Мы не скажем маме

Глава 1

Она

Натягиваю посильней перчатки и открываю шкаф за шкафом, сгребая в свою корзинку всё, что кажется мне достаточно вкусным: яблоки, мандарины, горький шоколад, упаковку круассанов, невесть откуда взявшуюся в нашем доме пачку чипсов – невиданное дело! – и пакетик фисташек; подхватываю пару бутылок воды и застываю, услышав, как хлопает входная дверь.

Мама?!

Глаза мечутся по кухне в поисках места, куда можно спрятать улики. Запрещенные штучки из корзинки, которые я тайком приношу в свою комнату, пока никого нет дома.

Вот уже как пару лет примерно раз в неделю я спускаюсь с третьего этажа и рыскаю по кухне в поисках запрещёнки, чтобы потом смаковать понемногу эти лакомства, пока они не закончатся. И если меня сейчас застукают, мне хана!..

– Ну что – Марк Александрович?! Вот что – Марк Александрович?! – словно раскаты грома разносится по дому незнакомый голос. – Я уже сорок с гаком лет как Марк Александрович, а до сих пор не путаю даты важных переговоров. Даже и не знаю, зачем мне секретарь, Оксаночка! Ещё и такой забывчивый!

“Жених мамы”, – догадываюсь я. И краснею.

Щёки начинают гореть. Боже, как же неловко! Ни в коем случае нельзя, чтобы он увидел меня здесь и рассказал маме.

Я осторожно выглядываю в холл, некоторое время наблюдаю, как тот, кто назвал себя Марком Александровичем, пересекает его, размашисто шагая из угла в угол. Слишком далеко, чтобы я могла как следует его разглядеть. Некоторое время он ругает невидимую для меня Оксану, а потом скрывается в гостиной. И я пускаюсь бежать.

Мягкие пушистые тапочки скользят по блестящему полу, но в них имеется и неоспоримый плюс: моих торопливых шагов не слышно. Поэтому я беспрепятственно добегаю до лестницы, но цепляюсь ручкой корзинки за перила. Как же невовремя!

Лежащие сверху фисташки шмякаются с громким звуком на пол. Со стороны гостиной доносятся шаги, и я припускаю по лестнице, решив, что лучше бросить добычу, чем попасться на месте преступления с поличным.

– Настя? – тихо зовёт мужской голос. – Настенька, это ты? Не бойся, я друг твоей мамы.

Судя по шороху внизу, Марк поднимает пакетик с орехами, начинает подниматься за мной.

– Настенька, ты уронила… Ты, наверное, испугалась…

Наконец я добегаю до своей двери, забегаю в комнату, тихо опускаю ручку и прислоняюсь к двери спиной.

Сердце колотится так, что трудно дышать. Позабывшись, я стягиваю с лица одноразовую маску, делаю несколько глубоких вдохов, в ужасе смотрю на латексные перчатки. Бросаюсь в ванную, быстро запихиваю в мусорку маску, стягиваю перчатки, мою руки и лицо с мылом, обрабатываю их антисептиком. Вооружившись флакончиком, тщательно обрабатываю корзинку вместе с раздобытыми вкусняшками и вдруг слышу стук в дверь.

– Настенька, – зовёт тот-кого-зовут-Марк. – Мы не успели познакомиться, мама сказала, что сейчас не лучшее время… – он вздыхает, и мне чудится, что с досадой. – Но у меня есть для тебя подарок, Настюш. Оставлю его под дверью, ладно? А ты можешь забрать его позже, если захочешь, хорошо?

Я молчу. Он молчит. Не знаю, сколько проходит времени. Секунды складываются в минуты, а я забываю их считать.

– Ладно, – говорит Марк. – Я ухожу. Твой подарок ждёт под дверью. Если хочешь, возьми, если нет… Я проверю через пару часов и снова спрячу до лучших времён. Надеюсь, мы подружимся, Настенька!..

За дверью слышатся шаги, которые затихают по мере его удаления. Я выжидаю минут двадцать, прежде чем решаюсь приоткрыть дверь.

На полу стоит большая подарочная коробка розового цвета. Я тихо фыркаю и закатываю глаза, осторожно озираясь по сторонам, выхожу из комнаты, подхватываю коробку и снова прячусь за дверью.

Поднимаю крышку. Внутри сидит огромный плюшевый медведь. Некоторое время я просто бессмысленно смотрю на игрушку, а потом осторожно достаю её и изучаю поближе, держа на вытянутых руках.

