Шипы и розы

– Вам надо срочно выпить лекарство.

Леди Андервуд засуетилась, не зная, то ли бежать за чайной ложкой на кухню, то ли просить слуг принести, то ли пытаться поискать в комнате. В конце концов, обнаружив ложку на столике, с которого ещё не убрали следы послеобеденного чаепития, Малеста схватила её, обернулась и увидела, как Тим уже разобрался с обвязанной соломенным жгутиком склянкой и принялся пить прямо из горла.

– Что вы делаете? Надо чуть-чуть!

– Пусть будет побольше. – Тим облизнулся. Микстура оказалась сладковатой, но резко отдавала лимонником. – Не хочу предстать перед отцом в таком жалком виде. Ведь жалком, да?

Зелёные глаза уставились на мачеху. И взгляд тех глаз был настолько полон грустной нежности, насколько сердце – ненависти.

Малеста на вопрос не ответила – подошла к кровати, села на краешек, взяла брошенную рядом с подушкой баночку, отвернула крышку и захватила пальцами немного густой, желтоватого цвета, кашицы.

– Позвольте, я помогу.

Она потянулась рукой к голове Тима, осторожно отвела прядь волос в сторону и дотронулась до шишки. Тим замер и, почти не дыша, смотрел на лицо мачехи, оказавшейся рядом с ним ровно настолько, насколько прежде оказывались только напомаженные девицы из салона мадам Лека. И если последние горячо сопели и пахли тяжёлыми виноградными духами, то от Малесты шёл едва уловимый аромат ландышей, но почему-то дурманил он больше, чем мускус и горькие специи.

Тим облизнул сухие губы.

– Вы простите, что я так... ботинком, – начал он, громко сглатывая, чтобы смочить такое же сухое, как и губы, горло. – Мне показалось, я видел у шкафа мышь. Вот и зарядил, а попал по двери.

Малеста отвела руку от шишки на голове Тима и понимающе улыбнулась. И не стала выговаривать завравшемуся пасынку, что от стенки шкафа до двери добрых девять* футов, и так сильно промахнуться мог разве что пьяный или слепой.

– Вы меня тоже простите... за статуэтку. Выгляди вы прилично, я бы никогда... Вы же понимаете?

– Конечно.

Леди Андервуд снова захватила пальцем немного мази и снова коснулась болевшей шишки.

– И спасибо, что никому не сказали правду. Джейкоб бы мне никогда не простил, узнай, что я его сына...

– ...бронзой, – закончил Тим и внезапно накрыл ладонь Малесты своей, отодвинул немного в сторону, на другой ряд волос, и тоном как ни в чём не бывало объяснил: – Вот тут ещё болит. Там тоже синяк?

– Сейчас посмотрю, – смущённо ответила мачеха и высвободила пальцы из-под горячей руки пасынка.

– Проверьте хорошенько. Болит просто жутко. Не видно? А вы поближе наклонитесь. Ещё ближе. Что ж вы меня так боитесь? Я ведь не чужой вам человек...

И Тим снова уставился на мачеху.

Расстояние между их лицами было настолько вопиюще неприличным, что Малеста не выдержала и дёрнулась с места. Да так резко, что не успела разжать пальцы, которыми прижимала непослушные волосы, чтобы те не мешали лечению. Приличной толщины прядь дёрнулась следом, Тим вскрикнул, а Малесте ничего не оставалось как снова начать рассыпаться в извинениях, ведь к шишке на голове наследника семейства Андервудов прибавился ещё и выдранный клок волос.

– Что же вы со мной делаете? – простонал Тим. – Я ведь так до встречи с отцом не доживу...

– Простите. – Малесте снова пришлось суетиться. – Тут пара волосков всего. Вот так зачешете – совсем не видно. – И леди Андервуд, пересиливая себя, вновь приблизилась к пасынку и дотронулась рукой до его головы.

