Русалочка

Пролог

– Скорей, Сид! Поднажми! Волна усиливается!

Долговязый мальчонка лет десяти, закусив до боли губу, из последних сил налегал на весла. Ему помогал пожилой мужчина с короткой седой бородой. Его загорелое лицо было худым и вытянутым, а под глазами скопилось столько морщин, что одного взгляда на них достаточно, чтобы понять, что больше половины жизни мужчина провёл на воде, щурясь от палящего солнца.

Латаная сотни раз лодка была наполнена рыбой, которая в мгновенье ока отправилась на дно: будучи опустошенной, ветхая посудина пошла быстрее. Подгоняемая ледяным ветром, она прыгала по волнам в направлении берега, до которого оставалось немного.

Когда весла уперлись краями в каменистое дно, мужчина прыгнул в воду и приказал то же самое сделать мальчишке. Оба, они принялись вытаскивать лодку из воды. Справившись, потащили по берегу как можно дальше от линии моря, чтобы волны, накатывавшие с присущей им свирепой силой, не слизнули её в один присест с гладких камней и не унесли в море или разбили в щепки. Оба моряка – юный и пожилой – действовали слаженно, хотя пацанёнок нет-нет да и оглядывался назад и скользил взглядом по утопающим в белой пене скалам, чьи острые носы высовывались из воды.

Когда оба рыбака закрепили и проверили узлы, то выпрямились и облегченно выдохнули. Завязанная под подбородком мужчины шляпа не устояла под напором ветра и слетела с головы. Кувыркаясь, понеслась по берегу. Догнать её было невозможно.

Смирившись с потерей, мужчина махнул мальчишке рукой.

– Поторопимся!

Пацан, однако, стоял как вкопанный и пялился куда-то на горизонт.

– Сид! – окрикнул мальчонку мужчина. – Ты чего застыл?

Малец вздрогнул, обернулся и, наконец, сдвинулся с места.

– Что там увидел? – поинтересовался мужчина, прихватив из лодки сети. – Чудище, что ль, морское?

Мальчонка с трудом разжал посиневшие губы.

– Чудища разве существуют?

– Каждый моряк знает пару легенд…

– Но то легенды, а наяву?

– Я ни разу ни одного не видел. Зато с акулой встречался. Хвала богам, выжил.

– Как выглядит акулий хвост, я знаю, и то был не он.

Мужчина настороженно посмотрел на пацана.

– Ты о чём?

Мальчишка принялся сбивчиво объяснять:

– Рыба… Огромная рыба… проплывала мимо нас. Я видел хвост. И чешуя на той рыбе была такая зелёная и блестящая… Неужели, ты ничего не заметил?

Мужчина задумчиво поскреб подбородок.

– Тебе, верно, показалось. Вон какое светопреставление творится. Вода так и кипит. Тут не только хвост – тут щупальца Кракена почудятся.

Пацанёнок закивал.

– Мне в тот момент и правда страшно стало.

Мужчина улыбнулся и притянул к себе юнца.

– Ты замёрз. Пойдем-ка скорей в дом. Мать, поди, уже и пирог готовит. Если поторопимся – отхватишь кусок прямо из печи. Согреешься.

Сид не возражал. Ещё бы! Пирога и горячего травяного чая, на который дуешь дольше, чем пьешь, хотелось невыразимо сильно. И чего только они с отцом потащились в море? Знали же, что к вечеру обязательно поднимется волна! Как того и следовало ожидать, промокли насквозь и улова лишились. Хорошо ещё, что лодку не угробили да сами в живых остались.

Штормовое море – зрелище не для слабонервных. Разбивающиеся о берег волны пугают. Пятясь обратно на глубину, гремят галькой, словно та – сокровище, которое следует утащить с собой. А затем снова рёв, внушающий благоговейный трепет всем, у кого хватает смелости находиться рядом, любуясь бушующей стихией, от которой пробирает до дрожи.

Отец и сын спешили домой. Туда, где тепло и сухо, и пахнет печеным хлебом и жареной рыбой. Туда, где можно будет, набив пузо, закутаться в тёплой кафтан, выменянный прошлым летом на два ведра раковин, и, завалившись в угол, вытянув ноги, задремать. Глядишь, может, в ночь и дождь пойдет. А в дождь дремлется особенно сладко…

– Смотри! – Сид дёрнул отца за рукав драной рубахи. – В той стороне что-то чернеет.

