Шипы и розы

Первая супруга лорда Андервуда умерла десять лет назад, оставив мужу все личные сбережения и сына. Именно благодаря ей Джейкоб Андервуд никогда беден не был, но покутить любил, делал это часто, а после смерти жены совсем загулял. Одна из долгих весёлых ночей и привела его в скромный театр в Сохо, в котором в тысячный раз ставили «Гамлета» в упрощённом варианте для недалёкой и разношёрстной толпы.

Череп в руке принца датского по обыкновению веселил всех собравшихся в душном зале. Но основное внимание было привлечено к разносчику крепких напитков цвета абрикоса, но с привкусом соломы. Их передавали по рядам, по цене никто не торговался, выпивалось все залпом, а там уже и занавес опускали, и довольные окультуренные горожане спешили по своим комнатенкам, разбросанным по плохо освещенным районам большого города, а на утро совсем ничего, кроме вкуса выпитого, не помнили.

Лорд Андервуд в ту ночь выпил столько, что уснул. Уснул прямо там, где и сидел: в середине предпоследнего ряда. Даже бряцающие по обе стороны стеклянные бутылки и гомон толпы его не разбудили, а разбудила худая женская рука, принадлежащая незнакомой Джейкобу женщине, которая, когда все разошлись, робко тронула подвыпившего зрителя за плечо и, стоило тому открыть глаза и промычать нечто нечленораздельное, поманила за собой.

С ног Андервуд свалился уже в гримерке. И прямо на ту самую даму, которая и увела его из пропитанного запахами пота и дешёвых сигар зала. Проснулся Джейкоб уже на укрытом тонким покрывалом сундуке, в котором актёры театра хранили свои дешёвые костюмы, и за окном уже вовсю светило солнце.

Далее последовала череда путаницы: незнакомая Андервуду женщина пыталась объяснить, как он на том сундуке оказался, а Джейкоб – понять, почему же его взгляд так прикован к этим серо-голубым глазам и роскошным золотистым локонам, а ещё губам, больше похожим на лепестки роз, только-только распустившихся и ещё не познавших ножа садовника.

Следующим же вечером Андервуд снова был в театре. Снова терпел безвкусную интерпретацию великой трагедии, неприятные запахи вокруг и подвыпившую публику. Но стоило белокурой красавице показаться на сцене, как Джейкоб обо всём позабыл, снова вдруг почувствовал себя молодым и даже разволновался, словно был мальчишкой, которому предстоит сделать первое в своей жизни признание в любви.

С признанием, однако, Андервуд торопиться не стал. Вначале прислал корзину роскошных белых роз, потом ещё одну и только потом постучал набалдашником трости в дверь гримёрной, и спустя секунду вошёл в комнату хозяйским шагом под громкий визг полуголых актрис.

Из комнатки, переполненной подвязок, чулков и шпилек, Джейкоба выперли сразу. Малеста, прикрывшись куском ткани цвета бургундского вина (кажется, то была часть драпировки для дивана, который выволакивали на сцену в последних сценах и на котором восседала королева), выскочила за Джейкобом следом. С не до конца смытым гримом на лице, с растрепавшейся прической она была прекрасна. По-английски говорила с лёгким, но мягким, акцентом, и лорда Андервуда это пленило ещё больше. Однако внешне он старался оставаться невозмутимым и делано равнодушным.

Извинившись за вторжение, Джейкоб тут же велел актрисе одеться, сухо бросив, что экипаж ждёт, а ещё ждёт столик, заказанный в одном известном ресторане, где поужинать стоило целое состояние. Малеста отказала.

Но плох тот полководец, который никогда не знал поражений. И плох тот банкир, который ни разу в жизни не испытал кризиса: хоть финансового, хоть в любви. Джейкоб Андервуд на войне не был, зато отлично считал деньги и умело планировал будущее, как банковское, так и собственное.

Со следующего дня Андервуд стал настойчивее. Он не пропускал ни одного спектакля, хоть и сидел во время представления, брезгливо зажав нос пальцами. Каждый раз посылал Малесте две корзины роз (одну – на сцену; другую – в гримёрку), затем разузнал её адрес и в один прекрасный день отправил письмо, в котором предлагал встретиться.

Как положено в среде джентльменов, встреча должна была состояться в месте, полном людей, поэтому Джейкоб Андервуд выбрал оперу. Не любительскую, а высокую, где пели исключительно на итальянском и пробовали крохотные пирожные в перерывах между действиями. Малеста снова не пришла, и тогда не терпящий неудач банкир пошёл на последний штурм.

