Соннер

Соннер шёл по Туристской улице от станции к заливу. Новостройки по обеим сторонам нависали угрюмыми коробками, ни одного огня в окнах, ни одного голоса из форточек. Даже граффити на стенах выглядели официально, словно нарисованы по заказу мэрии для создания атмосферы урбанистической жизни. Мокрый асфальт отражал фонари длинными оранжевыми полосами, уходившими до горизонта, а вода собиралась в лужах безупречной формы, как будто даже лужи здесь делали по техническому заданию.

С каждым кварталом нарастал запах моря: сырость, холод и тяжёлый балтийский дух, дыхание воды, слишком долго лежащей между камней, не успевающей прогреться. Справа, между корпусами, стали проблёскивать полосы залива — неподвижная, непроницаемая гладь, поглощавшая свет и не отдававшая обратно.

Леонид остановился у просвета между домами и думал про Юрку, про официальную версию его гибели: несчастный случай, купался, течение унесло. И про то, что Шустровиков плавал, как дельфин, с детства и ни разу не тонул даже в сильном похмелье. Олегов сон был пропитан водой — не морской, не невской, другой. Здесь можно было утонуть, не замочив ног.

Он двинулся дальше, потому что мёртвых друзей не вернёшь размышлениями о том, как они умирали, а живых можно потерять, если слишком долго думать о мёртвых.

Ветер с залива бил в лицо, тяжёлый, влажный, не бриз из рекламы курортов, а что-то древнее и безжалостное, точно так же дувшее здесь и три века назад, когда Пётр решил построить город на болоте назло географии и здравому смыслу.

Далеко, за неподвижной водой, на горизонте лежал классический Петербург: шпили, купола и колонны. Но мосты были разведены. Леонид понял не сразу, сначала просто почувствовал, что горизонт неправильный, потом разглядел тёмные углы, торчащие в сиреневое небо. Проход к центру отрезан, сон защищался, не пускал чужих.

Соннер стоял на берегу и понимал: Олег не просто умер во сне. Скорее всего, его убили здесь, а теперь подсознание охраняет то, что он прятал при жизни.

Там, где в реальности поднималась стеклянная игла Лахта-центра, стояла сталинская высотка. Камень поглощал свет белых ночей, не отражая, гранит или базальт, синий до черноты, плотный и тяжёлый, с колоннами толщиной в автобус и карнизами, украшенными барельефами: рабочие и солдаты, серпы, молоты, пятиконечные звёзды. Серьёзная, убеждённая попытка построить вечность из камня — какая уж тут ирония. Шпиль терялся в сиреневом небе, висевшем слишком близко над зданием, как крышка на кастрюле.

Прожив двадцать лет в сталинском доме, соннер знал этот стиль. Но на Чистых прудах был домашний «сталинский ампир», согретый десятилетиями кухонных разговоров за чаем. Здесь всё было иное — холодное, государственное. Человек, думавший квартальными отчётами и разговаривавший слайдами, внутри посмертного сна построил крепость прошлого века, башню со стенами толщиной в метр.

Леонид толкнул массивную дверь — металл, обитый кожей, с заклёпками размером с кулак. Поддалась она медленно. За ней пахло камнем и временем.

Внутри высотки царили мрамор, бронза и тишина того сорта, какая в живом мире встречается только в мавзолеях и в налоговых инспекциях в обеденный перерыв. Леонид до этого вечера думал, что знает всё о советской имперской архитектуре, но оказалось, что знал он только домашнюю разновидность. Эта была парадной. Эта хотела, чтобы входящий чувствовал себя ничтожеством, и справлялась с задачей блестяще.

Коридоры с потолками в три человеческих роста, серый мрамор на полу, тёмно-красный камень с золотистыми прожилками на стенах, фриз с барельефами под потолком: серпы, молоты, снопы пшеницы, шестерёнки — полный иконостас эпохи, почти справившейся с задачей вечности. Олег, обставлявший офис в стиле «скандинавский минимализм, бюджет неограничен», в посмертном подсознании оказался убеждённым сторонником сталинского монументального барокко. Профессионал в Леониде не удивился. Подсознание шведский дизайн не читает.

Лифты за решётчатыми дверями, стрелки застыли на разных этажах, как часы в доме покойника. Соннер нажал кнопку. Тишина. Нажал ещё раз, на случай если механизм «задумался о смысле существования». Электричество работало, но кабины приняли коллегиальное решение уйти на пенсию и стояли на своём твёрже, чем сам Олег на любых переговорах при жизни.