Мужчина остановился и, прищурившись, вгляделся вдаль.

– Не вижу ничего, – промычал он.

– Как же? Такое чёрное пятно на камнях.

– Теперь, кажется, вижу. Словно огромный ком водорослей распластался по берегу.

– Или огромную рыбу выбросило волной.

– Какая ж то должна была быть волна, чтоб от такой туши море избавить?

– А вот мы сейчас и посмотрим!

Мальчонка подался вперед.

– Эй, Сид! Постой! – только и окрикнул моряк сына, но было уже поздно. Пацаненок резво рванул в сторону расплывшейся чернильной кляксой туши.

Пронизывающий ветер, холодный и сырой, пробирал до костей. Гуляя по берегу, он выл и свистел, и бросал в лица рыбаков солёные капли. Губы синели от того холода, каким ветер окутал все вокруг, но по-настоящему кровь в жилах стыла совсем от другого: выброшенным на берег комом оказалась вовсе не гигантская рыба, покрытая серой чешуей, а человек. Совсем ещё молодой мужчина. Одежда на нём была порвана и опутана водорослями. А в месте, где полагалось быть сердцу, зияла дыра…

Глава 1. Губернатор Апарских островов

Всё утро шёл дождь, и море было такое тихое, что казалось, вода застыла на месте. Стоял полный штиль, а вместе с ним – такая тишина, что впору было вздрагивать от любого шороха.

Низкое небо было серо и своим цветом сливалось с цветом моря, стирая линию горизонта.

Вокруг царила сплошная тоска: не кричали чайки, не веселились на набережной моряки, не зазывали к себе торговцы и не гремели колесами по мостовой повозки, что обыкновенно проезжали по главной улице, в самом начале которой стоял красивый дом на три этажа, с широкой верандой и карликовыми оливковыми деревьями в кадках у входа. Одними окнами дом выходил в сад, другими – на пристань. Обычно на время непогоды все окна в доме были закрыты, однако этим утром одно из них было распахнуто, и моряки, что мокли под дождём, разгружая зашедшие в порт корабли или обматывая канаты вокруг тумб*, могли наблюдать в окне силуэт молодого человека.

Юноша был высокого роста, и его осанка, как и накинутый на плечи камзол глубокого синего цвета, выдавали в нём человека благородного и высокопоставленного. Шею юноши украшал белоснежный платок, повязанный не туго, а немного небрежно, в том самом стиле, в каком это делала светская молодёжь в столице и крупных городах. Светлые, слегка вьющиеся волосы, были красиво уложены, а лицом молодой человек был бледен и задумчив. Его зелёные глаза были полны неподдельной грусти, и внимательный наблюдатель мог легко понять, что та тоска была давней и тихой, и юноша давно с ней свыкся, не прогонял её и не бесился, а просто жил, принимая явность как само собой разумеющееся.

Взгляд молодого господина был устремлен на море. Непонятно было, что он там высматривал. Однако стоял, не двигаясь, скрестив руки за спиной, и не сводил взгляда с напрочь стертого горизонта, как обыкновенно делает заждавшаяся своего рыбака морячка.

Негромкое покашливание заставило юношу вздрогнуть и отвести взгляд. Разомкнув руки и медленно обернувшись, молодой человек сменил выражение лица с задумчивого на сосредоточенное.

– Ты слушаешь меня или о своём думаешь? – услышал он.

Его собеседник сидел в кресле, неподалеку от больших напольных часов и чайного столика. К креслу была приставлена трость с круглым набалдашником, на котором золотом было выгравировано имя владельца: «Александр Хиггинс». Чайный столик тоже не пустовал: добрую его половину занимал серебряный поднос с фарфоровым чайником и двумя чашками. Одна из чашек была пуста, из другой же приятно пахло ромашкой.

– Чувствую себя не очень, – пробормотал юноша. – Ночная качка утомила.

Отойдя от окна, приблизился к письменному столу, где кроме пера и чернильницы ещё лежала стопка бумаги, а также свернутая в трубочку карта, и провёл по столешнице пальцем. Та была идеально отполирована и без единой пылинки – прислуга, готовившая дом к приезду нового губернатора, была несомненно достойна похвалы.

Сидевший в кресле мужчина кивнул.

– В шторм попали приличный. Всю волну собрали. Зато сейчас тишь да гладь – хоть бы какая рябь пошла.

– С везением у меня всегда было туго, – с грустью усмехнулся юноша и присел на краешек стола.

