», и один раз кто-то попросил бутерброд с докторской колбасой. Но что-то в Лениной интонации подсказывало, что сейчас условие будет из совершенно другой категории.

— И что же ты хочешь? — соннер скрестил руки на груди, жест, который появлялся перед любыми переговорами — с директором корпорации или мёртвой школьницей на гранитном гробу.

— Прямо сейчас, — сказала Лена, и улыбка у неё стала другой — не детской, взрослой. — Здесь. Ты займёшься со мной любовью. В этом саркофаге.

Леонид моргнул. Из всех вариантов, которые он рассматривал за свою карьеру, этот не входил даже в первую сотню. Впрочем, в первую тысячу тоже.

— Это... — начал он.

— Неправильно? — Лена приподняла бровь с таким выражением, словно предложила сходить в кино, а не совершить нечто, для чего в уголовном кодексе даже нет подходящей статьи. — Ну, тогда вали отсюда, а я буду дальше спать. Разбудил принцессу, а трахнуть не хочешь. Тоже мне прЫнц.

Она демонстративно легла обратно, закрыла глаза и сложила руки на груди в классической позе покойницы. Получилось настолько театрально, что не хватало только свечей и хора плакальщиц.

— Тут жёстко, между прочим, — добавила она, ёрзая плечами по камню. — Мог бы хоть одеяло принести. Или подушку. Или хотя бы газету подстелить.

Профессионал внутри Леонида включился мгновенно. Юркин сон, похабный, торгующийся, весь город снаружи построен на сексе и цинизме, мавзолей не исключение. Василиса когда-то говорила: каждый сон имеет свою валюту, в одних платят страхом, в других — болью, в третьих — и вовсе воспоминаниями. В Юркином сне валютой было желание, и банковские реквизиты стоили одну ночь с Леной в гранитном гробу. Экономика абсурда, доведённая до логического предела. Человек внутри соннера послал профессионала к чёрту вместе с его анализом, потому что Лена Крутова только что предложила ему то, о чём он мечтал двадцать лет назад, и обстоятельства, при всей их клинической безумности, ничего не значили.

— Хорошо, — сказал Леонид.

Лена открыла один глаз, убедилась, что он не шутит, и подвинулась.

— Вот и умница, — сказала она и похлопала по камню рядом с собой. — Ложись, не стой как истукан. И куртку сними, ледяная.

Соннер стянул куртку, повесил на край саркофага, как вешают пиджак на спинку стула перед деловым обедом, и осторожно улёгся рядом с Леной. Места было в обрез, саркофаг рассчитан был, очевидно, на одного покойника, а не на двух живых идиотов, решивших совместить некрофильский романтизм с офшорным банкингом. Локоть упирался в стенку, колено съезжало, и каждое движение сопровождалось шорохом ткани по граниту, от которого хотелось извиниться перед всеми мавзолеями мира одновременно.

— Тесновато, — констатировал он.

— Зато романтично, — хихикнула Лена. — Могила для двоих. Юрка бы оценил.

Она повернулась к нему, и глаза у неё были уже не школьные, а другие — тёплые, взрослые, с выражением женщины, решившей, что ждать больше незачем.

— Что, Каруселин, — шепнула она, расстёгивая верхние пуговицы школьного платья медленно, глядя ему в глаза, — не мечтал об этом в одиннадцатом классе?

Мечтал. И в девятом, и в десятом, и в одиннадцатом, и примерно каждый вторник последующих двадцати лет. Если бы все эти мечтания материализовались, очередь из Леонидов выстроилась бы от мавзолея до Ваганьковского кладбища.

— Руки сюда, — командовала она, направляя его ладони к своей талии. — Не бойся, не укушу. Или укушу, но не больно.