Беседа с владельцем крохотного театра прошла успешно, за закрытыми дверями и с приспущенными шторами. Под виски многолетней выдержки, крепкие сигары и выписанный чек на предъявителя была достигнута та самая договорённость, которая в полной мере устраивала обоих мужчин, но о которой не потрудились спросить ни одну женщину. Впрочем, и речь-то шла всего об одной, но даже её мнением не удосужились поинтересоваться.

В тот вечер Малеста вышла из театра вся в слезах. Роль датской королевы досталась рыжей дурнушке с громким голосом и совсем не с королевской осанкой, а Малесте выдали только расчёт за последние спектакли и белоснежную шаль, которую она ещё год назад принесла с собой и использовала в одной из прежних постановок.

Джейкоб Андервуд был тут как тут.

Не успела Малеста сделать и пары шагов по тротуару, чтобы перехватить идущий в её сторону кэб, как Джейкоб высунулся из окна своего экипажа и поманил Малесту тростью, а затем галантно распахнул дверцу и предложил сесть. Красные глаза на фоне бледных щёк смотрелись столь ужасно, что выхода не было – Малеста согласилась, и пока лошади медленно цокали до квартиры, которую она снимала неподалёку от парка, на лорда Андервуда обрушилась волна откровений. Малеста рассказала, как владелец театра ни с того ни с сего выставил её за дверь, в качестве причины кинув лишь пару слов о том, что зрителям её игра кажется скучной. Джейкоб понимающе кивал, а потом коснулся руки зарёванной спутницы, медленно стянул кружевную перчатку, провёл пальцами по коже, лишённой загара, и предположил, что пора начать новую жизнь.

Свадьбу сыграли только через полгода, когда Малеста окончательно убедилась в том, что ни один театр её уровня не готов принять её к себе в труппу, и единственным способом сводить концы с концами было принятие предложения лорда Андервуда. Весьма завидного, по мнению большинства.

А вот незавидное происхождение невесты скрыли, придумав историю о разорившемся роде, пусть и древнем, но малоизвестном. Гости и знакомые Джейкоба ту историю «съели» (или сделали вид, что «съели») и отнеслись к выбору лорда Андервуда с должным уважением и умеренным вниманием. В конце концов, многим из них было всё равно, какие у Джейкоба тараканы в голове, а закуски и возможность встретить на свадьбе влиятельных персон и представить им своих дочерей, кузин и внучек была в разы важнее, чем всё остальное.

Малеста была прекрасна в пышном платье и бриллиантах, и лишь немногие на торжестве отметили, что улыбка госпожи Андервуд нет-нет да была грустной, и в глазах радости было мало, а больше тоски и усталости. Впрочем, на последнее всё и списали. Пережить празднование на сотню человек, среди которых был двенадцатилетний сын Джейкоба, оказалось непростым делом. И сложнее всего было не запомнить имена и титулы всех гостей, не поприветствовать их всех лично и не выслушать их длинные поздравительные речи, а следить за гадким мальчишкой, так и норовившим как бы невзначай наступить на шлейф платья невесты и тем самым не дать ей и шагу ступить, когда это было нужно, или сунуть в цветы на столе с дюжину жаб, пупырчатых и жутко квакающих, или сделать вид, что подавился вишней, а потом выплюнуть несколько косточек прямо в лицо той самой, которая только что заняла в доме место его матери и даже надела себе на шею её ожерелье, и никакие уговоры, угрозы, няньки и гувернеры ничего не могли с тем проказником сделать.

Малеста была растеряна; она совсем не умела ладить с детьми, тем более с такими, кто её почему-то ненавидит. Однако конфликт замялся сам собой: выяснилось, что Тим души не чает в той школе, куда отдал его отец. Любовь к знаниям оказалось столь сильной, что Тим предпочёл находиться вдали от дома целый год, потом ещё год, потом ещё. Джейкоба поначалу это сильно расстраивало, и Малеста утешала супруга, как могла. А потом пошли слухи о проделках отпрыска, и Малеста даже радовалась в душе, что все они происходили далеко от Девонсайда. Супруга лорда Андервуда была натурой далекой от скандалов, разборок и различных неприятностей, любила тишину и тихую прохладу сада, книги, розы и чай и совсем не любила проблемы, от которых Джейкоб её предусмотрительно избавил. Вот и сейчас ей меньше всего хотелось, чтобы письмо, так неожиданно появившееся в доме, оказалось не более чем простым желанием сына наконец-то встретиться с отцом.

