Русалочка

Кроме двух стульев, крепко сколоченных и тяжелых, в каюте имелось кресло. Василькового цвета бархат, которым обили сидение и спинку, был местами потерт, но даже это не мешало креслу оставаться самым роскошном предметом интерьера среди прочей откровенной белиберды. Его-то и предложил новому губернатору Тобиас Редрут.

– В такую погоду я всегда прошу подогреть на камбузе немного вина. – Капитан потёр руки в надежде их согреть. – Мой кок подсмотрел где-то преинтереснейший рецепт и теперь всегда добавляет в красное сухое щепоть гвоздики, корицу и цедру лимона. Приятный вкус получается. Не желаете попробовать?

Грант тут же прикинул в уме, во сколько такой напиток мог обойтись Редруту: гвоздика и прочие пряности нынче были дороги, а в том напитке их целый букет! Но разогнать кровь не мешало, а тут ещё и выпала возможность вкусным напитком перебить ужасный привкус моря… И Грант кивнул, одобряя предложение капитана.

– Вы собирались поведать мне какую-то легенду, – напомнил юноша, когда сделал первый глоток. Горячее вино обожгло язык.

– Она из ряда тех сказок, которым уже тысяча лет.

– Все легенды такие.

– А эта ещё и про морского бога, и земную девушку.

– Тогда вдвойне любопытно.

– Видели ночью, какой шторм на море творился?

– Не только видел, но и думал, что до берега не доберемся.

– Местные моряки считают, что это гневается морской владыка. И злится он не на нас, земляных червей, а на самого себя.

– Стало быть, негодует он, а страдаем мы?

– Так точно, ваша светлость. Существует поверье, что давным-давно морской бог полюбил земную девушку. Она ответила ему взаимностью. Но разве могут бог и человек быть вместе? Их любовь длилась один лунный месяц, а потом бог вспомнил, кто он есть такой, и одумался, а девушке оставалось лишь рыдать на берегу моря. Кто-то считает, что от отчаяния она сбросилась со скалы, кто-то – что нашла достойного человека и смогла забыть свою неземную любовь. Вот только бог не забыл. Поэтому ровно один лунный месяц в году он ненавидит себя и мир вокруг за страсть, что обуяла его, но больше всего – за выбор, который ему пришлось сделать. Он презирает себя за слабость, за то, что не сделал ничего, чтобы быть с любимой! Ну, а мы наблюдаем его ярость и мучаемся вместе с ним.

– Какое необычное объяснение обычным земным процессам.

– Его не было бы, шторми в этих краях море и в другое время.

– Так с началом нового лунного месяца всё затихнет?

– Именно. Сегодня девятнадцатый лунный день. Осталось потерпеть ещё полторы недели. Как только старая луна уступит место новой, вздохнем спокойно.

– Лунный месяц, морской бог… И это говорит капитан королевского флота?

Тобиас Редрут развел руками.

– Не забывайте, что я, прежде всего, моряк. Ваш старший брат и отец, кстати, тоже. Хоть мы и обучены естественным наукам, порой нас так и посещает мысль, что коль снимешь с груди амулет, зажмешь его в кулаке, поднесешь к губам и прошепчешь сквозь пальцы заветные слова, то несчастье обойдет тебя стороной, и ты доберешься до берега живым и невредимым.

Грант посерел лицом. В памяти яркими красками всколыхнулись события на Восьмизубом хребте. Однако сколь бы ужасны они ни были, по прошествии почти полутора лет настоящим кошмаром виделась лишь та самая ночь, когда он и пальцем не шелохнул, чтобы спасти любимую…

Грант поставил пустую кружку на стол.