Оставалась лестница. Широкие каменные ступени были спроектированы для наркома в шинели и начищенных сапогах, а не для сорокалетнего журналиста в кроссовках, пришедшего ковыряться в мозгах мёртвого одноклассника за деньги. Каждый шаг отдавался эхом среди мраморных стен, усиливался и возвращался обратно, и ко второму этажу у Леонида сложилось стойкое ощущение, что здание комментирует его визит, и комментарии далеки от комплиментарных.

На втором этаже за первой попавшейся дверью обнаружилась переговорная: стол, стулья и доска. На доске мелом были написаны расплывавшиеся формулы, и Леонид понял, что стоило сосредоточиться. Внутренний профессионал отметил: стандартная детализация, подсознание уверено, что формулы должны быть, но понятия не имеет какие. Внутренний человек добавил: в точности, как Олег у доски при жизни, только Олег ещё и потел.

Дальше шли кабинеты, архивы, ещё переговорные, всё чистое, готовое к работе и никем не тронутое, как абонемент в спортзал, купленный первого января. На верхних этажах располагались квартиры: комнаты с застеленными кроватями, шкафы с одеждой — костюмы и рубашки, всё серое, всё одинаковое, как будто корпоративный дресс-код пережил основателя и распространился на загробную вечность. Ни одной фотографии, ни одного магнитика из Кемера на холодильнике. Жильё для людей без прошлого и, по всей видимости, без малейшего чувства юмора.

Корпорация мечты, буквально мечты, — функциональная, эффективная и мёртвая, как презентация на двести слайдов, которую докладчик читает вслух. Работать можно, спать можно, жить нельзя, потому что жизнь начинается с немытой чашки в раковине, а здесь раковины сияли так, будто их отмыли от самой идеи грязной посуды.

На седьмом этаже Леонид нашёл служебную дверь. Металлическая, серая, из тех, за какими обычно обнаруживается щитовая, ведро со шваброй и лёгкое разочарование в человечестве. За этой находилась весна.

Соннер толкнул створку и шагнул в май.

Яблони цвели белыми и розовыми облаками, воздух пах мёдом и свежей землёй. Солнце стояло послеполуденное, майское, под тем углом, при котором хочется бросить всё, лечь на траву и смириться с тем, что ничего важнее этого конкретного солнечного дня в жизни нет и не будет. Май в средней полосе России, который все помнят с детства, каждый год ждут и каждый год не верят, что он наступит, а когда всё же наступает, упиваются солнцем, яркостью одуванчиков и запахом сирени.

Двор большой, квадратный, трава ровная, яблони рядами, и в углу — клумба с тюльпанами, которая цвела нарочито аккуратно, будто тюльпаны получили служебную записку и выполняли, не обсуждая.

А посреди всего этого тепла и света стояла школа.

Кирпичное здание в три этажа, красный кирпич, побеленные бордюры, крыльцо о трёх ступенях и дверь с облупившейся синей краской. Леонид узнал её мгновенно, не похожую, а именно эту, вплоть до трещины под окном второго этажа, появившейся в девяносто седьмом и не заделанной ни при них, ни при тех, кто был после, потому что трещины в российских школах переживают директоров, учеников, реформы образования и самих хозяев сна.

Школа на Проспекте Мира. Парта на двоих, контрольные, списываемые по кругу, сигареты в туалете на третьем этаже и одна любовь на троих, причём девочка об этой любви знала, все трое знали, и семь лет все четверо делали вид, что ничего не происходит. Лучшие годы, не потому что учили полезному (дискриминанты и многочлены пригодились так же, как умение определять род немецких существительных), а потому что именно здесь они освоили курс из четырёх главных дисциплин: дружить, врать, мечтать и разочаровываться.

Семь этажей мрамора и безличных переговорных, а внутри — школьный двор с яблонями. Человек, думавший отчётами и разговаривавший слайдами, после смерти обнаружил единственный слайд, понятный без перевода: дверь с облупившейся краской, за которой прошло детство и юность.

Соннер поднялся на крыльцо, потянул, и дверь выдала скрип, которым скрипела каждое утро семь лет и который пережил капитальный ремонт, смерть хозяина сна и его одноклассников и, вероятно, переживёт тепловую смерть вселенной, потому что в российских школах скрипят не петли, а сама концепция народного просвещения.

