Алый прилив: Кровь и лепестки

Мия шла впереди, сжимая в кармане осколок стекла, который теперь почти не пульсировал — будто его голос растворился в этом месте, став частью общего шёпота. Рядом, чуть позади, ступал Кай. Он не торопил её, не тянул вперёд, но Мия чувствовала его насторожённое присутствие — как щит, который не защитит от всего, но хотя бы не даст упасть в первый миг слабости.

Туман сгущался с каждым шагом. Он обволакивал, проникал под кожу, заставлял слышать то, чего не было: обрывки фраз на языках, которых Мия никогда не знала, но которые почему-то понимала. Слова сплетались в шёпот, похожий на молитву и проклятие одновременно: «Помни… не забывай… мы были здесь…»

— Не останавливайся, — тихо сказал Кай, когда Мия замерла, прислушиваясь к этому шёпоту. — Если замрёшь, туман начнёт задавать вопросы. А отвечать ему — значит отдавать частицу себя.

Она кивнула, не доверяя голосу, и сделала ещё один шаг. И в тот же миг мир дрогнул.

Перед глазами вспыхнула другая картина: тот же самый проход, но не пустой и заброшенный, а полный жизни. По тропе шли люди в длинных одеждах, их лица были спокойны, но в глазах застыла решимость. На камнях вдоль реки горели факелы, и их пламя было не жёлтым, а алым, будто само горело кровью. Вдалеке, там, где сейчас была только серая стена скалы, возвышался храм — не развалина, а величественное строение из тёмного камня и прозрачного стекла, похожего на застывшие волны.

Мия моргнула — и видение исчезло. Но не до конца. Краем глаза она всё ещё замечала отголоски прошлого: тень человека, застывшего у воды; мерцание факела, которого не могло быть; едва слышный звон колокольчика, который никто не трогал.

— Время здесь не линейно, — объяснил Кай, будто читая её смятение. — Оно течёт кругами. Прошлые дни накладываются на нынешние, как слои краски. Если смотреть внимательно, можно увидеть, как город менялся. И как он исчезал раньше — и возвращался.

Мия сжала кулаки, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

— Значит, это уже случалось? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Кай посмотрел на неё серьёзно, без привычной сдержанности.

— Да. Город исчезал и возвращался столько раз, что никто уже не помнит, какой из этих циклов настоящий. Говорят, что древний бог плачет каждый раз, когда мир забывает о нём. Его слёзы — это Алый прилив. Они пробуждают память, но если никто не отвечает на зов, город стирается окончательно.

Они подошли к месту, где река впадала в море. Здесь вода бурлила, будто сопротивляясь собственному течению, и туман становился почти непрозрачным. Он клубился, сплетался в фигуры, которые на мгновение напоминали людей, а потом рассыпались, превращаясь в алые вихри.

Мия остановилась у самой кромки воды. Камни под ногами были покрыты странными узорами — не резьбой, а будто отпечатками чьих-то ладоней, давно стёртыми временем. Она наклонилась, коснулась одного из них — и снова перед глазами вспыхнуло видение.

На этот раз она увидела не людей, а сам город — но не тот, который она знала. Дома были выше, улицы шире, а маяк горел не одиноким светом, а целой сетью огней, словно город держал небо на своих плечах. Люди шли по улицам, смеялись, говорили друг с другом, и в их голосах звучало что-то, чего Мия не слышала уже давно, — уверенность, что они здесь навсегда.

Затем видение потемнело. Свет погас. Дома начали рассыпаться, как песочные замки под волнами. Люди исчезали не по одному, а целыми улицами, растворяясь в тумане, пока не остался только одинокий маяк, стоящий на пустом берегу, и голос, тихий и усталый: «Я помню. Я помню…»

Мия отдёрнула руку, тяжело дыша, будто только что вынырнула из воды.

— Это было… — начала она.

— Прошлое города, — закончил Кай. — То, что уже исчезало. И может исчезнуть снова, если мы не найдём способ удержать его.