Его собеседник поморщился.

– Перестань. Дело вовсе не в везении и не в разных там амулетах и заговорах. В них верит лишь неграмотная матросня. Просто в этих местах климат такой. Каждый год, ровно в этот месяц море волнуется и кипит. Так сильно, что весь берег в пене. А утром – тишина, словно ничего и не было. Но к ночи должно опять разгуляться.

– Поэтому ты так торопишься отплыть?

– Хочу дождаться первого порыва ветра и сняться с якоря. Если поторопимся, то обгоним бурю, и мой путь домой будет спокойным.

– Мать, наверно, заждалась.

– А это вторая причина, почему я спешу. И так задержался дольше обещанного. Придется выслушать утомительное ворчание, – Александр улыбнулся, – но я не мог бросить тебя одного.

Щеки юноши едва заметно порозовели.

– Благодарю.

– В Вольном заливе у тебя отлично получилось навести порядок! Но сейчас ты больше нужен здесь, чем там. Ты слышишь меня, Грант?

Молодой человек снова вздрогнул. В который раз за утро он задумался о своём, и в этих мыслях он уносился так далеко, что был не в состоянии ничего слышать и видеть вокруг.

– Прости… – пробормотал юноша. – Ты не мог бы повторить?

Александр вздохнул.

– Опять витаешь в облаках. Последнее время что-то часто.

– Это всё качка… Стоит подняться на борт любого корабля, так потом отхожу несколько дней.

– Лекарства у тебя достаточно?

– Да, хотя порой возникает ощущение, что чем больше его принимаю, тем меньше эффект. Две недели назад начало воротить даже от запаха водорослей. Хорошо, хоть в этих местах ими не завален берег.

– И всё же не забывай принимать его каждый раз, когда отправляешься в море. И распорядись, чтобы местный аптекарь приготовил запас.

– Да, отец.

– Пойми, я бы и рад был оставить тебя в Вольном заливе или даже в Белой бухте, но обстоятельства настолько странные, что я могу доверять только близкому мне человеку.

– Можно подробности?

– Конечно. Вот только налью себе ещё чаю.

Александр Хиггинс потянулся к фарфоровому чайнику. Чай в нём ещё не остыл, и очень быстро аромат ромашки распространился по всей комнате. Перед глазами предстали широкие луга, все в клевере и васильках, и пахло от них медом. Но то были лишь фантазии, и стоило аромату ромашки рассеяться, как в воздухе опять воцарились запахи сырости и рыбьих потрохов.

– Непогода на Апарских островах – дело привычное, – Александр сделал глоток. – Особенно в это время года. Отсюда и гибель рыбаков в море. Хочешь не хочешь – семью кормить надо, а когда штормит три недели, то выйдешь в лодке уже в любую волну, лишь бы рыбёха в сети попалась. Но в этот раз творится что-то неладное…

– В этот раз волна никого не берёт? – хмыкнул Грант и переставил чернильницу с левого края на правый.

Его собеседник сделал ещё один глоток из чашки.

– Можно и так сказать. Пятерых выбросила на берег.

– И ты как самый преданный советник его величества вдруг обеспокоился простыми погибшими рыбаками?

– Двое из утопленников были офицерами королевского флота, а третьим – сам губернатор, место которого теперь занимаешь ты.

Грант вскинул голову.

– Ты же говорил, что он скончался от сердечного приступа!

Третий глоток, четвёртый – рука Хиггинса-старшего опять потянулась за чайником, и у Гранта снова защекотало в носу от воспоминаний о летнем луге.

– Такова официальная легенда, которую велено рассказывать, чтобы не сеять панику. Кое в чём она не далека от правды.

– У губернатора и правда была болезнь сердца?

Александр внимательно посмотрел на сына и произнёс слова, от которых кровь стыла в жилах:

– Когда его обнаружили, у него не было сердца. Оно было вырвано из груди. Не вырезано ножом, а именно выдрано чьей-то рукой или, не побоюсь этого слова, лапой. Найденных офицеров и рыбаков постигла та же участь.

Грант взъерошил на голове волосы.

– Чертовщина какая-то.

– Его величество велел разобраться с этим делом как можно быстрее, поэтому мне и пришлось выдернуть тебя из залива. Многого от тебя сейчас не требую. Попробуй поговорить с местными, выяснить, с кем губернатор был дружен и чем был увлечен в последнее время. Узнай о его интересах и о том, что могло связывать его с моряками, погибшими столь же ужасно. Ты будешь вести дела на суше – на воде тебе будет помогать капитан Редрут. Недели через полторы к вам присоединится Эдгар, и тогда ты уже сам решишь, оставаться тебе на Апарских островах или возвращаться домой.