Запах мела, хлорки и линолеума ударил в лицо, как пощёчина памяти. Безошибочный, неподдельный аромат: карбонат кальция, пыль, казённое моющее средство, которым техничка Зинаида Петровна драила полы с яростью, объяснимой только личной обидой на грязь как явление. В этих коридорах детский пот, страх перед контрольной, восторг последнего звонка — всё смешалось в единый букет, который промышленность, к счастью, так и не научилась разливать по флаконам, потому что если бы «Eau de Школа №47» появился на полках, одна половина страны рыдала бы в парфюмерных отделах, а вторая скупала бы эти флаконы.

Из глубины коридора донёсся звонок, тонкий, электрический, делящий детство на две половины: можно бежать в буфет за пирожком с повидлом и нельзя. Леонид не помнил ни одной формулы, но частоту этого звонка узнал бы даже будучи в коме.

Коридор начал подбрасывать картинки, не галлюцинации, а воспоминания, вшитые в ткань сна точнее любого нейрохирурга и деликатнее бульдозера. Олег у доски: мнётся, краснеет, мел крошится в потных пальцах, а Марь Ивановна ждёт формулу площади треугольника — их математичка, давно смирившаяся с несправедливостью вселенной, но продолжающая выходить на работу из принципа. Юрка на задней парте: списывает нагло, решает задачу раньше учительницы, потому что для Шустровикова списывание было не нарушением правил, а высшей формой их соблюдения, доведённой до степени искусства. Лена в первом ряду: грызёт синюю ручку, тёмные волосы падают на лицо, не поднимает глаз, когда Леонид входит в класс после болезни, и вот это «не поднимает» запомнилось отчётливее, чем таблица Менделеева, теорема Пифагора и дата Куликовской битвы вместе взятые.

Коридор тянулся дольше, чем имел архитектурное право: важные места растягиваются, пространство подчиняется не геометрии, а тому, от чего сжимается горло, и любой архитектор, сунувшийся сюда с рулеткой, уволился бы к обеду, запил к вечеру и сменил профессию к утру.

В конце коридора дверь с табличкой «Директор», из тех, за которыми в детстве ждали нагоняй, а во взрослой жизни, если повезёт, больше не оказывались. Леониду не повезло.

За дверью было присутствие. Живое, думающее и чем-то основательно занятое. Соннер положил ладонь на холодную ручку, сжал крепче, чем требовалось, и толкнул.

Директорский кабинет: высокие окна, книжные шкафы и портреты важных людей, не рассмотренных вблизи ни одним человеком, включая директора, за сорок лет. Массивный стол с зелёным сукном, из тех, за которыми подписывают серьёзные бумаги, принимают судьбоносные решения и, как выяснилось, занимаются сексом.

За столом находился Олег, а на нём, поверх зелёного сукна, верхом сидела Лена.

Внутренний профессионал попытался запустить стандартную процедуру: идентификация симулякров, оценка автономности. Внутренний человек послал профессионала в то анатомическое путешествие, в которое Юрка отправил всю Москву, и замер в дверном проёме. Такое лицо он в последний раз носил в шестнадцать, случайно зайдя в женскую раздевалку.

Олег в белой рубашке, расстёгнутой на несколько пуговиц, галстук на полу, в позе, именуемой в деловом мире «пятница после шести». Лена двигалась медленно, ритмично и стонала по-домашнему, как стонут, когда хорошо и стесняться некого, потому что единственный потенциальный свидетель — портрет знаменитого педагога — благоразумно смотрел в другую сторону.

Другая Лена. Не хрупкая девочка из Юркиного саркофага, а взрослая женщина лет двадцати пяти, с волосами, собранными в хвост, и помадой на губах. Одета в «компромисс между памятью и желанием»: белая блузка, расстёгнутая до состояния «намерение понятно», и коричневая шерстяная юбка из девяностых, укороченная гораздо выше колен, как носила настоящая Лена, когда бывала уверена, что учителя не видят. Учителя видели. Чулки заканчивались там, где начиналась юбка. Каблуки были явно не ученическими.

Повернула голову через плечо, не прекращая движения, увидела Леонида и хихикнула, звонко, по-девчоночьи.