– Сегодня к ужину не жди. – Голос супруга выхватил Малесту из вороха воспоминаний и мыслей.

Встрепенувшись, та повернула голову в сторону лорда Андервуда и тихо спросила:

– А как же куропатка?

– Съешь сама или распорядись приготовить что-то другое.

– Но почему?

– Ты хочешь лечь спать голодной?

– Почему ты передумал ужинать дома? Что-то ещё случилось?

– Меня терзают мысли, что Тим опять затеял что-то неладное. Я съезжу в город и обналичу чек. Что-то подсказывает мне, что крупная сумма наличными не помешает. Заодно отужинаю с сэром Пикли и попробую у него разузнать последние слухи.

– И вернёшься, как обычно, поздно ночью?

– Да, дорогая. – Джейкоб подошёл к супруге, наклонился и уткнулся губами и носом в её пахнущие цветами волосы. – Будить тебя не буду, лягу в своей спальне.

Малеста молча согласилась. Такое было не впервые, а в последние месяцы даже чаще обычного. Муж много времени проводил за деловыми обедами и ужинами, работой и просто встречами с другими банкирами и важными людьми. Малеста не имела права этому противиться и в некоторой степени этому даже радовалась: в конце концов, она во всём зависела от мужа, а ещё безумно радовалась тишине, которая царила в доме, когда Джейкоб был в отъезде.

– Только не заставляй меня встречать Тима вместо тебя, – ответила леди Андервуд, а сердце на секунду заныло, словно предчувствовало, что именно так и будет.

– Он приезжает только завтра вечером, – ответил Джейкоб, надевая шляпу и направляясь к выходу. – А я к завтраку уже буду в Девонсайде.

«А мне послышалось, что поздно ночью», – пронеслось в голове у Малесты, но вслух она ничего не сказала, только проводила лорда Андервуда взглядом и облегченно выдохнула.

_____________

*название местности – Девонсайд – является выдуманным

Глава 3. Чем пахнут мужчины

– Вот и Девонсайд, мистер Андервуд! – крикнул возница и подстегнул кнутом лошадь, чтоб шла быстрее, а не волочилась сонной мухой. – Болото объедем, и считайте, я вас доставил.

Повозку и кучера Тим нанял на вокзале. Нанял – громко сказано; просто услышал разговор о возвращении в Девонсайд и попросил подвезти. А когда возница узнал, что попутчик – сын самого лорда Андервуда, то от денег тут же отказался, сообщив, что доставить молодого хозяина домой – самая большая для него в жизни радость. Правда, потом удивился, почему такого важного гостя не встретили как подобает. На что Тим только равнодушно пожал плечами и ответил, что встретить его бы встретили, но только завтра, а он вот взял и приехал на день раньше. В конце концов, какая разница, когда переступить порог вроде бы родного, но уже давно чужого, дома? Сегодня это сделать даже лучше. Раньше приедешь – раньше добудешь желаемое. Раньше добудешь – раньше уедешь и скорее начнёшь, как и прежде, пить, кутить и веселиться.

– Остановись!

Крик Тима так напугал возницу, что тот ухватился свободной рукой за шляпу, похожую на блин и лежащую на свободном местечке рядом, да так и держал её, чтобы та не улетела от резкого манёвра. Другой рукой возница со всей силы потянул на себя поводья.

«Никак, приспичило, – подумал про себя деревенщина. – И не могли потерпеть ещё немного? Вон ведь уже и окна виднеются».

– Довези саквояж до дома и передай слугам. – Молодой хозяин почему-то совсем не торопился к лопухам, зато достал из кармана жилета несколько монет и сунул вознице в потную, мозолистую ладонь. – И не вздумай сбежать с ним. Ценного там ничего нет, а тебе потом не поздоровится.

– А вы как же?

– Прогуляюсь. Дорогу знаю хорошо – не переживай. Хочу вспомнить родные места...

– Как скажете, сэр, – ответил возница. До поместья Андервудов было уже рукой подать, а денег, что щедрой рукой отстегнул молодой господин, хватило бы, чтобы оплатить дорогу туда, потом обратно и ещё раз туда. Богачи – странные люди. То за каждую соломинку в стоге сена торгуются, то деньги на ветер кидают.