Грант обернулся и зачем-то взял в руки перо. Писать никому не собирался, но задумчиво посмотрел на заостренный конец, на котором остался след от чернил. Возможно, вспомнил, что перед отплытием из Вольного залива забыл завершить какой-то документ… или письмо.

Прошло минуты две, когда Грант наконец протянул:

– Эдгар, значит… Не видел его, наверно, полгода. Впрочем, тебя не видел столько же. Как он?

– Тоже вижусь с ним редко. В Белой бухте ты появляешься чаще, чем он. – Александр натянуто улыбнулся. – Но до отъезда в Вольный залив я встретился с ним и рассказал об этом запутанном деле.

– И он, конечно же, согласился помочь.

– Да, но только сейчас он в Нерсесе.

Грант напрягся, однако Александр не заметил перемены в сыне. Он продолжал пить чай и смотрел на дно своей чашки… Или же просто вынужден был так делать, чтобы не ставить сына в неудобное положение. Но Грант не думал молчать.

– Что-то не так с Эммой? – выпалил он.

Хиггинс-старший поставил чашку на стол.

– Не знаю, в курсе ли ты, но она ждёт ребенка. Должна вот-вот разрешиться от бремени, и Эдгар решил быть рядом. Как только убедится, что с Эммой и ребенком всё в порядке, оставит их под присмотром баронов фон Стерлс и кучи нянек и примчится сюда. Полагаю, это дело дней десяти максимум.

Грант отчего-то вздохнул.

– Что ж, решение правильно, – ответил он. – Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, отец. Кто знает, может, Эдгару даже не придется брать сюда курс.

Александр взял трость и поднялся. Подошел к Гранту, присел рядом на краешек стола и похлопал сына по плечу.

– Вот это правильные слова, мой мальчик. Горжусь тобой.

Они ещё с полчаса сидели так, негромко беседуя и слушая шум дождя за окном, а потом в комнату заглянула прислуга. Доложила, что пришло несколько человек. Один принёс саквояж с личным вещами Гранта, двое других – чтобы помочь Александру Хиггинсу вернуться на ожидающий его корабль. Настало время расставания, и оба – отец и сын – крепко обнялись.

Объёмный кожаный саквояж был оставлен в кресле у чайного столика. Того самого, на котором стоял остывший чай. Прислуга уже почти перешагнула порог, как Грант окликнул её и попросил заварить новый. Средних лет женщина ответила улыбкой и поинтересовалась, отвары из каких трав новый хозяин предпочитает, а из каких – недолюбливает.

Оставшись один, Грант щелкнул замком саквояжа. Тот был полон чистой одежды, но на самом дне лежало несколько книг. Среди них были и переплетённые меж собой записи, которые Грант делал в Вольном заливе. Накопившееся весило прилично, и, вытащив одну из рукописей, юноша бережно провёл по медным застежкам. Поддавшись пальцам хозяина, они легко разошлись, и Грант зашелестел страницами. Между двух таких, исписанных аккуратным и мелким почерком, лежал засушенный цветок. Это была фрезия, и пусть её аромат давно угас, Грант до сих пор помнил его свежесть и нежность.

В те дни, когда он подарил Эмме букетик этих весенних цветов, она была ещё в него влюблена. Смотрела только на него, и в её взгляде отчётливо читалось обожание. Тогда он и вообразить не мог, как всё закрутится и каким слабым он в итоге окажется. Эта фрезия была символом их невинной любви, и если раньше Эмма хранила её у себя как самое настоящее сокровище, то теперь настала очередь Гранта оберегать воспоминания.

Эмма вернула цветок, когда он, измученный качкой и капризной волной, внезапно для всех появился в замке баронов фон Стерлс. Увидев ту, чувства к которой никак не хотели угасать, он всё понял и принял, а затем путь лежал в Малграт, в то самое место, где частенько за кружечкой пива собирались вольные торговцы и бродяги. Эмма обрела своё счастье с тем, кто не разочаровал её, – Гранту же достался цветок. И теперь он оберегал его, как мог, и всегда носил с собой.

Фрезия перекочевала из книги на ладонь Хиггинса. Хорошо, что не было ветра. Один порыв – сухой цветок легко сдуло бы. Зажав фрезию в ладони, юноша снова подошел к распахнутому окну.