– Об этом тоже отцу не говорить? – спросил Тим.

Малеста кивнула.

Ответ был сродни раскату грома в солнечный день.

– Тогда за вами должок, ведь я храню уже две ваши тайны, а вы мою только одну. Согласны?

Нет. Малеста была категорически не согласна. И не потому, что дала себе слово всегда держаться от сына мужа подальше, а лишь потому, что, как бы ни уговаривала Джейкоба спокойнее относиться к выходкам Тима, сама от пасынка ничего хорошего никогда не ждала. Вот и сейчас невинное на первый взгляд желание помочь быстрее встать на ноги переросло в беседу, полную недосказанностей.

– Тим, – проронила леди Андервуд голосом строгим и даже холодным. – Тимоти... Зачем вы приехали?

На секунду в комнате повисла тишина, и только слышно было, как дождь барабанил по стеклу.

– Я не могу приехать в дом отца? – Пасынок тоже звучал холодно, и даже в зелёных глазах был лёд.

Малеста коснулась ладонью головы, на этот раз своей, как будто снова начало пульсировать в висках на непогоду.

– Какую же чушь я говорю. Простите ещё раз.

– Не слишком ли много прощений на один день?

– Вы меня не так поняли...

– А как должен понимать?

Малеста отвела руку от головы и посмотрела на молодого Андервуда.

– Тимоти, скажите честно: вы что-то натворили? Наверняка натворили, а теперь приехали просить помощи у отца и хотите ввязать и меня в эту историю. Если скажете правду, то обещаю, что помогу вам. Как минимум отыщу день, когда Джейкоб будет в хорошем настроении, и сделаю всё, чтобы его гнев не был сильным.

Тим поднялся, заходил по комнате, опустился в кресло, повернул голову в сторону окна, как будто обдумывал ответ и хотел, чтобы ни его взгляда, ни лица не видели, потом снова вскочил и только после этого приблизился к мачехе и удостоил её своим вниманием.

– Я не залезал в долги. И я не преступал закон. Я не сделал ничего, за что мне могло бы быть стыдно перед отцом, но...

– Продолжайте, – едва дышала Малеста, – но только сделайте шаг назад.

– Так?

– Да, так... Нет. Не так. Ещё один. Вы настолько близко, что свет мне загораживаете.

– Я, знаете ли, ростом в деда пошёл... А, может, я на колени встану? Тогда точно ничего загораживать не буду.

– Вот на колени не надо, – чуть не заикалась Малеста, но Тим уже успел театрально бухнуться на пол.

– Тимоти, встаньте!

– Вначале я признаюсь, зачем приехал.

– И это обязательно делать на коленях?

– А как же ещё говорить о любви? Не на больничной же койке и с ночным колпаком на голове!

Сердце Малесты забилось быстрее, чем когда она произносила заветные слова у алтаря, выходя замуж. Но лишь потому, что тогда она точно знала ответную реплику того, кто стоял рядом. Сейчас же она и думать не могла, что ждать от этого... мальчишки (другого слова ей в голову не шло), а потому боялась его и его слов больше всего на свете.

– Говорите уже, – обречённо выдохнула леди Андервуд и приготовилась к худшему.

– Я влюблён!

Так она и думала. Сейчас ещё скажет, что в неё! Иначе зачем стоит на коленях?.. Какой же будет скандал! И что скажет Джейкоб?

– Я окончательно и бесповоротно влюблён! – повторил Тим, а глаза засверкали не хуже, чем у больного лихорадкой.

– И в кого же? – на выдохе спросила Малеста.

– В Лиззи! – ошарашил мачеху Тим, вспомнив об одной из прилипчивых девиц из салона мадам Лека. – В юную, нежную Лиззи. У неё ещё такие непослушные кудряшки, которые вечно прыгают, когда она непричёсанная бегает по дому. Это выглядит так забавно и так мило одновременно...