Лена потянула платье через голову одним привычным жестом, как снимают то, что уже давно решили снять. Под ним оказалась только она сама — грудь небольшая, с бледно-розовыми сосками, сжавшимися от холода в тугие точки. Профессионал попытался напомнить, что это проекция, не больше, и был послан так далеко, что обратная дорога заняла бы несколько световых лет.

Лена приподнялась, стянула трусики, не торопясь, не отводя взгляда, потом перевернулась и устроилась верхом на Леониде спокойно, как будто гранитный саркофаг был самым естественным местом в мире для того, чем они собирались заняться. Впрочем, после всего, что творилось наверху, мавзолей был, пожалуй, самым целомудренным местом во всей Юркиной Москве.

Холод гранита обжигал спину, но тепло её тела сверху создавало контраст — как лежать на льду под солнцем. Каждый звук — шорох, дыхание и тихий смех — отражался от стен, и даже шёпот звучал как объявление на вокзале.

— Тише, — прошептала она, прижимаясь губами к его уху. — А то весь мавзолей разбудишь. Хотя кого тут будить? Один Юрка, и тот утонул.

Лена двигалась уверенно, требовательно, и была тёплой, безобразно, немыслимо тёплой в каменном холоде. Леонид, который входил в этот мавзолей за банковскими реквизитами, обнаружил, что в данную минуту реквизиты его интересуют примерно так же, как погода на Марсе.

В момент, когда всё должно было закончиться, Лена запрокинула голову, застонав, и стон этот нёс в себе номера счетов.

— Двадцать... семь... ааах... BankSwiss... — цифры вперемешку с криками удовольствия, банки и пароли в потоке сознания. — Номер... ох, Лёнька... четыре-семь-девять... счёт основной... дополнительный код...

Информация приходила через оргазм мёртвой девушки в саркофаге посреди пустой Москвы с факом вместо «Рабочего и колхозницы». Цифры, банки и реквизиты — в одном пакете с учащённым дыханием, поцелуями и запахом клубничного шампуня. Юрка и после смерти устроил из всего распродажу.

Это было так по-Юркиному, что Леонид, не отдышавшись, хохотнул, а за ним и Лена тоже. Так они и лежали на холодном граните и смеялись, потому что это был единственный адекватный ответ на всё происходящее.

Потолок с лепниной и знакомой трещинкой в правом углу материализовался над головой без предупреждения, как фокус уличного мага: раз — и кролик в шляпе, раз — и ты дома. Чистые пруды, сталинский дом, бабушкина квартира. Леонид лежал на спине в собственной постели, весь в поту, простыня под ним была влажной и холодной, как после болезни.

Во рту стоял привкус железа и камня, послевкусие чужого сна, который цеплялся за нёбо и зубы, не желая отпускать. К нему примешивалось что-то ещё, совсем слабо, на границе воображения: клубничный шампунь. Или показалось.

За окном шумела Москва. Машины на Чистопрудном бульваре, чьи-то голоса во дворе и звук трамвая. Звуки живого города, где люди ехали на работу, покупали хлеб и ругались с соседями — обычные дела людей, не лежащих в гранитных саркофагах с мёртвыми одноклассницами.

Леонид рывком сел в постели. Номера счетов, которые Лена простонала ему в момент оргазма, уже начинали расплываться в памяти, как любой сон через пять минут после пробуждения.

Соннер потянулся к тумбочке, схватил блокнот и карандаш, простой графитовый, который не подведёт. Рука дрожала, пальцы не слушались, но он писал, царапая бумагу грифелем. «BankSwiss, 27, основной счёт 479...» Миллиарды долларов, замороженные на офшорных счетах, ключи от которых умерли вместе с Юркой. Теперь ключи лежали в школьном блокноте на бабушкиной тумбочке, записанные дрожащей рукой после самого невероятного сеанса в истории корпоративного шпионажа.

Закончив, откинулся на подушку. Информация записана, контракт выполнен. Только вот руки всё ещё помнили тепло её кожи, а на губах стоял привкус клубники, которого быть не могло. Но он был.