– Я не моряк, – ответил он, – и мне сложно перенести сказку на реалии жизни, но если, по вашим словам, непогоду осталось терпеть дней десять, то вечером я отдам приказ о запрете любого выхода в море с завтрашнего утра и вплоть до первой луны. Раздадим народу зерно, что было припасено в амбаре у покойного губернатора. Это позволит людям продержаться. Торговцев, что поделятся с нуждающимися фруктами, сыром и мясом, на время освободим от сборов в казну. Сами же сосредоточимся на поимке того, чьи действия не вызывают никакого сострадания.

Капитан встрепенулся.

– На поимке?

– У меня есть подозрение, что некто ловко использует непогоду, чтобы скрыть свои преступления. Убивает на берегу, а затем выходит в море и скидывает тела в воду. Объяснить исчезновение человека легко: вышел в шторм в высокую волну и погиб. А дальше остаётся надеяться, что акулы раздерут выпотрошенное тело быстрее, чем море решит от него избавиться.

– Видимо, акулы крепко спят, раз мы обнаружили пятерых…

– Мы не знаем, сколько всего пропало. Если пять-десять человек, то это одно. А если несколько десятков?

И Грант вопросительно посмотрел на капитана, от чего тому почему-то стало неловко, и он поспешил фыркнуть теплым вином обратно в кружку. Вышло смешно. Заодно усы испачкал.

Решение ограничить выход в море капитан Редрут одобрил, но только мелким и средним суденышкам. Для крупных же выпросил послабления и клятвенно заверил Хиггинса, что все необходимые меры безопасности будут соблюдаться.

Затем с камбуза принесли ещё вина, и разговор перетек в другое русло. Гранта интересовал остров и местный уклад жизни, Тобиаса Редрута – светские новости и сплетни. Несмотря на высокий чин и пышные усы, капитан был не стар и пребывал в том самом соку, какой особенно почитают чванливые мадам, раздумывая за кого бы из оставшихся холостяков выдать свою подрастающую дочь. Узнав, что новый губернатор вот уже полтора года как не бывал в столице, Тобиас удивлённо крякнул, почесал затылок, а затем ляпнул:

– А наш вот каждые три месяца туда ездил.

– Зачем? – скучающим тоном спросил Грант.

– Как же! А девицы?!

– Девицы?

– Те, что плещут на балах! Ой! – Капитан помотал головой. – То рыба, конечно, плещется, а девицы…

– Блещут, – подсказал Грант. – На этих балах так скучно.

Тобиас смотрел на Хиггинса как на больного. Новый губернатор поспешил объясниться:

– На эти приёмы ходят лишь с одной целью – найти себе пару. А я никого искать не хочу. Мне лучше так… одному.

– То есть ваше сердце никем не занято? – осторожно поинтересовался капитан.

Грант помотал головой.

– Никем, – соврал он.

Тобиас хлопнул ладонью по столу.

– Тогда я представлю вам свою племянницу! – решительно произнёс он.

Грант тихо простонал.

– Ей правда нет ещё семнадцати, – размышлял себе в усы капитан, – но это не помешает всем нам встретиться за ужином! Мой брат намеревался сосватать Миранду за покойного губернатора. Теперь из-за несчастия, что с ним приключилось, боится, что бедняжка засидится в девках.

– Вывезите девицу в Бланес. Там она быстро найдет достойного кавалера.

– Зачем? – моргнул Тобиас. – У нас уже есть достойный! Это вы!

И капитан одарил Гранта крепким рукопожатием.

– Насчет приданого не беспокойтесь. Брат дает за ней больше половины своего состояния. А он, знаете ли, винодел! Дела у него идут хорошо, а с таким зятем, как вы, пойдут ещё лучше!

Грант уже почти кипел от неловкого разговора, который никак не кончался. Однако, будучи человеком новым, не решался обрубить неприятную беседу, поэтому, когда в каюту заглянул старпом и объявил о возвращении в порт, радости Хиггинса не было предела. Тобиас Редрут заторопился наверх, на палубу, и Гранта, наконец, оставил в покое.