У Малесты отлегло от сердца. Краешком глаза она посмотрела на пасынка – тот говорил настолько искренне, настолько от души, приложив руки к сердцу и пялясь в заливаемое дождём окно, что не поверить ему было невозможно.

– И вы приехали в Девонсайд, чтобы сообщить нам об этом?

– Её семья не так богата, как хотелось бы, но и не бедна. У них нет связей, как у Андервудов, но они от этого не страдают. И хотя отец в отношении меня всегда был против таких знакомств, для меня Лиззи – не мальчишечье увлечение. На этот раз всё серьезно. И я намерен объясниться с отцом и просить его благословления. Поэтому я здесь.

– И та девушка, конечно, разделяет ваши чувства...

– Лиззи? Мы много раз виделись, но о глубине моих чувств и тем более о намерениях она даже не подозревает.

Малеста закашлялась, словно в горле запершило.

– И вы так сразу намерены жениться...

– Конечно. Но прежде мне нужно согласие отца. Поймите, я не хочу обнадеживать мою красавицу, не хочу обещать ей того, что не смогу выполнить. Но если отец пойдёт мне навстречу, то я начну ухаживания, как подобает, и завоюю её сердце.

Леди Андервуд одобрительно улыбнулась.

– Ну, а от меня-то какая помощь потребуется? Уговорить Джейкоба? Я сделаю всё, что в моих силах.

– Я ваш вечный должник! – пылко выдал Тим и тут же добавил: – Но есть ещё одна вещь, о которой хочу просить вас...

Малеста кивнула.

– Говорите. И встаньте, наконец, с колен!

Тим нехотя поднялся.

– Понимаете, матушка, мне нужно Лиззи очаровать... Мне нужно показать ей, какой я есть на самом деле, ведь она слышала обо мне только гадкое. А я совсем другой. Не такой, каким меня знает большинство. Но я... я совсем не знаю, как правильно мне начать. С другими... – на этих словах Малеста стыдливо покраснела, а Тим тоже театрально потупил взгляд, – с другими всё было просто. Но Лиззи особенная. Вот я произношу её имя, а сам чувствую, как по моей спине от волнения пробегают многоножки, приглашая всех родных и знакомых... Понимаете? Если бы вы помогли мне. Если бы научили, как войти в сердце той, чья улыбка для меня – луч солнца в пасмурный день. Это и есть та услуга, о которой я хотел просить вас... А вы о чём подумали?

И Тим хитро улыбнулся уголками губ, но леди Андервуд этого не заметила.

– Я помогу, – ответила она, вставая и двигаясь к двери. – Я помогу вам, но обещайте мне лечиться и ничего не говорить о нашем сговоре Джейкобу.

– Обещаю.

– Тогда отдыхайте, Тимоти. Вам нужно набраться сил. Ваш отец вот-вот будет дома.

Малеста вышла из спальни. Убедившись, что дверь плотно закрыта, прошла вперёд по длинному тёмному коридору, прислонилась спиной к стене, выдохнула и измождённым голосом пробормотала:

– Так быть или не быть?..

____________

*около 3 метров

Глава 5. Когда идёт дождь

Заливаемый бодрым летним дождем особняк сэра Фредерика Пикли дремал, словно дворец Спящей Красавицы. Во всех комнатах шторы были приспущены, и тишина стояла не хуже кладбищенской, и только в библиотеке в камине весело трещали дрова, и с каждым новым часом всё больше пустела бутылка бренди.

Сам сэр Фредерик, облачённый по просьбе щепетильной до модных тенденций супруги в неудобный смокинг и брюки в серую полоску, сидел, покачиваясь в старом, но всё ещё работающем, кресле-качалке, мял губами давно потушенную сигару и просматривал документы. Его гость, сэр Джейкоб Андервуд, стоял у камина, протянув к огню руки, и никак не мог согреться. То ли протянуло на ветру, то ли в ознобе была виновата глубокая лужа, в которую угодил ногой лорд Андервуд, покидая экипаж прямо у ворот дома своего старого приятеля, но тем не менее вернуться к комфортному самочувствию у Джейкоба никак не получалось, и даже спиртное помогало слабо.