— Ой, Лёнька! — как будто её застали не на директорском столе в однозначной позе, а за поеданием пирожков на большой перемене. — Ты, как всегда, не вовремя.

Соскочила одним лёгким движением, одёрнула юбку, поправила блузку, быстро и ловко, как делают женщины, которых прерывали достаточно часто, чтобы довести «сборку» до автоматизма. Чмокнула Олега в щёку, по-дружески, как целуют коллегу после совещания, на котором утвердили бюджет.

— Потом продолжим, хорошо? А то Каруселин будет стоять и пялиться, как в партере.

Олег кивнул, как кивают, когда перерыв на близость заложен в предварительный договор между пунктом третьим и пунктом пятым. Поправил рубашку, застегнул пуговицы — так же привычно переключался между бюджетами при жизни.

Лена прошла мимо Леонида, каблуки стучали уверенно — она знала себе цену и распродажу не планировала. Остановилась, встала на цыпочки, поцеловала в щёку, губы тёплые, с привкусом помады, и соннер на секунду вспомнил клубничный шампунь, но нет — другая Лена, другой запах, другие правила.

— Не расстраивайся, что опоздал. В следующий раз приходи пораньше. Или хотя бы стучись. А то, может, и втроём займёмся, — хихикнула и, отстранившись, убежала. Именно убежала, а не ушла с достоинством — чуть ли не вприпрыжку побежав по коридору, как девчонка, сделавшая что-то восхитительно непристойное. Стук каблуков растворился в гулкости, и в кабинете остались двое, а между ними на зелёном сукне медленно остывало нечто, не имеющее общепринятого названия, потому что «секс мертвеца с проекцией одноклассницы в кабинете директора внутри сталинской высотки посреди мёртвого Петербурга» в словарь пока не внесли.

За семнадцать лет Леонид повидал в чужих снах такое, от чего нормальный человек записался бы к психиатру и больше не закрывал бы глаза. Но обнаружить мёртвого друга за половым актом с общей возлюбленной, простонавшей четыре дня назад банковские реквизиты в саркофаге, а теперь сидевшей на другом мертвеце в другой юбке, — такого в его практике ещё не случалось. Новый опыт. Бесценный. К сожалению, буквально.

— Садись, Лёнь, — сказал Олег тоном директора, принимающего родителя двоечника. — Как жизнь?

Голос прежний, чуть хриплый, задумчивый, и ни тени смущения, словно пять минут назад не произошло ничего, не входящего в дипломатический протокол.

— Нормально, — ответил Леонид, и подумал, что произносит этот ответ двести раз в неделю и каждый раз не имеет в виду абсолютно ничего. — А у тебя?

— Замечательно, — усмешка, и в ней что-то грустное, как солнце в ноябре. — Вечное лето, яблони, Лена приходит в гости. Рай для айтишника средних лет. Единственная незадача: всё это происходит в голове мертвеца, а мертвецы, сам знаешь, народ ненадёжный.

— Думаешь, твоя Лена неправильная?

— Думаю, она — это я сам. Воспоминания, фантазии и сожаления в красивой упаковке, — Олег откинулся в кресле. Терять ему было нечего, и спина об этом знала. — Но упаковка хорошая. Не жалуюсь.

Леонид сидел напротив друга, умершего четыре дня назад и философствующего о природе посмертной любви, предварительно занявшись любовью с проекцией одноклассницы на столе с зелёным сукном. Нормальный вторник в жизни профессионального соннера. Впрочем, понедельник был не лучше.

— А Юркина была другая, — продолжил Олег, не спрашивая. — В саркофаге, в форме, тихая.

— Откуда знаешь?

— Мёртвые сны иногда пересекаются. Видел этот порнографический балаган с мавзолеем, — он покачал головой с выражением старшего брата, обнаружившего у младшего коллекцию порножурналов под матрасом. — Юрка и при жизни не умел обращаться с ценным. Хранил любовь в саркофаге, окружённом пивными фонтанами и мраморными писсуарами. Удивительно, что она не сбежала.

— Любил.

— Мы все любили, просто каждый запомнил её по-своему, — Олег подошёл к окну, заложив руки за спину. — Юрка запомнил принцессу, которую нужно спасать. Я запомнил женщину, с которой интересно. А ты?