По морю пошла лёгкая рябь, а дождь по-прежнему лил, не переставая. По мостовой пробежал босой пацаненок. Он был весь мокрый и куда-то спешил. Когда исчез за поворотом, то на смену ему пришла сгорбленная нищенка. Одетая во всё черное, она куда-то медленно ковыляла, опираясь на клюку.

Дождевые капли без умолку стучали по крышам, безмолвно тонули в море, а то их жадно глотало и хотело ещё и ещё, словно задыхалось от жажды. Любой другой человек сейчасзастыл бы у окна и любовался стихией, вдыхая запах подсоленной свежести и слушая шум дождя и тиканье часов в углу. Любой, но не Грант. Он ненавидел море. Когда-то он потерял в нём не просто свою первую любовь, но и самого себя.

Море отвечало юному Хиггинсу схожим чувством. Крутило и выворачивало наизнанку, стоило Гранту ступить на борт любого из кораблей или просто сесть в лодку. Взаимная неприязнь с каждым днем усиливалась, и в этой войне Грант тоже чувствовал себя проигравшим…

– Горячий чай, – внезапно услышал он за своей спиной и обернулся. Застывшая на пороге с подносом в руках служанка смотрела на нового губернатора Апарских островов и не решалась войти.

Грант махнул рукой. Служанка прошуршала подолом платья, и до юного Хиггинса донесся звук посуды, расставляемой на столе.

– Добавила немного цедры апельсина, как вы и просили, – отчиталась женщина. – В такую погоду самое то. Поможет взбодриться.

Грант не возражал.

_______

*тумба – столб у причала

Глава 2. Слепая

Капитан Тобиас Редрут оказался человеком приветливым и болтливым. Растолкав матросов, он первым протянул руку ступившему с деревянного трапа на палубу Гранту, а затем крепко придержал юного Хиггинса за локоть. После тут же представил новому губернатору своего старпома, расхвалил его, а также и всю команду, при этом зачем-то посетовав на непогоду. Сделал это вовремя: легкий ветерок перерос в мощный порыв и всколыхнул парус. Судно качнулось – Грант чуть не упал.

Дождь прекратился, и подгоняемые напористым ветром тучи заторопились на восток. На смену им, полным сырости и влаги, пришли тучи другие: насупленные, хмурые, холодные. То и дело поглядывающий на небо старпом сильно щурился, а затем вынес вердикт: большой волны не будет, но потрепать паруса и нервы придётся. Возражений насчет выхода в море не было, тем более идти собирались вдоль берега, и бриг плавно отошел от пристани.

Апарские острова были вытянуты с запада на восток и своей формой напоминали извивающуюся мурену, хоть и названы были не в честь неё. По словам капитана Редрута, с местного наречия название этих земель переводилось как «пенный», что в своём роде соответствовало действительности: во время любого шторма пеной берег заливало так, что лучше названия и не придумаешь! Сейчас волна была невысокой, тугое полотно не гудело на мачтах, натянутые тросы не пели струнно, а пенные гребешки не бились о борт, но наслаждения от морской прогулки Грант всё равно не испытывал. Как жаль, что частыми дождями размыло грунт! Так, сели бы в экипаж и через час-другой оказались в нужном месте. Не пришлось бы мучиться от качки и зажимать нос от запаха просмоленных досок.

– Ещё немного потерпеть, и появятся те самые скалистые выступы, ваша светлость! – Капитан Редрут подбадривал, как мог.

– Тела погибших офицеров были найдены там? – морщась от неприятных ощущений, проступивших в горле, спросил Хиггинс.

Тобиас кивнул.

– А тело губернатора обнаружили чуть дальше. Есть там у скал одна рыбацкая деревенька… Там его волной к берегу и прибило. Народ чуть с ума от страха не сошел.

– Даже так?

– Моряки – что с них взять? Этот народ верит в приметы и легенды. Если простой рыбак утопленника увидит да ещё и с вырванным из груди сердцем, то месяц в море выходить не будет. Боится.

– Вы тоже боитесь, капитан Редрут?

Тобиас развел руками.

– Я много лет на воде и многое повидал. И рыб гигантских, и волну с дом, но чтобы так уродовать человеческие тела… Скажу вам честно, ни одному морскому гаду такое не под силу.

– Уверены?