В Девонсайде дышалось хорошо. И тишина стояла такая, что Тим зажмурился. От мелких цветов, сладко пахнущих мёдом, захотелось спать, но Тим только ущипнул себя за щёку, снял пиджак, в котором становилось уже откровенно жарко, перебросил его через плечо и широким шагом двинулся вперёд.

Заболоченный пруд весь порос камышами. Тим свернул с узкой тропинки, бухнулся на траву, чуть не поцарапал руки об острую осоку, вытянул ноги и подставил лицо солнцу.

В Девонсайде уже наверняка обсудили его приезд, и скорее всего никто рад не был. Тим специально приехал на день раньше, чтобы привыкший действовать быстро лорд Андервуд не успел подсуетиться и отправить к сыну курьера с ответным посланием, что принять отпрыска не сможет. Супруга приболела, сам приболел, курицы приболели или просто у поварёнка расстройство желудка – отец что-нибудь да придумает. Даже собственное банкротство организует, лишь бы не пускать Тима через порог. А если приедешь раньше, то придраться будет не к чему: письма с отказом не получал, про болезнь ничего не знал да и вообще не к курам приехал, а к родному человеку. Тим всегда найдёт, что наболтать, недаром на адвоката учится.

Пора было подниматься и идти вперёд, но так не хотелось. Пока ехал, Тим успел уже сто раз пожалеть, что по пьянке ввязался в дурацкий спор с друзьями. Он даже был уверен, что и те тоже жалели каждый про себя. Про себя, потому что больше в «Сорняках» всем четверым пересечься не удалось, а, значит, не удалось и отменить глупое соревнование. Впрочем, учитывая то, что Тим уже восемь лет не был в родном доме, в то время как чужая женщина тот дом прибрала к рукам и чувствовала себя в нём полноценной хозяйкой, глупым затеянное называть не стоит. Не такое оно и глупое, если даёт возможность отомстить тем, кого всей душой ненавидишь. И речь шла не только о мачехе...

Тим стряхнул цветочную пыльцу с одежды. До тропинки быстрее было прямиком через камыши, но вот дорогой костюм было жалко. Хотя... гулять так гулять! Не так уж и жалко, если за него платишь не ты, а отец, которого ты приветствуешь с раздражением и сквозь зубы. Разорится на новый – с него не убудет. Ведь покупает своей «выдре» кучу шляпок, платьев и прочей мишуры, значит, и на сына расщедрится. Тем более тот впервые заявится в дом просто так, без письма из полиции или требования оплатить штраф. Конечно, придётся сыграть роль любящего сына, чтобы продержаться в Девонсайде дольше одного дня и заполучить предмет спора, но Тиму не привыкать надевать маски. В школьном театре в стольких пьесах играл, теперь вот – в университете. Каждая новая роль – своего рода вызов, а Тим перед трудностями пасовать не привык, поэтому твёрдо решил, что спектакль, что ему придётся разыграть, будет вершиной его любительской карьеры...

Хлюп!

Тим дёрнулся и выдал целую тираду из слов, которые джентльмену ни знать, ни говорить не полагается: задумавшись, Андервуд не заметил, как одной ногой угодил в болотную трясину, пусть и не засасывающую, но полную чавкающей грязи и тины.

Скривившись, Тим принялся вытаскивать ногу, однако ботинок болоту понравился, и отдавать свой трофей густая жижа не хотела. Пришлось вынимать ногу из ботинка, лишь бы выкарабкаться. С этим тоже вышло не очень – Тим почувствовал, что теряет равновесие, принялся тщетно махать руками, чтобы ухватиться за нечто поувесистее камышей, но поймал только воздух, не удержался и рухнул в чёрную воду.

Когда вынырнул, принялся тут же выплевывать попавшую в рот траву и головастиков. Барахтаясь в мутном болоте, кое-как добрался до твёрдой поверхности, вцепился ногтями в вязкую глину и попробовал подтянуться на руках. Не получилось. Мокрые ладони скользили по траве, вырывали её с корнем, и болото было сильным, но Тим – сильнее. В очередной раз он упёрся руками в землю и резко дёрнулся. На его счастье трясина не была слишком голодной и отпустила жертву, однако на память о госте оставила себе его левый ботинок и пиджак.