– Так-так. – Сэр Пикли вытащил изо рта сигару, скомкал её в пепельницу и, ещё раз всмотревшись в листки бумаги перед собой, принялся усиленно считать в уме: – Приличная сумма выходит, ты не находишь, Джейкоб? Сто фунтов на содержание, двадцать на оплату дороги и ещё сто за работу! Итого, двести двадцать фунтов, чтобы провести каталогизацию библиотеки! Ты слышал, Джейкоб? Каталогизацию!

Лорд Андервуд презрительно хмыкнул и обвёл взглядом высоченные шкафы, все заставленные книгами, как новомодными, так и старыми, и проеденными книжной молью.

– Зачем её вообще каталогизировать?

– И я то же самое сказал! – подхватил Пикли. – Так и сообщил жене, что мы великолепно обходились без этого уйму времени. И ещё столько же обойдёмся.

– И что Камилла?

– Ответила, что в нашем доме этого не делалось с тысяча семьсот восемьдесят второго года! Ты только подумай, Джейкоб, она-то откуда знает? Она в те годы даже ещё не жила!

– Женщины каким-то странным образом знают больше нас, Фредди. Только не спрашивай детали – я и сам в них не разбираюсь. Подвести баланс крупного банка за десять, а то и двадцать, лет для меня куда проще, чем ответить на вопрос жены, какую накидку ей надеть перед тем, как отправиться к миссис Мерит на порцию вечерних сплетен: зелёную или серую.

– И какую в итоге она выбирает?

– Клетчатую.

Сэр Фредерик удивленно повёл бровями и плеснул себе в бокал ещё бренди.

– Я подготовил то, что ты просил, – после нескольких глотков ответил он.

Джейкоб Андервуд медленно повернулся и даже про холод в пальцах позабыл. А сэр Фредерик поднялся и, по инерции качаясь, прошёл к рабочему столу, выдвинул средний ящик и вытащил пачку бумаг, переплетённых меж собой и в обложке из дорогой чёрной кожи.

– Всё здесь.

Упитанный томик перекочевал из рук хозяина в руки гостя. Джейкоб взвесил его на ладони и растянул тонкие губы в довольной улыбке.

– Дело, которое принесёт сотни тысяч фунтов.

– Я бы сказал, афера, которая принесёт сотни тысяч фунтов. Юридически выверенная, со всех сторон идеальная, финансовая афера, о которой будем знать только ты да я.

– Другие акционеры точно ничего не заподозрят?

– Они будут видеть лишь постепенно растущий процент невозвратных ссуд, будут хвататься за голову, разводить руками и предлагать меры, чтобы хоть как-то отбить потери, но тебе беспокоиться нечего. Через год всё успокоится, банк постепенно выйдет в прибыль, а в твоём кармане соберётся приличный капитал.

– Я уговор помню: пятьдесят на пятьдесят.

Сэр Фредерик поморщился.

– Джейкоб, мы с тобой с Итона* вместе, неужели ты думаешь, что я тебе не доверяю?

– Доверяешь, – ответил Андервуд, – иначе давно бы состряпал договор. Ты их на каждый чих пишешь.

– А тут подумал, к чему нам, двум друзьям, гроши на бумаге делить? Давай лучше сделаем по-другому. – На этих словах сэр Пикли взял со стола бутылку и разлил остатки по бокалам. – У тебя есть сын, хоть и непутёвый, у меня – дочь, она чуток поумнее будет. Больше ни у тебя, ни у меня наследников нет, и передавать капиталы некому. Давай поженим их, что ли? И пусть моя доля по этим твоим махинациям, – Фредерик кивнул на кожаный томик, – пойдёт на их счастье. Согласен? Не оставишь же ты собственного сына и его молодую супругу без денег!