Это светлый мишка в забавной шапочке и варежках. А из одной из них торчит пакетик фисташек. Я кусаю губу, задумываясь. Цепляю пальцами упаковку, прицельно бросаю в корзинку с другими вкусностями и, словно почувствовав движение во дворе, подхожу к окну.

Марк торопливо идёт к своей большой чёрной машине, но неожиданно резко оборачивается и смотрит прямо на меня.

Резко отпрянув от окна, я прячусь за портьерой, но продолжаю наблюдать, как делаю это всю неделю… и всю свою жизнь. Когда ты вынужден практически не покидать комнаты, только и остаётся, что наблюдать.

Марк ещё некоторое время смотрит в моё окно, изучает каждое на этаже. И, видимо, не обнаружив моего присутствия, садится в машину и уезжает.

Картинка за окном обездвиживается, словно кто-то поставил на паузу всю жизнь. Долгие-долгие минуты не происходит абсолютно ничего: белоснежное покрывало, вычищенные дорожки, деревья и кустарники под снежными шапками. Ветер не колышет ветки, с неба не срываются снежинки, даже птицы не пролетают, и я думаю: вдруг я тоже застыла? Вдруг меня просто нет? Вдруг всё это мне только снится? Но к дому подъезжает такси, из которого выходит наша экономка, и мир снова оживает.

Водитель помогает ей затащить внутрь огромные пакеты и уезжает, а я отхожу от окна. Нужно возвращаться к занятиям, но сперва спрятать находки и подарок Марка.

Прижатый к груди плюшевый медведь пахнет незнакомо. Тонкие нотки парфюма, которым веет от светло-коричневой игрушечной шкурки, практически безошибочно намекают, что он – парфюм – принадлежит мужчине. Я представляю, как Марк вертит в руках этого медвежонка, разглядывая со всех сторон, словно решает, подходит он для меня или нет.

Мысль о том, что кто-то, кто не является моей мамой, думал обо мне, выбирал мне подарок, приятно волнует. Мысль о том, что мамин жених нашел время на выбор игрушки, чтобы подружиться со мной, обескураживает. Со мной ещё никто и никогда не пытался подружиться.

Были только я и вечно работающая мама. Редкие поездки в больницу на обследования или лечение. Примерно три года назад мы неожиданно переехали в другой город, в этот дом, и в моей жизни появилась экономка, Зоя Павловна. Изредка, когда она заходила, чтобы принести мне еду или прибраться, мы перебрасывались парочкой фраз, но особо общительной эту женщину сложно было назвать. Так что основным источником живого общения была и остаётся моя мама.

Пару недель назад она рассказала, что долгое время встречалась с Марком и теперь они планируют пожениться.

– Пришло время, – сказала она мне.

– Ну, пришло, так пришло, – ответила я. – Я уже выросла, мам. Папа давно умер, и меня не обижает, что ты продолжаешь жить дальше.

– Несмотря ни на что, ты всегда останешься моей любимой прекрасной малышкой! – мама коротко обняла меня и поцеловала макушку. – Мой Марк скоро переберётся к нам. Нам всем нужно притереться друг к другу, привыкнуть к совместному быту…

Тогда я только пожала плечами. “Нам всем” подразумевало “маме и её будущему мужу”, которому только предстоит вникнуть в особенности жизни с тяжело больным человеком. И так как первое и самое важное правило такого существования гласит, что мне требуется избегать любых контактов во избежание инфекций, любая, даже малейшая из которых, в конечном счёте, может меня убить, это почти стопроцентно означало, что если мы с Марком и встретимся, то нескоро.

Неделю спустя я сидела на подоконнике и наблюдала, как грузчики перетаскивали в наш дом вещи из большой машины, а на подъездной дорожке, наблюдая за мужчинами в фирменных спецовках, стоял он. Марк. Мой будущий отчим.

Словно почувствовав мой взгляд, мужчина резко обернулся, безошибочно определив моё местоположение, и моё сердце пропустило удар.

Я провела на этом окне более пяти тысяч часов, свыше трёхсот тысяч минут, бесконечные миллионы секунд, и он был первым человеком, который это заметил.

Я стараюсь не отвлекаться от занятий, но взгляд то и дело возвращается к игрушке, лежащей на кровати. Губы дрожат, так и норовя расползтись в улыбке. Забавный медвежонок. Уже и не вспомню, когда из комнаты исчезли все мягкие игрушки. Мама называла их пылесборниками и рассадником для инфекций каждый раз, когда я просила у неё в подарок хоть одну.