К пристани причалили вовремя: ветер на море разгулялся не на шутку. Вновь поднялась волна и принялась ломать и крушить всё на своём пути. К ненастью присоединился дождь, колкий и мелкий.

Грант сошел на пристань на ватных ногах. Сопровождавшие Хиггинса офицеры заранее позаботились об экипаже для губернатора, и всё, что Гранту нужно было сделать, – это несколько шагов в сторону. Однако юношу нагнал капитан Редрут и предложил заглянуть в таверну, что располагалась прямо напротив пирса. Капитан клялся, что в том месте подавали лучший на свете суп из акульих плавников, и как бы Грант ни отнекивался, капитан Редрут ничего не хотел слышать. А когда Хиггинс заикнулся о том, что недолюбливает рыбу, Тобиас уверенно сообщил, что мясо в том заведении тоже найдётся.

Развернув над своей головой и головой нового губернатора плащ, капитан Редрут заторопился в направлении таверны. Грант старался не отставать. Оба прошли не более десяти ярдов, как чуть не налетели на женщину, откуда ни возьмись выросшую у них на пути. Своим видом женщина напоминала одну из скал, какие Грант видел в море: такая же тощая, черная и безнадежно одинокая. Та, кого боятся, обходят стороной и предпочтут стереть с лица земли, нежели понять.

– Куда прешь?! – чертыхнулся капитан Редрут.

Охваченная испугом нищенка замерла на месте. Вытянула вперед руки, словно пыталась нащупать что-то, но поймала лишь воздух.

– Вот же старая, – продолжал ругаться Тобиас. – Встала на пути и не даёт пройти. А ну…

Капитан уже было замахнулся на женщину, но Грант перехватил его руку.

– Она просто слепая. Ничего не видит, вот и столкнулась с нами, – произнёс он и нагнулся.

У его ног лежала деревянная палка. Один из её концов был загнут.

– Видимо, это ваше, – сказал Хиггинс и вложил клюку в руки старухи.

Неожиданно женщина вцепилась костлявыми пальцами в рукав камзола юноши.

– Милый господин, – прокаркала она, – не найдется ли у тебя краюхи хлеба? Три дня во рту ни крошки не было.

– Хлеба? – растерянно пробормотал Грант, чувствуя, как трещит по швам ткань дорогих одежд. И не скажешь, что нищенка голодала несколько суток: её движения были столь ловки и сильны, что позавидовал бы любой мужчина.

– Чего прилипла к его светлости? – Капитан Редрут в очередной раз пошел на абордаж. – Кыш!

– Погодите, Тобиас, – остановил маневр капитана Грант. – Уверен, если поможем этой женщине, то распрощаемся с ней в разы быстрее. Вот. Держи.

Грант нырнул свободной от тисков рукой в мешочек на поясе, выудил из него три монеты и протянул слепой. Та тут же отстала от Хиггинса и, схватив монеты, принялась проверять их на зуб.

– Вы дали оборванке серебро! – ахнул капитан, когда вместе с Грантом оказался у входа в таверну.

Хиггинс равнодушно пожал плечами.

– Ничего другого не было.

– Но ей хватило бы и одной! Зачем сразу три?

– Подумал, что так она сможет не голодать месяц.

– А вы не подумали, что уже сегодня её ограбят? Она же ничего не видит! Какой-нибудь здоровяк, который был свидетелем вашей щедрости, тюкнет старуху её же клюкой по голове – и всего делов.

– Но как иначе можно было помочь?

– Как? – Капитан Редрут вломился в душную харчевню и провёл рукой по лицу, смахивая с него влагу. – Да попросить у хозяйки чего из объедков и снести той побирушке. Такое подношение всяко полезнее монет будет.