Леонид промолчал. Лена, которую он носил в памяти двадцать лет и никому не показывал, как карманные часы деда, не потому что дорогие, а потому что ничьи больше. Девчонка, которая смеялась на переменах, грызла ручки на контрольных и умерла, не узнав, что трое мальчишек любили её одновременно… Их отчаянности хватило бы на небольшую войну, но ни один не набрался смелости признаться.

— Вот именно, — Олег повернулся от окна. — Ты вообще не запомнил. Боишься испортить настоящую девочку собственными фантазиями. И, наверное, правильно делаешь.

Глава 7. Мертвый друг

Леонид сидел и смотрел на недавно умершего друга, который философствовал о любви в кабинете директора школы, спрятанной внутри каменной крепости посреди мёртвого Петербурга. Олег был прав: Леонид действительно боялся портить образ Лены собственными фантазиями. Боялся, что его версия окажется хуже реальности или, наоборот, лучше, и тогда придётся жить с пониманием, что он любил не человека, а выдумку.

— Знаешь что, Лёнь, — Олег вернулся к столу, но не сел, а остался стоять, облокотившись о край, как стоял когда-то у школьной доски, когда знал ответ и хотел, чтобы все это видели. — Я знал, что ты придёшь. Не надеялся — знал. Позвонить из гроба не получилось бы, но оставить записку в правильном сне я мог.

Леонид приподнял бровь. В практике соннера случались вещи, от которых у здравого смысла вывихивалась челюсть, но чтобы покойник заранее планировал встречу с живым другом в собственном подсознании — это было ново даже для соннера, зарабатывавшего на жизнь разговорами с мертвецами.

— Ты подстроил собственную посмертную встречу?

— А что мне оставалось? — В уголке рта Олега дрогнула усмешка, знакомая ещё по школьным временам, когда он придумывал очередной план списывания контрольной и заранее ликовал. — Марина — хорошая девочка, но в некоторых вещах не разбирается. А тебе я мог рассказать всё.

Олег выдвинул ящик директорского стола, достал пачку сигарет — не современных, а тех, из девяностых — «Мальборо» в мягкой обёртке, помятой и потёртой так, будто её полгода таскали в заднем кармане школьных брюк. Постучал сигаретой о зелёное сукно, прикурил от зажигалки, материализовавшейся в пальцах из ниоткуда, и затянулся глубоко, до самых лёгких — торопиться ему уже решительно некуда.

— В школе нельзя курить, — сказал Леонид машинально, и сам удивился тому, как быстро сорокалетний соннер превратился в десятиклассника, попавшегося завучу.

— Мне теперь можно, — ответил Олег просто. — Рак лёгких уже не грозит.

Дым потянулся к потолку тонкими прозрачными спиралями, и в нём стоял запах, который невозможно было подделать: дешёвый табак, хлорка из школьного туалета и что-то сладковатое от жвачки, которой они маскировали следы преступления, пока Лена стояла на стрёме у двери. Олег курил, как курил тогда, в юности, — затяжки короткие, нервные, не для удовольствия, а чтобы соответствовать. Ни прошедшие двадцать пять лет, ни смерть ничего не изменили в этих коротких нервных затяжках.

— Последние месяцы я плохо спал, — продолжил друг, глядя на дым, как будто там, в серых завитках, ещё можно было что-то прочитать. — Не бессонница, хуже. Засыпал нормально, а просыпался выжатым, словно всю ночь таскал мешки. Привычные сны сделались чужими, как будто кто-то сдвинул мебель в квартире на несколько сантиметров: всё на месте, но что-то не так. Начались провалы в памяти — мелкие, дурацкие. Утром не мог вспомнить, что снилось, а я всегда помнил сны, с детства. Врач сказал: переутомление, витамины, меньше экранов. Я пил витамины. Не помогало.

Олег помолчал, повертел сигарету в пальцах.

— Тогда я понял: кто-то лезет мне в голову.

Леонид слушал, и холод полз вдоль позвоночника — медленно, позвонок за позвонком, сверху вниз. Влезть в чужой сон без спроса — всё равно что взломать замок, только ломают не дверь, а голову. Бессонница на месяцы — это если повезёт. Если нет — рассудок скручивает так, что разогнуть нечем.

— Суммы на наших счетах, — Олег стряхнул пепел в керамическую пепельницу, возникшую на краю стола так же ниоткуда, как и зажигалка, — это годовой бюджет небольшой европейской страны. За такие деньги убивают без колебаний и без сожалений. А когда узнают, что один из владельцев знал про соннеров и нанял одного, убивают сразу. Я для них не просто партнёр Юрки. Я свидетель.