Джейкоб прищурился, обдумывая услышанное.

– Согласен, – произнёс он, решив, что так будет лучше для всех. И сын, глядишь, образумится, и ножа в спину не будет.

Фредерика Джейкоб знал слишком хорошо: в законах тот разбирался превосходно, липовые схемы создавал мастерски, своей выгоды никогда не упускал и готов был за неё горло перегрызть, а если и надо, то сокурсника сдать, наговорив на того и по делу, и без него. И Андервуд прекрасно понимал, почему в этот раз его школьный приятель не обезопасил себя никаким письменным соглашением: светить своё имя на бумаге, описывающей финансовое преступление, было бы верхом глупости, а вот обьединить дома и, как следствие, объединить капиталы было шагом мудрым, и Джейкоб не возражал.

– На днях Тим будет в Девонсайде, – начал Андервуд. – Будем рады принять тебя и твою супругу с дочерью у нас к обеду, скажем, в воскресенье.

Пикли замахал руками.

– Это лишнее. Да и дочь сейчас в Лондоне, гостит у брата жены. У меня другое предложение. Каждое лето я арендую ложу на скачках в Аскоте. Предлагаю там и познакомить детишек. Совместить азарт и будущее наших отпрысков, так сказать.

– Будешь ставить как обычно на Прыткого? – воодушевился Джейкоб, довольный таким предложением.

– Я консервативен, ты же меня знаешь.

– Я слышал, он зимой сильно болел.

– Вот и узнаем, стало ли ему лучше или я опять спущу сотню фунтов, – довольно прохрюкал в бокал с бренди Фредерик.

– Лучше бы потратил ту сотню на каталогизацию библиотеки, – тут же не растерялся Джейкоб.

Приятели-махинаторы ещё долго обсуждали лошадей, потом перешли на дам и дамские шляпки, расходы на которые с каждым годом всё увеличивались, а затем в библиотеку вошёл с важным петушиным видом дворецкий и произнёс, что ужин вот-вот будут подавать.

– Присоединишься? – поинтересовался сэр Фредерик.

Но Джейкоб отказался.

– Неужели в Девонсайд поедешь по такому дождю? – Фредерик подошёл к окну, отодвинул штору и покачал головой, глядя, какой ливень бушевал на улице. – Дорогу уже всю развезло. Застрянешь где-нибудь на полпути. Оставайся.

– У меня есть, где переночевать и подкрепиться, – многозначительно намекнул Джейкоб.

– И ты откажешься от перепела? – удивился Пикли.

– Я предпочитаю куропаток, – хмыкнул Андервуд и удостоился от приятеля одобрительного похлопывания по плечу.

***

Утром следующего дня Малеста сидела в столовой, пила чай и читала «Домашний спутник». Проживающий по соседству доктор Уотнер любезно в день выхода номера привозил ей экземпляр, но в этот раз читать пришлось газету трехдневной давности. Погода за окном не располагала к путешествиям не то чтобы в город за свежей прессой, но даже к миссис Мерит за сплетнями.

За ночь все дороги, ведущие в дом и из него, развезло до такой неузнаваемости, что трудно было распознать, где начиналась тропинка для прогулки, а где – жабье логово. Выгляни солнце, каша из чернозёма и глины быстро подсохла бы, но у того никак не получалось разогнать свинцовые тучи.

Однако в Девонсайде с самого раннего утра от крыши до вестибюля царила непривычная для монотонной дождливой погоды разноголосая суета. Гремели разносами, дребезжали блюдцами, хлопали скатертями и салфетками. Иначе говоря, в доме бушевала деятельность, никак не свойственная обычному укладу, а скорее типичная для казармы накануне отплытия полка за море, и никто, даже Малеста, не осмеливался идти против течения.

