Ловушка для героя

Мой новый знакомый сразу же остановил лошадь, слез с телеги и встал на колени перед Волгоком. Тот с отвращением посмотрел на мужчину, стоявшего перед ним.

Глава 8

По окну стекали струи дождя, тёмно-серые тучи полностью скрыли небо. Волгок наблюдал за непогодой с безразличием. Впрочем, это было его обычным состоянием: в этой жизни его почти ничего не трогало.

С самого детства люди казались ему странными существами — их расстраивает почти всё, что с ними происходит. Они так глупо гонятся за несуществующим счастьем, а получив то, чего страстно желали, всякий раз испытывают разочарование. Полученное неизменно оказывается не тем, чего они ждали.

Волгок был другим: он никогда не опускался до уровня этих насекомых, бессмысленно мечущихся по жизни. Ему не нужны были деньги, слава, женщины. И поэтому ему во всём сопутствовала удача: человек с холодным рассудком вместо того, чтобы стенать о своём горе или переживать о своей репутации, просто делает то, что хочет.

Его разум оставался холодным почти в любой ситуации, однако окружающих людей он долго не мог понять. Однажды его отец упал с лестницы, сломав ногу. Перелом был ужасным: заострённый обломок кости торчал из раны, кровь быстро пропитала штанину и закапала на пол. Но Волгок не придавал этому значения — всё его внимание было сосредоточено на лице отца. Оно выражало такое дикое страдание, такую жажду жизни, что в Волгоке поднялось почти опьяняющее возбуждение: ему хотелось, чтобы отец страдал вечно. Но, к сожалению, его довольно быстро увезли к доктору.

После этого случая Волгок начал разыскивать всех несчастных, до которых только мог добраться, и наблюдать за ними. Какое-то время это вполне его удовлетворяло, но позже ему стало интересно: а что, если не ходить и не искать, а попробовать самому?

Родители спокойно спали, когда глубокой ночью он вошёл в их спальню. Его ничего не волновало: он не боялся, что подумают они или вообще кто-либо из людей. Не переживал, что его осудят и посадят в темницу. Там ведь тоже были люди, и он смог бы добраться до кого угодно.

Тогда он ещё не научился растягивать удовольствие. Поэтому Волгок воткнул топор отцу в сердце. Тот успел лишь удивлённо посмотреть на сына и почти сразу умер. Но даже этот краткий миг вызвал новую волну возбуждения. Мать всё ещё спала, мирно сопя рядом с мёртвым мужем, кровь которого начала растекаться по кровати. Волгок сел рядом и с нежностью погладил её по голове.

— Волгок, ты что делаешь? — сонно пробормотала женщина.

Он ничего не ответил, продолжая предвкушать то, что должно было произойти.

Мать неловко повернулась и заметила мёртвого мужа. Она закричала, глядя на сына глазами, полными ужаса. Её крик словно стал для Волгока самой прекрасной музыкой: ему хотелось, чтобы она продолжала кричать. Но внезапно она замолчала.

— Это ты сделал? — с ненавистью спросила она.

— Да, — довольно улыбнулся Волгок.

— Ты что, сошёл с ума? Я всегда знала, что ты странный, но даже не представляла, что до такой степени.

В её голосе кипели злость и обвинения.

Это было скучно. Страх в её глазах исчез, уступив место ненависти. А Волгока интересовал только страх. Он схватил мать за шею и начал душить; она затрепыхалась, словно пойманная в сети рыба. В её глазах снова появился ужас, и именно это ему было нужно.

Он слегка разжал пальцы, позволив ей сделать вдох. Тот вышел тяжёлым, судорожным, перемешанным с кашлем, но Волгока это не волновало. Ему гораздо больше нравилось ощущать, как её трясёт от страха. Однако постепенно ужас начал тускнеть: взгляд женщины пустел, а сама она впадала в тупое оцепенение. Тогда Волгок оставил её лежать рядом с мёртвым мужем. Через несколько дней он всё же убил её — почти случайно, просто сжав шею сильнее, чем следовало.