Грант оценил совет и на удивление капитану тут же ему последовал. Подошел к застывшей у прилавка трактирщице, очаровательно улыбнулся и что-то сказал. Полная и заплывшая жиром женщина с маленькими круглыми глазами выслушала, затем молча удалилась и вернулась с миской в руках. Передала Гранту и, глупо моргая, уставилась ему вслед и смотрела до той самой поры, пока юноша не исчез за стеной из дождя, что не прекращал поливать улицу. Как только за Хиггинсом медленно и со скрипом затворилась входная дверь, хозяйка всплеснула руками и выдала:

– Ну и чудак этот наш новый губернатор! Ну и чудак!

Дождь лил, не думая останавливаться, даже участился. Народ, ещё пять минут назад сновавший по пристани туда-сюда, разбежался, однако слепая старуха никуда не делась. Как шла медленно, осторожно нащупывая дорогу палкой, так и продолжала идти, и капли, падающие с неба иглами, её не останавливали.

Грант оказался возле нищенки в несколько широких шагов. Окликнув, остановил и позволил аккуратно перенять миску из своих рук. Старая женщина заводила ноздрями, учуяв аромат тушеного мяса.

– Поешь, – произнес Хиггинс. – И береги монеты, что я дал.

Старуха резко вскинула голову и вперилась в лицо Гранта бесцветными глазами. Хиггинс поёжился.

– Ты и правда хороший человек, – прошамкала она беззубым ртом. – Я не ошиблась в своем мнении, когда впервые увидела тебя.

Грант наморщил лоб.

– Что за бред? Как ты могла меня увидеть?

– Из нас двоих слеп только ты. Тебя съедает невыносимая тоска по рыжим волосам, и оттого на сердце больно, а на душе противно.

Гранта бросило в жар.

– Кто ты такая, что всё это говоришь? Что ты про меня знаешь? Отвечай!

– Мне даже имя твое неизвестно, но оно мне и не нужно, чтобы дать тебе всего один простой, но очень важный совет: не своди взгляда с моря. И однажды ты увидишь то, что избавит тебя от боли.

– Я ненавижу море, – прохрипел Хиггинс. – И не собираюсь смотреть в его сторону.

Нищенка покачала головой и протянула:

– Тогда зачем тебе глаза? Проще выколоть.

Грант вздрогнул: то ли от слов слепой, то ли от того, что его плечи внезапно укрыли теплым и непромокаемым плащом. Это капитан Редрут, опомнившись, выскочил из таверны вслед за новым губернатором и только сейчас нагнал его.

– Эта нищенка угрожает вам? – забеспокоился капитан.

– Ничего подобного, – процедил Хиггинс. – Мы просто беседовали.

– Странная беседа, – проронил Тобиас, и Грант с ним согласился.

– Действительно. Лучше вернёмся в харчевню, капитан. Там тепло, и нет людей больных на голову.

С этими словами юноша смерил слепую жалостливым взглядом.

Когда капитан и Хиггинс ушли, старая женщина продолжила свой неторопливый путь. Мелкими шажочками она плелась в направлении моря, а когда почувствовала под ногами первую гальку, то остановилась, поставила на камни миску с едой, распрямилась и, сжав пальцы в кулак, ухмыльнулась и кому-то пригрозила. Однако вокруг старухи никого не было – лишь море бушевало перед ней и плевалось белой пеной.

Глава 3. Что принесли сети

Утро на Ленивой реке выдалось самое обычное. Поверхность колыхалась под листьями и мелкой щепой, которые нанесло ветром, а течение, хоть и пыталось бурлить, торопясь разбавить пресной водой воду морскую, всё же ослабло, оправдывая название. Высокая трава стояла, согнувшись под тяжестью влаги: последней за ночь с неба выпало столько, что впору было ведрами собирать.

Внезапно тучи раздвинулись, и на землю брызнули робкие лучи солнца, столь редкого в это время года. Миллионы бриллиантов заблистали везде: на цветах, крапиве, в зарослях камыша, полоской тянувшегося вдоль берега, и на вспыхнувшей огнём брошенной перламутровой раковине. Блеск последней заметили: щуплый мужичок с вислым носом, околачивающийся неподалеку, тут же прыгнул в сторону раковины и цапнул себе. Отличная добыча! На рынке прилично выручит!