Все суетились, желая угодить сыну лорда Андервуда, столько лет не появлявшемуся в фамильном гнезде и ставшему чем-то вроде идола для недалёких слуг и чем-то вроде головной боли для повидавшего жизнь дворецкого. Переполошенные красотой наследника горничные, вдруг усомнившись в своих передниках, судорожно меняли их на другие, а также приглаживали и без того аккуратные причёски и поправляли чепчики. И хотя атмосфера в основном царила радужно-дружеская, кое-какие девицы всё же снизошли до того, чтобы через коридор выкрикивать друг другу оскорбительные вопросы, не те ли слямзили их дешёвые броши и такие же дешёвые заколки.

Шум проникал в самые глухие закоулки дома, и, в конце концов, Малеста не выдержала, вышла из-за стола и в поисках одиночества отправилась на террасу, на которой компанию ей составил лишь дождь. Он шумел так однообразно, что его присутствию Малеста не противилась.

Джейкоб так и не вернулся. Ни вечером, ни ночью, ни утром. Это было неудивительно, и оставалось только ждать, когда погода изменится и экипажи – те, что подороже, и те, что попроще, – потянутся с запада на восток и с востока на запад. Про себя Малеста надеялась, что это произойдёт уже совсем скоро, но в противовес её мольбам небо ещё сильнее затянулось тучами.

На веранде было прохладно и сыро, и даже розами не пахло. Чудесные цветы были прибиты частыми каплями и совсем приуныли. Предусмотрительный дворецкий ещё вчерашним вечером унёс с веранды все книги, а утром перекинул через спинку соломенного кресла шерстяной клетчатый плед. Но отдыхать на веранде даже под пледом в такой дождь было полным безумием: Малеста простояла у заливаемых дождём перил не более десяти минут, а плечи уже озябли, и кончик носа побледнел. И как тяжело ни было возвращаться в шумный улей, в котором служанки подобно пчёлам летали от спальни молодого хозяина на кухню, в прачечную и в библиотеку, стоять и мерзнуть на сыром воздухе было куда более неприятной затеей.

Собравшись повернуться и променять шум дождя на домашнюю суматоху, Малеста вытянула вперёд руку, поймала на ладонь несколько холодных капель, грустно улыбнулась и вдруг почувствовала, как плечам становится тепло, словно её вдруг обняли со спины и те объятия разнимать напрочь отказались.

Теперь сырость была не страшна: на плечи леди Андервуд оказалась наброшена утеплённая накидка длиной до пояса, застегивающаяся на две крепкие застёжки спереди. Последние всё ещё болтались свободными, но накидка не падала, потому что по плечам её придерживали крепкие и, как огонь в камине, горячие руки.

– Благодарю вас, Джонатан.

Леди Андервуд решила простить дворецкому его чересчур решительные действия: сырая погода угрожала здоровью хозяйки, и верный слуга просто поторопился проявить заботу, потому и пренебрёг этикетом. Другая дама, возможно, такого никогда не простила бы, но Малеста отличалась от других дам из общества и за восемь лет в браке всё ещё иногда ловила себя на том, что время от времени нарушала общепринятые правила. Слава богу, те нарушения были заметны только ей и ещё иногда Джейкобу.

А Джонатан всё не уходил. Всё ещё придерживал накидку на плечах, чтобы та не спала, и Малеста поспешила подцепить пальцами застёжки, чтобы их соединить.

– Как всегда любезно и предусмотрительно с вашей стороны, – произнесла она. – Напомните мне вечером, чтобы я отпустила вас сегодня пораньше. Вы это заслужили.

– Прощу прощения. – Голос принадлежал совсем не чопорному батлеру. – Меня с рождения зовут Тимоти, а фамилия по отцу – Андервуд, хотя для вас, матушка, я могу быть и Джонатаном. Если вам так угодно...