Раньше, до болезни, когда папа ещё был жив, у меня было много игрушек. Иногда в сознании вспыхивают весьма смутные воспоминания, в которых мы с папой строим крепость из подушек и устраиваемся пить чай в окружении всех моих игрушек.

Тогда я была счастлива. Тогда я была обычным ребёнком. Папа, хоть и редко бывал дома – всё чаще работал, но уделял мне очень много времени. И часто баловал меня подарками: куклами, игрушками, шоколадками и прочими сладостями.

А потом всё изменилось. Папа умер. У меня обнаружили врождённый генетический дефект иммунной системы. Из часто болеющего и легко цепляющего любые инфекции ребенка я превратилась в тяжело больного. Мой организм не справлялся с инфекциями. Мне был противопоказан даже лёгкий насморк. Любая простуда могла меня убить.

Конечно, это обнаружилось не сразу. Сначала я перенесла, казалось бы, обычную сезонную ОРВИ, неожиданно давшую осложнения на почки. Меня долго обследовали. Я перенесла несколько операций. Потом уже мама сбивчиво объясняла всё это мне. Как и то, почему я не могу вернуться в школу.

Мне только исполнилось восемь, когда моя жизнь изменилась до неузнаваемости. Я так злилась, что папа умер, словно, будь он жив, непременно бы исправил несправедливость в моей жизни!

Постепенно я росла и привыкала принимать судьбу такой, какая она есть. Мама всегда была рядом, поддерживала меня, уделяла много времени и сил моему лечению. Я послушно выполняла все предписания и почти не болела. Только безумно скучала по внешнему миру, который видела только на ярких картинках в соцсетях.

Я окончила школу с отличием и поступила в зарубежный университет. Онлайн, естественно. Примерно 70% моих однокурсников тоже чем-то больны, поэтому мне довольно легко находить с ними общий язык. Мы созваниваемся по видеосвязи, переписываемся, но это всё равно не то же самое, что живое общение, которого мне не хватает. Иногда я молчу так долго, что кажется, словно я разучилась говорить.

К вечеру Зоя Павловна приносит мне ужин. Я сижу на подоконнике и читаю книгу. И едва успеваю спрятать за книгой вскрытую пачку чипсов, которые тихонько грызу.

– Здравствуйте, Зоя Павловна! – вежливо приветствую пожилую экономку и спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ: – Мама ещё не приезжала? А Марк Александрович?

– Добрый вечер, Настасья! Никак нет, хозяева пока не возвращались.

– Как вам Марк? – спрашиваю у женщины. Ну и пусть она не ответит, главное же, попытаться. – Не терроризирует вас своими барскими заскоками? Ой, ну ладно вам, Зоя Павловна, уж мне могли бы хоть словечком обмолвиться, знаете же, что за пределы этой комнаты ваши тайны ни-ни!..

Экономка стреляет взглядом на книжку, которой я прикрываю чипсы. Вот мне действительно нужно быть аккуратнее. Неровен час, когда милая старушенция расскажет маме о своих находках в моей комнате.

Во дворе появляется автомобиль Марка.

– Вам лучше поспешить встречать нового хозяина, – предупреждаю её, спрыгивая с окна. Не хочу, чтобы он решил, словно я специально караулю его ради секундного переглядывания.

Но всё же не могу удержаться. Стоит экономке выйти и прикрыть за собой дверь, я прячусь в тени портьеры и смотрю вниз.

Покинув салон, Марк первым делом изучает окна третьего этажа. Мои губы растягиваются в улыбке. Мне нравится эта маленькая игра.

Глава 2

Он

Быстрый взгляд на окна мансардного этажа, похоже, становится привычкой. Непонятно с какого хера я чувствую себя чуть ли не преступником, злодеем, держащим на чердаке своего дома в заточении узницу.

Но больше, наверное, испытываю жалость. Щемит где-то в области чёрствого сердца от несправедливости этого мира в целом и в отношении отдельно взятой семьи, за которую я в какой-то степени подвизался нести ответственность, в частности.

В окнах пусто, и я чувствую лёгкий приступ досады. Сам не знаю почему. Возможно, это биологические часы трубят, что возраст обзавестись потомством вполне себе подходящий, а может, усталость к концу года даёт о себе знать, выбивая на вовсе не присущую мне сентиментальность.

“Стареешь, Маркуша”, – думаю с усмешкой и захожу в дом.