Однако мужчина пришел к реке не за сокровищами – он тянул расставленные на ночь сети, а в сетях, по мере того как они показывались из воды, резвились маленькие рыбки, сильно похожие на мокрые, блестящие монетки.

Разобравшись с уловом из двух неводов, мужчина распрямился, размял спину и руки. Предстояло вытащить ещё два, и, направившись в их сторону, рыбак не удержался и выругался вслух:

– Вот же крыса сухопутная! Щенок! Птенец, выброшенный мамкой из гнезда! Только-только оперился и сразу возомнил, что может высоко летать! Да ты вначале докажи, что у тебя перо сокола, а не курицы, а потом важничай! В море он, видите ли, запретил выходить! Еду велел раздать! Много ли той еды у него припасено? Чай, вся на богатеев пойдет, а бедному народу как жилось впроголодь, так и придётся. Попробуй-ка накорми десятерых детей этой мелюзгой!

И мужик со слезами на глазах посмотрел в сторону скудного улова, состоявшего из мелкой речной рыбешки.

Однако третья сеть рыбаку не поддалась: тяжелая, она едва-едва вытянулась из воды на дюйм. Обрадовавшись и поплевав на руки, мужчина упёрся ногами в камень и налег на невод. Фут за футом серые крепко плетеные меж собой путы вылезали из воды. Когда стало совсем тяжело, рыбак сделал последний рывок и обомлел от увиденного: в неводе барахталась не гигантская веслоногая рыба, а… девица! И не утопленница с синей кожей и закатившимися глазами, а живая, бойкая девчушка. Её глаза цветом были ярче самой сочной зелени, а волосы – огненнее самого жаркого костра. Но самым удивительным было то, что вместо ног у девушки был хвост, блестящий, изумрудный, чешуйчатый.

– Вот те на, – крякнул мужик и почесал затылок. Затем похлопал себя по щекам и даже ущипнул. – Я вроде не сплю.

Несколько раз поморгав и потерев глаза, и даже плеснув себе в лицо водой, полной мошкары, мужик осторожно подкрался к девице и вновь уставился на неё. Та прекратила трепыхаться и вперилась в рыбака ненавидящим взглядом.

– Что ты за чудо-то такое? – пробормотал рыбак. – Поверил бы, если б увидел тебя на Русалочьих камнях – не зря ж про то место легенды складывают. Но чтобы на Ленивой реке?

Плененная русалка вцепилась пальцами в сети и попыталась их разорвать, но не тут-то было. Мужик сплел их на славу: ни растянуть, ни дырку проделать.

– Отпусти! – взмолилась девушка. – Отпусти, и будет тебе столько рыбы, что до конца жизни хватит! И тебе, и твоим детям!

Мужик фыркнул.

– Вот ещё. Про вашего брата такие байки ходят, что даже по мелочи с вами не захочешь связываться. Обманете, а потом при любом удобном случае шею свернёте.

– Не обману! Клянусь!

Мужчина замахал руками.

– Не слушаю больше ни одного твоего слова!

Вновь поплевав на руки, схватился за край невода и поднатужился. Русалка забилась в панике.

– Куда ты меня тащишь? Остановись немедленно! Остановись, или будет всей твоей семье несчастье!

Но мужик не велся на ругань и проклятия. Он просто шаг за шагом выбирался из камышей и упорно тянул за собой невод. Когда дополз до наспех сколоченного сарая, в котором вместе с другими рыбаками-приятелями хранил тяжелые снасти, то выдохнул и рванул на себя шатающуюся дверь.

– Посиди-ка внутри. Из этих стен тебе не выбраться. А я скоро вернусь. Видимо, услышал бог мои молитвы, и я наконец разбогатею.