Тим отплевался. Из карманов жилета свисала мокрая трава, вся одежда была в грязи и мелких листьях, бывших уже на грани гниения и давно потерявших цвет, а банкноты в кармане наверняка все размокли, тем самым сделав юного Андервуда таким бедняком, которому в Девонсайде и на еду не хватит, что уж говорить об обратном билете.

Выход был один, и вела к тому выходу узкая тропинка вдоль луга, осенью золотого, а летом сочно-зеленого с островками розового клевера. И если раньше были сомнения и раздумья, то теперь они все растворились. Тиму ничего не оставалось как надеть маску раскаявшегося сына и добропорядочного студента. Нужно было как минимум получить в руки сумму наличными, достаточную на поездку обратно, а как максимум... И Тима передёрнуло, словно он не только в болотной воде искупался, а ещё и хлебнул больше положенного, и сейчас начнётся изжога.

Вода громко хлюпала в не съеденном трясиной ботинке. Грязная, вонючая, она, казалось, только что выплюнула на штанину маленького лягушонка. Но нет. То был лишь комочек мха, застрявший в обуви и наконец-то выбравшийся на свободу.

С некогда красиво зачесанных тёмных прядей, теперь мокрых и безобразно уложенных, падали капли, полные запаха плесени. Всё было влажным, и оттого Тиму было противно. Элегантная рубашка, которую пошили специально для него, превратилась в тряпку – только полы мыть; от костюма остались жилет и брюки, и те нужно было чистить и отпаривать. Но главный позор был впереди...

До самого дома Тим так и тащился: морщил нос от «ароматов», исходивших от собственного тела и вымазанной в грязи одежды, и стирал с лица тоненькие струйки и капельки, время от времени пробегавшие по щекам или соскакивающие со лба на кончик носа. Всё было не так, как привык Тим. И хоть в детстве пугать нянек и подсовывать лягушек ненавистной мачехе было лучшей забавой, сейчас произошедшее, мягко говоря, раздражало.

За годы учебы в старшей школе и университете Тима никогда не видели растрёпанным или небрежно одетым. Ни одной кляксы не встречалось ни на его жилете, ни на пиджаке. Обувь была всегда начищена до блеска, а виски подстрижены так аккуратно, что ни один волосок не выбивался из общего ряда и не вносил сумятицу в строгий порядок.

Сейчас же от элегантности и очарования остались только красивые глаза. На солнце они блестели больше обычного и своей зеленью напоминали зелень болотную. А ещё остались губы. Совсем не бледные, а цвета поспевающей клюквы, которую срывать ещё рано: не дозрела. Закинешь в рот пригоршню таких ягод, они хрустнут на зубах, и рот сведёт от прохладного, кисловатого сока.

На подходе к семейному особняку Тиму никто не встретился. Не было ни кучера, ни садовника, ни батлера... Даже собака не выскочила и не облаяла незнакомого ей человека. Пожав плечами, Тим приблизился к крыльцу, но и тогда никто не открыл ему высокие двери, не поклонился и не пригласил внутрь.

– Вымерли они там все, что ли? – сцедил Андервуд и осмотрелся.

Вокруг не было ни души, и даже голоса прислуги не доносились, хоть многие окна и были открыты.

– Что ж, – Тим снова сплюнул болотной горечью, – была не была. И не такое доводилось делать.

И уверенным шагом двинулся в сторону одного из окон. Самого низкого, где за подоконник можно было зацепиться и дальше полагаться лишь на собственную удачу и силу в руках. С первой сегодня Тим был не в ладах, но вот последняя никогда не подводила.

***

– Почему окна до сих пор не открыты? – спросила Малеста, надавливая пальцами на ноющие виски.

Ноют – к дождю. И не к простому, по-летнему быстрому, а затяжному, с ветром. С одной стороны, хорошо. Может, непогода изменит планы сына мужа, и лицезреть его не придётся. С другой стороны, дорогу может развезти и супруг застрянет вдали от дома надолго. А он так не любит ютиться в комнатушках придорожных гостевых домов. Своей теснотой они его оскорбляют, а скудная, несвежая еда ещё и портит желудок.

– В холле уже начали открывать, – с лёгким поклоном ответил Джонатан, батлер, свои лучшие годы отдавший дому в Девонсайде. – Утренний ветер был слишком сырой. Я волновался, что, если открыть окна слишком рано, вы можете простудиться. Сейчас ветер стих, а на улице по-прежнему влажно. Вероятно, к дождю.