– Здравствуйте, Марк Александрович! – доносится до меня голос экономки, и я вздрагиваю. Никак не привыкну к присутствию в доме людей. – Илона Андреевна ещё не вернулась. Вам подать ужин, или вы дождётесь её?

– Добрый вечер, Зоя Павловна! Настя не желает спуститься к ужину? – спрашиваю вместо ответа.

– Настасья всегда принимает пищу строго в отведённое для этого время и исключительно в своей комнате, – чопорно чеканит домоправительница. – У хозяйки всегда чёткие рекомендации по этому поводу. Простите за дерзость, но я не думаю, что вам стоит беспокоиться насчёт этого и тем более вносить коррективы. Илоне Андреевне это не понравится, уж больно она за дочку трясётся.

Старая карга выжидательно смотрит на меня. Уволить бы ведьму, чтобы знала своё место и не лезла с непрошеными советами, да только подспудно понимаю, что она права. Илоне виднее, как обеспечивать дочери нужный уход.

– Я дождусь Илону, спасибо, – сухо говорю ей. – Принесите, пожалуйста, в мой кабинет бокал коньяка с лимоном.

Лучше немного успокоить нервы и поправить давление.

Но по дороге в кабинет я взбегаю по лестнице на условный третий этаж и проверяю, забрала ли девочка мой подарок.

Не обнаружив ничего на полу, быстро стучу по двери костяшками пальцев.

– Настя, приём! Как слышно? – говорю достаточно громко для того, чтобы она услышала. Если, конечно, не сидит в наушниках. – Просто хочу убедиться, что коробку с подарком забрала ты, а не экономка.

В пронзительной тишине за дверью слышится лёгкая поступь шагов. В выбивающейся из-под двери полоске света возникает тень. Но отвечать Настя не торопится.

– Так что, – нетерпеливо поторапливаю я. – Ты забрала коробку? – Она молчит. – Не хочешь со мной разговаривать? Ладно, понял. Давай договоримся так: если ты взяла коробку, стукни дважды.

Тихий робкий стук разрывает тишину, и я улыбаюсь.

– Отлично! Признаться честно, я волновался, что его прибрала к рукам Зоя Павловна. Но я рад, что он достался именно своей хозяйке.

Больше сказать нечего, да и миссия выполнена. Но я стою перед дверью, приглядываясь к колебанию тени.

– Тебе понравился мой подарок, Настенька? – спрашиваю наконец, сам не зная зачем.

Она стучит дважды, уже громче, уверенней.

– Рад слышать, – усмехаюсь в ответ. – Ты, наверное, села ужинать? – Два быстрых удара о светлое дерево служат мне ответом. – Тогда не буду тебя задерживать, Настя. Приятного аппетита!

В кабинете поджидает Зоя Павловна. Смотрит на меня неодобрительно, и я сдвигаю хмуро брови, всем видом как бы намекая, что не собираюсь вечно закрывать глаза на нарушение субординации.

Несмотря на то, что её нанимала Илона, работает она всё же в моём доме.

До приезда будущей жены разбираю письма на электронной почте, сортирую их по папкам. Важное, срочное, побочное. Личное и рабочее. Что-то в корзину, что-то пометить как спам. Было бы классно, если бы этим занималась Оксана. Я всё меньше и меньше понимал смысл её существования в моей жизни, если мне приходится самостоятельно решать большинство вопросов. Поначалу, после выхода в декрет прошлой секретарши, было чувство, словно без рук остался. Но теперь, благодаря безалаберности Оксаны, я сам себе и секретарь, и делопроизводитель, а раз так, то после нового года придётся пересмотреть кадровую политику.

В районе девяти в кабинет входит Илона.

Ослепительная женщина. Роскошная. Изящная, грациозная… Можно перечислять до бесконечности.

Мы познакомились лет пять назад на одном медицинском форуме. Тогда женщина сразу мне приглянулась яркой внешностью и просто обалденной фигурой. Без особого труда я свёл с ней знакомство, мы провели потрясную ночь в одном номере, а наутро она исчезла из моей жизни.

Она не была золушкой, я не был чёртовым принцем, поэтому искать её я не бросился.

Снова мы встретились спустя полгода. Случайно столкнулись лицом к лицу недалеко от моего офиса. Илона не стала делать вид, что мы не знакомы, не жеманничала при встрече, чем сразу меня подкупила.

Я пригласил её на кофе, она не отказала. Позже были походы в театр, в рестораны, Илона задерживалась на несколько часов в моей квартире, в моей постели, и торопилась вернуться домой.