Леонид стоял под душем, выкрутив кран до упора, и думал о том, что именно полагается чувствовать после секса с девочкой, умершей двадцать лет назад, в каменном гробу, ради банковских реквизитов. Слово «сложные чувства» тут не годилось. «Сложные чувства» были рассчитаны на ситуации попроще — типа позвонить бывшей после третьего бокала вина. Здесь требовался совершенно новый термин, и Леонид подозревал, что его ещё не придумали.

Но тело помнило другое. Её смех, её руки на его груди и момент, когда профессиональная отстранённость сломалась и он забыл, кто он, где и зачем, а помнил только, что ему семнадцать и что от неё пахнет клубникой.

Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что могло быть потом, а могло и не быть.

Кухня встретила привычным уютом. Клеёнка с ромашками на столе, синий кофейник с отбитым носиком и магнитики на холодильнике. Леонид насыпал кофе в щербатую кружку с надписью «Лучший внук», залил кипятком. Растворимый, без соли. С солью варила Василиса в медной джезве: медленно нагревала двадцать минут, потом поднявшаяся пена, щепотка соли — и получалось так, что хотелось жить вечно. У Леонида каждый раз выходила такая дрянь, что хотелось не жить, а извиняться.

На столе рядом лежал блокнот. Школьный, в клетку, с пожелтевшими страницами. На открытой странице — номера счетов на миллиарды долларов, которые мёртвая девушка простонала ему в каменном гробу. Если бы эта сцена попала в учебник по банковской безопасности, параграф назывался бы «Нетрадиционные методы получения финансовой информации» и был бы засекречен навечно.

Соннер сделал глоток кофе. Утренний кофе нормального мужика, не занимающегося любовью с призраками в мавзолеях. По крайней мере, не каждый день. Через час нужно будет позвонить Олегу, передать информацию. Деловой разговор двух школьных друзей о банковских реквизитах, полученных в результате некрофилии в сновидческом пространстве. Обычный понедельник из жизни профессионального соннера.

Кофе остывал в кружке, но Леонид не допивал. Сидел, упираясь локтями в клеёнку с ромашками, и смотрел за окно, где новый день вступал в свои права в Москве, которой не было никакого дела до мужика на этой кухне, пьющего растворимый кофе и пытающегося понять, почему самое живое, что с ним произошло за двадцать лет, случилось в гробу.

Глава 4. Олег

Номер Олега Леонид набрал в половине десятого, когда кофе в чашке с надписью «Лучший внук» остыл окончательно, а цифры в блокноте перестали казаться шифром мертвеца и превратились в результаты обычной работы. Однако на губах ещё держался привкус клубничного шампуня, которого не могло быть, но он был, и Леонид старательно избегал об этом думать.

Гудки — два, три — потом знакомый голос, хрипловатый от утренних сигарет:

— Лёня? Ну как, что-то есть?

— Есть. Встретимся?

— Конечно. «Турандот», час дня, столик на имя Кружицкого. Только не опаздывай, у меня совет директоров в три.

Олег положил трубку так быстро, словно речь шла не о миллиардах, а о встрече одноклассников в выходные. Привычная деловитость — он всегда получал нужное без церемоний. Леонид помнил эту его интонацию с девятого класса — тогда она касалась контрольных по алгебре, теперь — офшорных счетов, а разницы в тоне не было никакой.

Соннер захлопнул блокнот, сунул во внутренний карман куртки и вышел в утреннюю Москву.

Чистопрудный бульвар жил обычной жизнью октябрьского утра. Пенсионеры с авоськами направлялись к магазинам, молодые матери катили коляски по асфальтовым дорожкам, и где-то в глубине двора дворник сгребал рыжие листья. Воздух пах прелой листвой, первым морозцем и выхлопами — в Москве без них не обходится ни один сезон.