Эти первые убийства вызвали в нём наиболее сильную реакцию: он практически купался в блаженстве. Но последующие стали приносить всё меньше удовольствия, и тогда Волгок начал долго пытать своих жертв, стараясь выжать из происходящего всё, что только можно. Его боялись все вокруг, и слабые начали приползать к нему в поисках защиты. Это было выгодно: так он получал ещё больше жертв. И вот, сам того не желая и совершенно этим не интересуясь, Волгок стал главарём большой шайки воров и убийц.

Эта девчонка, так неожиданно появившаяся в его жизни и так же стремительно исчезнувшая, вызвала у Волгока какую-то странную эмоцию. Он чувствовал, что её мучения будут особенно приятны. И ему совсем не понравилось, когда он её упустил. Но прелесть трезвого, расчётливого разума заключалась в том, что он сразу составил план, как заполучить её обратно.

И эта глупая маленькая гусеница даже не додумалась сбежать на край королевства, а устроилась работать в популярнейшей харчевне совсем недалеко от логова Волгока. Ему можно было даже не отправлять шпионов: путники и без того сразу рассказали, где она и чем занимается. От предстоящей охоты Волгок почувствовал возбуждение, а потом его ждали ещё и её страдания. Он никуда не спешил, и это было правильно. Именно в это время воины Манолинии решили напасть на границу Уини. Волгок даже поймал себя на том, что волнуется за свою гусеницу: а что, если она умрёт раньше времени? Но твёрдый разум подсказывал продолжать ждать.

И всё окупилось — какое же у неё было лицо, когда она его увидела! Волгок наслаждался её побегом и тем, что в конце концов ей пришлось вернуться и поговорить с ним. Ему не понравилось, что она пыталась бунтовать, несмотря на страх. Но он знал, как с этим справиться. Ему даже захотелось позволить маленькой гусеничке сбежать: ведь как приятно будет потом её догонять.

Глупая блоха — хозяйка харчевни — решила, что она самая умная и сможет перехитрить Волгока. С такой довольной улыбочкой она принесла ему свою лучшую похлёбку с разноцветом, что любому умному человеку сразу стало бы понятно: есть её не следует.

Никак не реагируя, Волгок рассматривал свои ногти. Это стало его постоянной привычкой: в этом пресном мире его ничего не трогало, так что смотреть на величественные пейзажи или на собственные ногти — разницы не было. Хотя нет, разница всё-таки существовала: ногти были рядом, а за пейзажами приходилось гоняться. Насекомые вообще любили куда-то спешить, чаще всего — к очередному ярко полыхающему огню, который в итоге сжигал их без остатка. Вот и очередное насекомое решило помешать планам Волгока. Это было даже забавно — наблюдать, как она переминается с ноги на ногу, ожидая, когда же он наконец попробует еду.

— Я думаю, ты так старалась приготовить свою знаменитую похлёбку, что тебе стоит съесть её самой.

Лицо блохи начало вытягиваться от удивления, но она быстро взяла себя в руки.

— Я уже попробовала! Я обязательно пробую всё, что предлагают в харчевне, — заискивающе произнесла блоха.

Волгок улыбнулся одной из тех своих улыбок, от которых у людей обычно волосы вставали дыбом.

— Ешь, — тихо, но с нажимом произнёс он.

Это мерзкое насекомое снова собиралось возразить и даже открыло рот. Волгок лишь приподнял бровь, и та сразу поняла, что спорить бесполезно.

Блоха медленно приблизилась к тарелке и зачерпнула похлёбку ложкой.

— Ты присаживайся, зачем же есть стоя? — продолжал издеваться Волгок, наслаждаясь зрелищем.

Она села и придвинула тарелку ближе. Все присутствующие внимательно следили за ней. Блоха решительно проглотила то, что было в ложке. Волгок улыбнулся, предвкушая её скорые мучения. Но насекомое продолжало есть, и ничего не происходило. Когда она закончила, то удовлетворённо рыгнула.

— Как же я разочарован, — вздохнул Волгок. — Ты положила яд, который действует не сразу, или вообще не положила его?

— Не положила, — тихо произнесла блоха.

Она чувствовала, что лишила Волгока удовольствия. А он всегда получает своё, ведь людям лишь кажется, что они способны хоть с чем-то справиться: стоит надавить чуть сильнее, и они снова становятся такими беспомощными.