Необременительный формат наших отношений меня более чем устраивал. Красивая, умная, ненавязчивая женщина, которая никогда не требовала ничего большего, всегда заранее предупреждала о приезде, чтобы я мог спланировать досуг, и не обижалась, если я ссылался на занятость. О чём ещё можно было мечтать?

Когда она рассказала мне о больной дочери и необходимости переезда ближе к клинике, куда перешёл работать их врач, я, признаться, растерялся. За год с лишним нашего так называемого романа она и словом не обмолвилась, что у неё есть ребёнок, да ещё и с каким-то серьёзным заболеванием. Да и в тот момент она не требовала помощи, поддержки, просто ставила перед фактом, что вынуждена переехать в соседний город, что мы, вероятно, не сможем встречаться так часто.

– О чём речь! – ответил я. – Дети – это святое.

И помог. По воле случая у меня имелась пустующая недвижимость в нужном районе, оставалось лишь организовать переезд.

Так Илона с дочерью стали жить здесь, в моём доме.

– Здравствуй, милый, – нараспев растягивает женщина и бегло целует меня. – Ты не скучал? Прости, пришлось задержаться на процедурах.

– Всё в порядке? – хмурюсь я.

– Да, переживать не о чем. – беззаботно отмахивается она. – Решила перед свадьбой пройти полное обследование. И тебе тоже не мешало бы это сделать.

– Закрою год и непременно пройду, – обещаю женщине. – Я ждал тебя к ужину…

– Марк, не стоило, я никогда не ужинаю позже семи, – кокетливо надув губы, произносит Илона. Более тонким голосом, чем обычно, что неожиданно рождает внутри волну раздражения, которую, впрочем, удаётся погасить без срывов и жертв.

– Без проблем, – улыбаюсь ей. Она наклоняется к моему лицу, целует… Удушливый сладковатый запах её духов меня раздражает. Нужно подарить ей что-то менее навязчивое, более свежее, волнующее!..

Ужинаю я в одиночестве прямо в кабинете. Пока Илона занимается своими ежевечерними уходовыми ритуалами, я завершаю дела, наскоро принимаю душ и запрыгиваю к ней под одеяло.

Руки ныряют под шёлковое кимоно, быстро ласкают женскую грудь…

– Ммм, – еле слышно стонет Илона. – Ммм-марк, не сейчас, милый. Мои процедуры… словом, по женской части… Чтобы долго радовать тебя крепкими мышцами… Но пока мне необходим половой покой.

– Долго? – шумно выдыхаю я.

– Недели две-три, – сдавленно хихикает она. – Потерпи, милый. Зато потом я буду снова как юная девочка!

– Ладно, девочка, спи тогда, а я пойду ещё поработаю.

– Ты не обижаешься? – летит уже мне в спину, когда я хочу покинуть спальню.

– Нет, конечно, дорогая, – усмехаюсь я, радуясь, что, во-первых, в комнате темно, а во-вторых, я стою к ней спиной.

“Конечно, Марк, ты только об этом и мечтал, когда предложил съехаться с последующей перспективой брака!” – ехидно шепчет внутренний голос.

Я отмахиваюсь от него. Иду в кухню вместо кабинета. Чего на сухую сидеть над отчётами, верно?

Но в дверях кухни я сталкиваюсь с экономкой.

– Ой, Марк Александрович, ну и напугали! – охает она, пока я разглядываю поднос с одинокой чашкой чего-то сладкого с приторным ароматом шоколада.

– Что это тут у вас? – спрашиваю у неё.

– Горячий шоколад Настасье несу, – говорит она и осекается, словно предвидит моё дальнеешее предложение.

– Давайте-ка сюда, Зоя Павловна. Я сам, пожалуй, отнесу! – И чтобы она не расслаблялась, наклоняюсь чуть ближе и тихо говорю: – И лучше бы вам не спорить с хозяином дома, в котором вы работаете.

Женщина безропотно отпускает поднос, который я тяну на себя.

– Илоне Андреевне это не понравится, – предупреждает она.

– Только в том случае, если она об этом узнает, – лихо улыбаюсь в ответ. – Но если мыне станем её расстраивать по всяким пустякам, то выполучите неплохую прибавку к жалованью. Спасибо за понимание!

Резко развернувшись, я поднимаюсь к двери комнаты на мансардном этаже и дважды стучу.

– Зоя Павловна, входите! – доносится до меня тоненький голосок. А в следующий момент дверь распахивается, и я теряю дар речи.