На спуске к «Тургеневской» знакомое давление подземного воздуха обняло плечи, тёплое и тяжёлое, насыщенное запахами тысяч людей, прошедших через эти тоннели. Резина эскалаторных поручней, нагретый металл и тот густой подземный дух, намешанный из пота, тёплого бетона и мелкой пыли.

Поезд пришёл через три минуты. Леонид занял место напротив двери, потому что так удобнее наблюдать за вагоном, не привлекая внимания.

«Сухаревская», «Проспект Мира», «Рижская» — станции сменялись за окном привычной чередой, двери раздвигались, впуская новых пассажиров и выдыхая на платформу старых. Леонид смотрел, не видя. Перед глазами стояли не лица попутчиков, а мраморные стены мавзолея и четыре красные буквы на чёрном камне.

— Следующая станция — «Алексеевская», — объявил женский голос из динамика, и механический тембр до последней интонации совпал с тем, что звучал в затопленном вагоне Юркиного сна.

Леонид напрягся.

Напротив сидела грузная женщина лет сорока пяти, с тремя пакетами из «Перекрёстка» на коленях. Те же пакеты, та же поза и те же широкие красные руки. Только теперь она хмурилась в телефон, бормоча что-то себе под нос, живая, раздражённая, обыкновенная, ругающаяся с кем-то в мессенджере с выражением лица, которое обычно предшествует удалению контакта.

Рядом подросток в массивных чёрных наушниках — тощий мальчишка, который несколько часов назад паниковал в тоннеле из Юркиного сновидения вместе с остальными. Здесь он жевал жвачку и кивал в такт неслышной музыке. На коленях у него лежал смартфон с игрой — что-то про зомби и автоматы, судя по яркому экрану. Мёртвые пиксели вместо мёртвой воды.

Леонид смотрел на них дольше, чем полагается смотреть на незнакомцев в общественном транспорте. Он искал в их лицах след затопленного вагона — тень за обыденными жестами, хоть что-нибудь, что доказало бы: они там были.

Женщина продолжала ругаться с кем-то в мессенджере. Подросток лениво стрелял в пикселированных мертвецов. Вагон качался на стыках рельсов с тем же ровным гулом, с каким качался всегда. Ничего не происходило, и это было правильно.

— Следующая станция — «ВДНХ», — раздалось из динамика.

Выходить было рано, но Леонид поднялся и протиснулся к дверям. Нужно было увидеть. Убедиться, что постамент на месте, что октябрьское солнце отражается в нержавеющей стали легендарной скульптуры, а не среднего пальца покойного друга.

Площадь перед ВДНХ выглядела, как всегда: туристы с фотоаппаратами, торговцы с сувенирами и бабушки с семечками. На постаменте возвышались знакомые фигуры — мужчина и женщина с серпом и молотом, устремлённые в светлое будущее, которое так и не наступило, но хотя бы не показывало неприличные жесты.

Леонид постоял минуту, глядя на скульптуру. Ветер подхватил с аллеи обрывок газеты и забросил на постамент. Клубничный запах на губах Леонид объяснять не собирался.

Соннер развернулся и пошёл обратно к метро. Пора заниматься делами.

«Турандот» встретил тем, чем встречал всегда: позолотой, которая не стесняется быть позолотой, росписью на потолке в три яруса и люстрами размером с малолитражку. Место знало, что оно — декорация, и не притворялось иным с достоинством оперного театра, в котором актёры давно разошлись, а занавес так и не опустили. Официанты двигались неслышно — такой шаг ставят годами. Пахло белыми розами из напольных ваз, свежим кофе и чем-то неуловимым — смесью дорогих пальто и сдержанных амбиций — здесь обсуждали деньги голосами, предназначенными для обсуждения искусства.