— Ты в ту ночь поменял коды, — сказал Леонид.

— В ту же ночь, — поправил Олег, и голос стал тише, будто школьные стены всё ещё могли подслушивать. — Не накануне, не за неделю. Встал в два часа, пока Марина спала, сел за ноутбук и сменил свою половину кодов. Потом закрыл крышку и лёг обратно. Не знаю, что меня подняло, не объясню. Словно какая-то нитка дёрнулась сама — от затылка к животу.

Сигарета догорела до фильтра. Олег затушил её точным движением — тем же, каким когда-то гасил окурки о подоконник в школьном туалете, быстро и без следов, пока не засёк трудовик. Пальцы не дрожали, голос оставался ровным, деловым, будто речь шла об очередном раунде инвестиций. Олег расправил сгиб на пачке «Мальборо» и убрал её обратно в ящик.

— Расскажи, как это было, — попросил Леонид тихо.

Олег посмотрел в окно, туда, где яблони стояли в вечном цвету посреди двора, где никогда не кончалась весна их юности. Лицо его стало мягче — не грустнее, а именно мягче, как бывает, когда хорошее воспоминание встаёт перед страшным рассказом.

— Я гулял с Леной по берегу залива, — начал он медленно. — Как всегда, во сне. Говорили о чём-то неважном, о погоде, о работе. Обычная прогулка двоих, давно научившихся молчать рядом. И тут вода начала меняться.

Олег замолчал, снова достал пачку, извлёк вторую сигарету, но прикуривать не стал, просто вертел в пальцах, как чётки.

— Сначала появилась рябь, — он говорил, подбирая каждое слово так, как подбирают камни для переправы. — Не от ветра, от чего-то под водой. Потом залив стал светлеть, будто кто-то включил прожектор на дне. А потом из воды вышла фигура. Стеклянная, прозрачная, без лица. И на поверхности этого стекла — моё отражение. Точное, как в зеркале. Оно шло по воде, и с каждым шагом становилось плотнее.

Кожа на затылке Каруселина стянулась — как перед грозой. Он знал это существо по описаниям. Знал, на что оно способно. Но одно дело — читать досье, и совсем другое — слышать рассказ человека, которого оно убило.

— Лена сразу поняла, — продолжал Олег. — Она всегда была умной. Схватила за руку, потащила к выходу из парка. Но поздно, эта штука двигалась быстрее, чем мы могли бежать. И когда она дотронулась до меня...

Олег прикурил наконец вторую сигарету, затянулся, выдохнул дым длинной струёй к потолку, где меловая пыль висела в солнечном луче как крошечные планеты, которые никто не ещё открыл.

— Представь, что тебя ударили током, только не в теле, а в душе. Разряд прошёл через воспоминания и страхи, через всё, что делает тебя тобой. А потом — пустота. Проснулся я уже здесь, в школе. А тело осталось лежать в постели с остановившимся сердцем.

— Марина нашла тебя утром?

— Через десять минут, — Олег усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого, только сухое признание абсурда. — Она всегда плохо спала, часто проверяла, как я дышу. Женская паранойя. В ту ночь паранойя подвела. Врачи написали: сердечный приступ, стресс, переутомление. Молодой программист, много работал, мало спал, плохо ел. Статистика.

Леонид слушал и думал о том, что убийца, способный остановить сердце спящего, мог точно так же остановить и его собственное, пока он сидит здесь, на школьном стуле, и вдыхает чужой табачный дым в кабинете мёртвого директора мёртвой школы. Если этого до сих пор не произошло, значит, соннер нужен кому-то живым. Вопрос только: кому и как долго.

— Ладно, — Олег щелчком отправил окурок в пепельницу, попал в центр, не глядя. Рука помнила расстояние до школьной урны тремя этажами ниже. — Хватит грустных историй. Перейдём к делу.

Он полез во внутренний карман пиджака, в котором ходил на работу последние два года своей жизни, и достал сложенный листок бумаги. Обычный тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо, с чуть потрёпанными краями — из тех, какие вырывали с середины школьной тетради на переменах, чтобы написать записку или шпаргалку.

Друг развернул бумажку, исписанную мелким плотным почерком, и положил на зелёное сукно директорского стола:

— Помнишь? Так я писал контрольные по математике.