Ноги. Бесконечные. Стройные. Идеальные. Нереальные какие-то ноги в запредельно коротких до неприличия шортиках.

Это первое, что бросается в глаза.

В следующее мгновение я перевожу взгляд выше и натыкаюсь на удивлённый взгляд огромных голубых глаз в обрамлении длинных пушистых ресниц.

На идеальной, словно фарфоровой, коже лица вспыхивает смущённый румянец, и девушка – не ребёнок! – тупит взор. Она невозможная красавица. Я никогда прежде таких не встречал. Даже лощённая красота Илоны меркнет на фоне кукольной внешности стоящей передо мной девушки.

Тонкая рука изящно взмывает в воздух, поправляет белокурые локоны. Откровенно нервный жест кажется мне кокетливым. От него разом поднимается давление.

“А Настю можно?” – хочется спросить мне как последнему кретину. И я даже открываю рот, чтобы задать этот нелепый вопрос, словно какой-то школьник, постучавшийся в дверь к однокласснице и впервые увидевший её старшую сестру, но меня останавливает мелодичный голос:

– Добрый вечер! Марк, правильно? – Пухлые губки так и норовят расползтись в улыбке, но девушка сдерживается. – Мама немного рассказывала мне о вас. А ещё я видела вас в окно.

Она неоднозначно кивает куда-то в сторону окон, с любопытством разглядывая меня.

– Здравствуй, Настя, – говорю и не узнаю собственный голос. Он звучит приглушенно, словно в ушах мешаются какие-то затычки. – Я тоже слышал о тебе немного. Приятно наконец познакомиться с тобой.

Сейчас мне кажется, что Илона ни черта не рассказывала мне о себе или своей дочери. Иначе как я мог так сильно заблуждаться? Почему воспринимал Настю маленьким больным, болезненным ребёнком? Ребёнком, маленькой девочкой Настенькой, лет восьми от роду. Ладно, может, не восьми, а тринадцати. Но точно не взрослой девицей с внешностью богини!

Придуманный образ никак не вяжется с тем, что я вижу. Хочется протереть глаза, вдруг я брежу?..

Но Настя вдруг лучезарно улыбается.

– О, вы принесли мне горячий шоколад? Спасибо, это так мило с вашей стороны!

Она перехватывает поднос, и я его отпускаю.

– Можете войти, но только если у вас нет признаков простуды, – предлагает она.

– У меня их нет, – киваю я, присматриваясь к девушке. Меньше всего она тянет на больную, но я ничего не смыслю в нарушениях иммунной системы.

Настя чуть отходит в сторону, позволяя мне войти в свою комнату, вторгнуться в своё личное пространство, и я зачарованно делаю шаг вперёд.

“Один раз, – убеждаю я себя. – Только утолить любопытство и познакомиться нормально с дочкой Илоны. Больше это не повторится. Ну, просто на всякий случай…”

– Добро пожаловать в мой мир, – с улыбкой говорит мне Настя, и я осматриваюсь.

Весь этаж под самой крышей занимает её комната. Чего здесь только нет!

Спальная зона с большой кроватью, усыпанной кучей маленьких подушек. В изголовье сидит медвежонок. Тот самый, которого подарил ей я. Учебная зона с большим письменным столом, на котором аккуратными стопочками лежат тетради, распечатанные листы, в центре – закрытый ноутбук. Огромная часть стены уставлена стеллажами с книгами. Рядом маленький зелёный сад: какие-то фикусы в горшках. Зона для творчества с мольбертом и ещё какими-то приспособлениями.

– Вот так я здесь и живу, – нараспев говорит мне Настя. – Скучно, тихо и одиноко. Подумываю, конечно, закатить вечеринку, дождавшись, когда вы с мамой куда-нибудь свалите, и тайком провела в комнату классного парня…

Она прыскает со смеху, глядя на моё лицо, полное неудомения. Она сейчас про меня?..

Но Настя стреляет глазами на медвежонка и поясняет:

– Университетские друзья считают меня остроумной, но, видимо, тщательно продуманные и озвученные в студенческом чате шутки у меня выходят гораздо лучше спонтанных. Простите!..

Она взволнована, но очень старается этого не показывать. Я тоже испытываю волнение – абсолютно нелогично, неожиданно и неуместно.

Но тем не менее успокаиваю девушку:

– Мне понравились твои шутки. Действительно, остроумно. Значит, ты учишься в университете?