Олег уже сидел за столиком у окна, листая что-то в планшете. Сорок лет шли ему так, как идут мужчинам, привыкшим перестраивать пространство под себя: крупное телосложение подчёркивал костюм, сшитый скорее для авторитета, чем для моды, ранняя седина добавляла солидности, а швейцарские часы на запястье стоили больше, чем большинство людей в этом зале зарабатывали за год, хотя зал был не из дешёвых. Но когда старый друг поднял голову, в глазах мелькнула тень, знакомая Леониду ещё по школьным коридорам, — хотя тогда за ней не стоял их общий утонувший друг.

— Лёня! — Олег встал, протянул руку. Рукопожатие крепкое, сухое, как заключительная речь на совете директоров. — Садись, заказывай. Кофе? Тут отличный эспрессо делают.

— Кофе, — согласился Леонид, устраиваясь напротив.

Официант материализовался у стола, словно ждал этих слов за ближайшей колонной. Олег заказал два эспрессо и круассаны, хотя есть явно не собирался, нервная привычка, оставшаяся с тех времён, когда они втроём сидели в школьной столовой и он всегда брал больше, чем мог осилить. Юрка тогда таскал у него булочки, не спрашивая. Теперь Юрка лежал на Ваганьковском кладбище, а булочки заказывались по инерции, как будто третий стул за столом не был пуст.

— Ну что? — спросил Олег, едва официант отошёл. Пальцы сжали край планшета, быстрые и решительные — даже его неподвижность всегда казалась осознанным выбором. — Получилось войти?

Леонид достал блокнот и раскрыл на нужной странице. Цифры и названия банков выстраивались ровными строчками, результат ночной работы в мире, где информация стоила одну ночь с мёртвой девочкой в каменном гробу.

— BankSwiss, основной счёт, — начал соннер, читая без выражения, как диктор читает сводку погоды, перечисляя температуру воздуха в городах, до которых никому нет дела. — Номер четыре-семь-девять-один-два-восемь-ноль-три. Дополнительный код доступа — «Лена-десять-А». Резервный счёт в Liechtensteiner Landesbank...

При слове «Лена» Олег поднял глаза. На долю секунды. Потом опустил и продолжил записывать.

Школьный друг писал в маленький блокнот с логотипом компании, мелким протокольным почерком. Не в телефон, бумагу сложнее подслушать. Когда Леонид закончил, Олег поставил точку, закрыл блокнот и несколько секунд смотрел на обложку, не открывая. Там, под картоном, лежали цифры, которые мёртвая девочка простонала в саркофаге посреди порнографической Москвы, но об этом Олегу знать не следовало, и Леонид промолчал.

— С тех пор, как Юрки не стало... — сказал Олег, не поднимая глаз. — А ты за одну ночь...

Фраза повисла, незаконченная. В ней смешались благодарность и зависть, и ещё кое-что, о чём ни один из них не стал бы говорить вслух: тень Юрки Шустровикова, превратившего всю Москву в выставку достижений похабного хозяйства, а одно-единственное место — в мавзолей для школьной любви.

Переводы Олег делал прямо за столом, не торгуясь, не обсуждая сумму. Пальцы летали по экрану телефона, авторизации проходили одна за другой. Через десять минут на счету Леонида появилась сумма с пятью нулями — гонорар за работу, которую невозможно было описать ни в одной налоговой декларации мира.

— Спасибо, Лёнь, — сказал Олег, убирая телефон во внутренний карман. — Ты буквально спас компанию. Полторы тысячи человек не останутся без работы.

— Обычное дело, — ответил Леонид.

— Для тебя — обычное. Для меня — чудо, — Олег допил эспрессо одним глотком и поднялся, застёгивая пиджак — для него расстояние между столом и дверью уже было частью следующего совещания. — Извини, мне действительно нужно бежать. Совет директоров через час, а ещё к юристам заехать.

Уходил он быстрым энергичным шагом, и пространство ресторана перестраивалось вокруг него, как перестраивалось всегда, раздвигая официантов и стулья. Уже в дверях обернулся, махнул рукой и исчез в потоке людей на Проспекте Мира.