«Всё-таки будет дождь», – простонала про себя Малеста, а вслух только сказала:

– Пусть откроют везде, мне нечем дышать.

Шурша дорогим платьем, леди Андервуд прошла по комнате, опустилась на диван и снова коснулась висков. Пульсирующая боль немного утихла, но окончательно проходить не собиралась. За последний год она стала появляться чаще, особенно после разговоров с мужем. И вроде беседа всегда была ни о чём, а голова раскалывалась после неё так, словно на Малесту обрушилось огромное количество проблем, большинство из которых были неразрешимы.

Когда же головной боли не было, была скука. Такая, что зевать хотелось и не выползать из кровати. Но супруг любил окружать себя роскошью и требовал, чтобы стол ему всегда накрывали, как на десяток гостей – дорого и с размахом, – и чтобы жена всегда присутствовала рядом, по моде одетая, со здоровым цветом лица и блеском в глазах даже в тех случаях, когда ей нездоровилось столь сильно, что надежда была лишь на микстуры, выписываемые семейным врачом. Действовали они всегда безотказно, но намного лучше Малесте становилось, когда она выходила в сад или просто оставалась одна в небольшой комнате на первом этаже. То была уютная гостиная всего человек на пять – не больше. Лорд Андервуд эту комнату не любил, предпочитал более просторные и вычурно обставленные, а Малесте она нравилась. Небольшой диван с подушками в восточном стиле, персидский ковёр на полу, круглый чайной столик на два кресла, антикварный клавесин и узкий высокий шкаф на семь десятков книг – всё здесь было близко Малесте, всё наполняло её сердце уютом, успокаивало и излечивало от утомляющей мигрени.

– Могу я чем-то ещё помочь? – Услужливый Джонатан вопросительно посмотрел на хозяйку.

Та помотала головой.

– Вы свободны.

– Тогда я буду в западном крыле. Лорд Андервуд велел приготовить комнату для сына; мне нужно убедиться, что всё будет сделано как положено.

Малеста согласно кивнула. Это было даже к лучшему: на какое-то время она останется совсем одна, ведь супруг уже уехал, а надоедливые слуги будут так далеко от гостиной, что кричи – не услышат. Пусть совсем недолго, но вокруг будет тишина. Идеальная тишина, чтобы предаться ярким фантазиям и немного помечтать...

Полный дождевой свежести ветерок приподнял воздушную занавеску и растрепал причёску леди Андервуд. Аккуратно заправив непослушный локон за ухо, Малеста взяла со столика только вчера начатую книгу, придвинулась к спинке дивана, раскрыла в том месте, где между страниц лежал засушенный лепесток, и принялась читать, готовясь мило улыбаться на забавных моментах и от всей души сочувствовать на моментах грустных.

Вот только глава в книге на этот раз попалась совсем не грустная и не весёлая, а тревожная. В дом главной героини забрался вор, и действовал он аккуратно и именно в тот момент, когда за окном шумели ветер и дождь, и его никто не слышал. Да и слуги все, как оказалось, уже давно спали, но кто-то из них то ли по ошибке, то ли умышленно оставил открытым окно на первом этаже, чем и поспешил воспользоваться мерзкий негодяй.

Узнать судьбу воришки хотелось всенепременно, но долго насладиться чтением у Малесты не получилось: за окном вдруг послышалась странная возня, и леди Андервуд насторожилась. Повернула голову на шум и вслушалась. Шумели явно не слуги. Они бы никогда не позволили себе столь громко топать, нарушать покой хозяйки и так безжалостно хрустеть сухими веточками, которые ещё не успел собрать с земли садовник.

Ветер подул сильнее, и Малеста поёжилась. Ещё совсем недавно за окном было такое солнце, что впору веснушек на нос нахвататься, а сейчас небо стало заволакиваться хмурыми тучами, не сулившими ничего хорошего, кроме ледяных капель.

Ветер подул снова, а следом за ним по водостокам ударило несколько капель. И опять зашумели за окном, и даже (Малеста не сомневалась ни на секунду) сломали ветку на одном из кустов, а это было уже форменное варварство! Такое мог сделать только чужой человек!

Ветер, накрапывающий дождь, открытые окна, слуги, перешедшие в другое крыло, и чужой человек... Леди Андервуд перевела взгляд на злополучную книгу, вздрогнула и прикрыла рот ладонью, чтобы с губ не сорвался испуганный крик. Всё это было слишком схоже, чтобы быть правдой.