Малеста резко обернулась и отпрянула от пасынка, словно ошпаренная. Спасительная накидка с лёгким шумом соскользнула с плеч и упала к ногам хозяйки.

– Вы?

Тим нагнулся, поднял упавшую вещь и протянул.

– Вам ведь холодно...

Не дожидаясь ответа и не спрашивая никакого разрешения, Андервуд перекинул накидку через плечи Малесты, заправски щёлкнул одной из двух застежек, расправил складки, словно делал это каждый день, и, чуть склонив голову вбок, посмотрел на мачеху с той смесью смущения и наглости, какая появляется на лице молодого человека, когда он встречает даму, которая минуту назад с ним мило кокетничала, а затем посмотрела так, словно готовилась украсить фонарём под глазом, но ещё не определись, каким способом это будет сделано: при помощи нудных, но увесистых, рассуждений о порядочности или по старинке – кулаком.

– И не благодарите, – опередил Тим мачеху, уже почти сделавшую выбор. – Вы вчера окружили меня такой заботой, что пришла пора и мне чем-то ответить. Благодаря вашему неравнодушию я не подхватил простуду – не позволю простыть и вам. – То ли случайно, то ли специально Тим коснулся пальцев Малесты и мигом изменился в лице. – У вас и руки ледяные... Так дело не пойдёт.

Как её замёрзшие ладони оказались в его горячих, Малеста не поняла. Опомнилась лишь, когда Тим уже легонько дул на них и растирал, пытаясь согреть.

– Перестаньте.

Голосом леди Андервуд была холоднее лягушек, которых Тим в детстве ловил у пруда. Попробовала отдёрнуть руки, но те крепко попались в плен, где напрочь игнорировалось всё, что относилось к необходимости соблюдать приличия.

– Вы побледнели, – услышала Малеста тихий, мягкий голос. И как этот мальчишка смеет быть таким спокойным? – Закончится дождь, и я намерен с вашей помощью осмотреть сад, а ещё я покатаю вас на лодке. Вам это понравится, и бледный цвет сойдёт с лица. А то, наверно, сидите целыми днями в доме, никуда не выходите, а моему отцу даже в голову не приходит вас куда-то пригласить.

Это было первое чёткое попадание в цель, которое далось без особого труда. Даже не бывая столько лет дома и редко видясь с отцом, Тим тем не менее хорошо знал его. Живущий только своими интересами Джейкоб Андервуд был равнодушен до тех, кто его окружал. Иногда думалось, он приравнивал всех близких людей к стульям и столам, а, может, к коллекциям книг и картин, которыми владел и собственнически распоряжался. Будучи замужем уже столько лет, Малеста не раз задавала себе вопрос, почему такой состоятельный человек выбрал себе в жены её, а не особу, равную ему по статусу. Но за все годы брака спросить об этом так и не нашлось смелости. С каждым новым днём любопытство угасало, скука нарастала, а, как известно, скучающие женщины легки на авантюру, какое бы место в обществе они ни занимали.

– Вы переходите границы...

– Разве? – Тим выпустил руки Малесты из своих. – Простите, если своим поведением вызвал гнев. Всего-то хотел проявить заботу. Стой Лиззи так же на веранде под дождём, дрожи и хлюпай носом, я сделал бы то же самое.

– Вы сравниваете несравнимое. Лиззи дорога вашему сердцу...

– ...а вы дороги сердцу моего отца, – подхватил Тим, и то было вторым попаданием в яблочко, так как его слова ранили Малесту лучше любой рапиры.

Леди Андервуд тяжело вздохнула и сменила тему:

– Вы зря так быстро встали с постели.

– Я абсолютно здоров, – поспешил заверить мачеху Тим. – А если бы позволил себе лежать, то не спас бы вас от холода и сырости.

– Вы поступили глупо. Доктор Уотнер сказал лежать несколько дней, и на вашем месте я бы с ним не спорила.

– Вы меня прогоняете?