За столиком с остывшим кофе и закрытым блокнотом Каруселин остался один. Деньги пришли, информация передана, контракт выполнен. На скатерти остался мокрый кружок от Олеговой чашки.

Только вот под чистотой контракта лежало кое-что, чего в отчёт не впишешь. Голос Лены в саркофаге, когда цифры смешивались со стонами. Запах клубничного шампуня под запахом гранита. И вопрос, на который не существовало ответа: что именно он получил в мавзолее — правду о чувствах мёртвой девочки или проекцию собственных желаний, упакованную в чужой сон?

Разницы между этими вариантами Леонид не знал. Круассан на блюдце — Олегов — остывал нетронутым.

Соннер допил кофе, оставил чаевые и вышел на Проспект Мира, где Москва продолжала жить так, словно никаких мавзолеев с чужим именем не существовало.

Редакция The Moscow Post встретила следующий день привычным гулом голосов, стуком клавиатур ноутбуков и запахом кофе из автомата — горького, мутного, того цвета и консистенции, которые больше напоминали промышленный растворитель, чем напиток. Но жидкость была горячей, бесплатной и содержала кофеин, что делало её основой журналистского существования, примерно, как кислород, только хуже на вкус.

Утренняя летучка прошла в обычном режиме: главред зачитал план номера, раздал задания, отчитал кого-то за просроченный материал. Леонид получил своё — интервью с районным чиновником об установке детских площадок. Скучная работа для поддержания легенды, но легенда требовала усилий, как требует усилий любая ложь, которую повторяешь семнадцать лет.

За своим столом в углу отдела, подальше от общего шума, соннер включил компьютер и открыл ленту новостей. Обычный поток: политика, экономика, происшествия, спорт. Между рекламой страхования жизни и заметкой о футбольном матче — короткая строчка, которую он едва не пропустил.

«Известный IT-предприниматель Олег Кружицкий скончался во сне. По предварительным данным, причина смерти — остановка сердца. Покойному было 40 лет».

Леонид прочитал. Потом ещё раз. Потом ещё. Слова не менялись, смысл не исчезал, новость не превращалась в опечатку или розыгрыш. Олег Кружицкий, вчера переводивший миллионы в «Турандоте», махнувший рукой в дверях, крупный и живой, — был мёртв. Умер во сне. Сорок лет, остановка сердца.

Пальцы медленно разжались, отпуская компьютерную мышь. Вокруг продолжалась редакционная жизнь: кто-то смеялся над анекдотом, кто-то спорил с источником по телефону, кто-то печатал статью, от которой зависело спасение мира, если миром считать тираж четверговой полосы. Никто не заметил, что сидящий в углу отдела человек только что остался последним из тройки школьных друзей.

Леонид встал из-за стола осторожно, как встают после контузии, проверяя, держат ли ноги. Дошёл до окна в конце коридора, где было тише. Сел на подоконник, прижался спиной к стеклу и закрыл глаза.

За стеклом шумела Москва: машины, голоса и стройка на соседнем участке, где рабочие с утра до вечера что-то сверлили и забивали. Стекло было холодным, Леонид чувствовал его лопатками сквозь рубашку.

Голова включилась раньше, чем отпустило горло. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь, пока отпустит, начал считать.

«Умер во сне» — для врачей это загадка. Для соннера — исполненный приговор. Кто-то вошёл в сон Олега и убил его там, а сердце не выдержало разрыва между мирами. В медицинской карте это будет называться внезапной сердечной недостаточностью. В реальности — убийство, которое не оставляет улик, потому что орудие убийства существует только в пространстве, куда следователи не заглядывают.

Юрка утонул на Канарских островах полгода назад. Официально — несчастный случай. Тело нашли через двое суток, вскрытие показало попадание воды в лёгкие. Олег умер на следующую ночь после получения банковских кодов. Кодов, которые Леонид достал из сна мёртвого Юрки.