– Быстрее лишишься головы, чем услышишь звон монет, – брезгливо сцедила девушка и отвернулась.

– Это мы ещё посмотрим, – довольно хрюкнул рыбак, вышел из сарая, закрыл дверь и подпер ту несколькими увесистыми поленьями. Те были покрепче любого замка: захочешь выбраться наружу – не получится.

Стряхнув с перепачканной одежды ошметки травы и листья, мужик заторопился в сторону города. Путь был неблизкий, но мысли о награде за «улов» придавали столько сил, что обуянный желанием скорой наживы мужчина не шел, а бежал.

Когда впереди замелькали первые дома, остановился и перевел дыхание. Повертев головой вправо-влево и поразмыслив, куда бы вначале податься – в бродячий цирк, что кочевал из места в место и показывал всем диковинных животных и разные трюки, или к губернатору, – выбрал последнее и поспешил к пристани и главной улице, где надеялся сыскать свое богатство.

***

Травяной чай, поданный на завтрак, бодрил, и невероятной свежестью пахла земляника, перетёртая с сахаром. И хотя, прежде чем садиться за стол, полагалось умыться, причесать волосы и одеться, запах свежеиспеченного хлеба и поджаренного бекона так искушал, что Грант, недолго думая, откинул в сторону тяжелое одеяло, поднялся с кровати, закутался в тёплой халат, прошел в столовую да в таком виде и сел за стол. Обмакнул серебряную ложечку в землянику, мазнул по разломленной булочке и, откусив, закрыл от наслаждения глаза. Это было так же хорошо, как дома. И столь же хорошо, как в Нерсесе, о котором, как бы Грант ни старался, до сих пор были все его мысли.

Сушеная фрезия из рукописи перекочевала на тумбочку у изголовья кровати. Этой ночью Грант долго не мог уснуть. Ворочался и думал то об одном, то о другом. В Вольном заливе всё было наоборот: за день он так уставал, что засыпал, едва коснувшись головой подушки. На Апарских же островах пока единственным занятием были беседы с капитаном Редрутом, а тот, как назло, болтал только о племяннице, чем разбередил старую рану.

Грант снова мечтал об Эмме: её озорной улыбке, рыжих кудрях, звонком голосе… Когда около года назад он увидел её в подвенечном платье и коснулся губами её руки, его словно ударило током. Нигде и никогда он не видел девушки красивее. В ту секунду он точно бы наплевал на все приличия, не сдержался и чмокнул бы невесту в щёку, успев заодно украдкой вдохнуть аромат её тела, но… из-за спины девушки вырос Эдгар, и Эмма, прильнув к жениху, промурлыкала тому на ухо что-то забавное, от чего оба рассмеялись. Пробормотав брату и Эмме поздравления, Грант не остался до конца торжества и уехал, сославшись на недомогание. На том празднике жизни он чувствовал себя лишним.

Громкий звон – Грант вздрогнул. Он так далеко улетел в своих мыслях, что не заметил, как пальцы сами собой разжались и ложка упала на пол. Прислуги рядом не оказалось, и, нагнувшись, Хиггинс вдруг услышал громкий топот и взволнованные голоса. Вскоре в дверях показалась красная морда лакея.

– Ваша светлость, – задыхаясь, блеял он, – простите, что врываюсь, когда вы… – слуга скользнул взглядом по губернатору, – не одеты, но к вам тут…

Лакей запнулся и приложил руку к груди: ему срочно требовалось отдышаться.

Грант цапнул с пола ложку и распрямился.

– Кого там принесло? – нахмурив лоб, спросил он и швырнул на стол сдернутую с колен салфетку.

– В том-то и дело, что никого! – выпалил слуга.

– Тогда чего бежал? Словно внизу пожар случился.

– Никакого пожара нет, но вот человечек, конечно, у дверей мнётся. Жаждет вашего внимания.