– Грудь разворочена, будто орудовали не зубами или руками, а лапами с острыми когтями. А у морских существ одни лишь жабры.

– А если всё же зубами?

– Если зубами? Тогда как объяснить, что у одного из утопленников выколот глаз? Не зубами же его выдавили.

Грант задумался, а затем выдал:

– Так может, у него его с рождения не было?

Шедший под флагами его величества и Апарских островов бриг летел по волнам, подгоняемый ветром. В какой-то момент Грант задрожал от холода, а когда понял, что уже не чувствует пальцев на руках, к нему снова подошел Тобиас Редрут и радостно доложил:

– Прибыли. Вон там та деревенька! – Капитан ткнул в нужную сторону подзорной трубой, которую держал в руке. – А вон там те самые скалы. Высовываются из воды, словно клыки у шакала из пасти. Острые, опасные, но чертовски красивые!

Подув на окоченевшие пальцы, Грант принял из рук капитана подзорную трубу и приложил к глазу. Ничего сверхъестественного не заметил. Камни, что торчали из моря, услады для глаз не представляли: будучи чёрными, как уголь, и блестящими, как рыбья чешуя, они стояли безмолвно, и волны разбивались о них, обляпывая комьями морской пены.

Деревня тоже была самой обычной. Несколько ветхих, местами кривых домиков, из окон которых с любопытством выглядывали детишки, упрятанные под навесы латаные лодки, развешанные на воткнутых в землю палках рыбацкие сети – всё это Грант уже видел и в других нищенских поселениях, подобных этому. А то, что именно в этом месте выбросило тела мертвецов, так может, с течением так «повезло»?

Вернув капитану трубу, Грант спросил:

– Только пятеро погибло?

Тобиас Редрут ухмыльнулся себе в усы, не по моде пышные.

– Что вы, ваша светлость! В это время года что ни день, то утопленник. Просто бедняков никто не считает.

– А в другие месяцы как?

– В другие тихо. Море ласковое и на рыбу щедрое.

– С жителями деревни разговаривали? Среди них есть кто-то, кто вызвал бы подозрение?

– Допросили всех и не по одному разу. Даже детей.

– Что узнали?

– Что они удивлены не меньше нашего, а ещё сильно напуганы. Неученый грамоте народ легко верит во всё сверхъестественное. Даже ежегодному шторму дал объяснение.

– Естественно, не научное.

Капитан развел руками.

– А как же иначе? Эту легенду все местные знают. Покойный губернатор и тот не раз пересказывал её за рюмкой наливки-то! Помню, бывало, сидим в таверне, а на улице ливень стоит: вытяни руку – пальцев не разглядишь! Так вот, сидим мы, телятину кушаем… В сырой-то день телятина хорошо идет, особенно если с брусничным соусом! И кто-нибудь обязательно про эту легенду вспомнит. И тут начинается: кто-то верит, кто-то смеется.

– А вы? Вы верите?

– Я? – Капитан провёл рукой по лбу. – Я – бывалый моряк, ваша светлость. Я обучался географии и судоходству, и всякие байки вызывают у меня ухмылку. Однако по себе знаю, что вот окажешься так в самом сердце шторма, почувствуешь, как зубастая волна норовит заглотить твой корабль, и от безысходности поверишь во что угодно и начнешь молиться кому угодно, лишь бы стихия смилостивилась и успокоилась.

Грант обхватил руками плечи и потер их.

– Замерзли? – с заботой в голосе поинтересовался капитан.

Но Грант лишь мотнул головой. Ему вспомнился Восьмизубый хребет, и после пережитого он был готов верить всем россказням подряд.

– А мне легенду расскажете? – сквозь делано небрежную улыбку спросил Хиггинс.

Тобиас Редрут посветлел лицом.

– Здесь? Или пройдем в кают-компанию?

Лучшего места для беседы Грант и не мог себе желать.

***

В кают-компании капитана Редрута было тесно и воняло мышами. Между шкафов и сундуков с трудом удавалось протиснуться, и, чтобы сесть за круглый стол, Гранту пришлось перешагнуть через два больших деревянных ящика, наглухо заколоченных. Что в них хранилось, было известно лишь капитану – Гранту же никак не удалось рассмотреть. Но отсутствие даже минимального уюта не напугало юношу: в любых четырех стенах Хиггинсу дышалось лучше, чем на открытой палубе. Принятое лекарство помогло справиться со слабостью, но вот избавить от неприятного соленого привкуса на губах оно было не в силах.