Грант с подозрением посмотрел на лакея: не пьян ли. Но тот был трезв как стеклышко.

– Ты же только что сказал, что никто не приходил.

Слуга икнул от испуга.

– Сказал. Но только потому, что из себя тот человечишка ничего не представляет. Рыбак. Обычный мужлан из деревни, что по правому руслу Ленивой реки тянется.

Ленивую реку новый губернатор ещё не успел изучить, поэтому просто кивнул, тем самым продемонстрировав, что понимает, о чем речь.

– Если простой мужик, то и говорить будет о простом. И зачем же ты тогда бежал? Принял бы спокойно прошение и после обеда передал мне.

– Да этот рыбак такие вещи говорит… И ведь так правдоподобно звучит!

– Хм, такие вещи, что выслушать его нужно незамедлительно? – Грант посильнее запахнул на груди халат. – Ну, зови тогда.

Когда краснеющий от смущения деревенский удильщик, поднявшийся к его сиятельству губернатору, закончил свой сбивчивый, волнительный рассказ, Грант в ответ лишь отбил барабанную дробь по столу. Безумно хотелось доесть хлеб с вареньем, но от одержимого взгляда рыбака в горло не лезла ни одна крошка. Больной на голову мужик (а Грант ни на секунду не сомневался, что перед ним находится самый настоящий полоумный) с такой страстью зазывал отправиться к реке, что землянику пришлось отложить до лучших времён.

И все же менять теплый халат на холодный камзол не хотелось, поэтому Хиггинс предпринял последнюю попытку отвязаться от деревенщины, велев срочно позвать к себе Тобиаса Редрута, а заодно пояснил рыбаку, что к реке с ним сходит капитан. Он же и разберется на месте, что к чему.

Услышав решение губернатора, мужик молитвенно сложил руки и чуть ли не бухнулся перед Грантом на колени. Точно бы упал, ещё и лбом о паркет приложился, если бы в ту самую минуту к губернаторскому завтраку не присоединился и сам капитан, по счастливой случайности как раз проезжавший мимо.

Нахально топча грязными сапожищами начищенный пол, он поприветствовал градоначальника, строевым шагом прошел к столу, вытащил из-за пояса нож и бесцеремонно подцепил острием лезвия кусок бекона. Отправив себе в рот, принялся смачно жевать, слушая рыбака. Никогда и ни за что в жизни Тобиас Редрут не позволил бы себе такого поведения, однако после ночной задушевной беседы с юным Хиггинсом, считал себя «уже почти родственником» его светлости, а родственникам, как ведется, позволено многое.

– А почему бы вам и не отправиться к Ленивой реке? – заключил капитан, после того как мужик в третий раз рассказал о своем утреннем улове. – Поедем в моем экипаже. Я покажу вам город, заодно и окрестности изучите. Тем более дождя за окном нет. Отлично прогуляемся! А вечером можно ещё раз по кружечке пропустить.

– Вы, что же, верите в эту чушь? – поинтересовался Хиггинс.

Тобиас Редрут ухмыльнулся себе в усы.

– Конечно, нет. Но это не помешает нам одним выстрелом убить двух зайцев: и местностью полюбуетесь, и дуралея проучите. – Капитан сердито посмотрел на мужика. – Слышь ты, коль смеешь обманывать его светлость, тебя выпорют прилюдно на площади! Тридцать ударов розгами!

– А коль не вру? – хитро прищурился рыбак.

Капитан растерялся.

– Коль не врешь… – протянул он и задумался.

– Едем, – обрубил размышления Тобиаса Грант и велел служанке подготовить для него одежду и сапоги.

***

Вначале закончилась мостовая, по которой лошади не шли – летели. Затем – протоптанная грунтовая дорога. После двуколка Тобиаса Редрута угодила в колею, из которой хоть и с трудом, но выкарабкалась. Когда же оборвалось самое последнее подобие дороги, кучер потянул на себя поводья, и лошади встали.