Расчётливый ум Волгока напомнил ему, что гусеница уползает всё дальше. Если раньше ожидание было правильным, то теперь, пока он станет тратить время на блоху, добыча может ускользнуть. А гусеница была более ценным трофеем. Тем более блоху можно оставить на потом: он умел ждать и всегда получал своё.

— Я загляну к тебе чуть позже. Надеюсь, ты будешь меня ждать? — произнёс он, придавая голосу волнение, словно от её ответа зависела его судьба.

Волгок стоял так близко к блохе, что мог слышать, как бьётся её сердце. Оно колотилось так быстро, что это стало хотя бы небольшой отдушиной.

— Конечно, я всегда буду рада тебя видеть, — дрожащим голосом прошептала блоха.

— Не сомневался, — удовлетворённо произнёс Волгок.

Какое же это было пьянящее чувство — видеть липкий, жуткий страх в глазах своих жертв! Волгок даже обрадовался, что позже блоха сможет доставить ему больше радости, чем он ожидал. То, как её трясло от ужаса, заставляло кровь быстрее бежать по венам.

Волгок развернулся и направился к своей лошади.

— Приходится тебя оставить, но очень уж мне приглянулась твоя помощница, так не вовремя решившая нас покинуть, — бросил он на прощание.

Блоха стала бледной, словно мел, и Волгок испытал ещё одну волну удовольствия. Похоже, в Уини люди испытывали страх как-то острее… Или он уже убил всех стоящих в Манолинии, и пора было расширять свои границы.

Довольный собой, Волгок легко запрыгнул на лошадь. Его люди тут же появились рядом. Отряд из тридцати человек был вовсе не обязателен, но своих «полезных насекомых» стоило иногда выгуливать — пусть тоже порезвятся.

Волгок ехал первым, следуя за своей добычей, и наслаждался предвкушением, бурлившим у него в груди. Но он не спешил: она не могла уйти далеко. Наиболее вероятным направлением была столица Уини, однако, чтобы проверить все варианты, он отправил несколько человек и в сторону Манолинии. Ещё несколько пробирались через леса — вдруг гусенице захотелось усложнить ему задачу.

Но всё оказалось просто. Второе разочарование за день: он спокойно догнал её. Она ехала в телеге с каким-то тараканом. Тот сразу признал хозяина и упал на колени. С ним даже не хотелось возиться: он умрёт так же ничтожно, не пытаясь бороться за свою жизнь и не цепляясь за несбыточную надежду. Именно надежда была самым упоительным: когда глупые насекомые верили, что случится чудо и им удастся выжить. Но этого никогда не происходило.

Неожиданно сзади раздался резкий, неприятный звук, а следом потянулся ещё менее приятный запах. Волгок недовольно повернулся.

— Прости, Волгок, похоже, у меня что-то с желудком, — произнёс толстяк Мевит, быстро слезая с лошади.

Он стрелой бросился в лес. Волгок сделал мысленную пометку: больше его с собой не брать, а возможно, и вовсе избавить Мевита от желудка. Он собирался запугать гусеницу до смерти, а не оказаться в положении шута при дворе.

Но, как только Волгок повернулся к перепуганной девушке, за его спиной снова началось какое-то движение. Вскоре на лошадях не осталось ни одного человека — все разбежались по кустам. И тут он понял истинную задумку безмозглой блохи: кто-то что-то дал его людям, чтобы вызвать несварение желудка, пока эта хитроумная тварь разыгрывала перед ним спектакль.

Волгок почувствовал себя по-настоящему разочарованным. Он ненавидел это чувство, и теперь блоху ждало такое наказание, что она пожалеет о том, что не выпила яд, пока у неё была такая возможность. И лучше бы она отравила всех этих олухов за их беспросветную тупость. Но ничего: это Волгок сделает сам, как только разберётся с гусеницей. Ведь отсутствие его людей — или, скажем так, не полное их присутствие — ничего не меняло. Волгоку никто не был нужен, чтобы разобраться с гусеницей.

Слезая с лошади, он специально как можно сильнее пнул таракана, чтобы хоть как-то выразить свои чувства. Когда тот упал на землю, словно тюфяк, Волгоку легче не стало.

«Что же за насекомое такое — даже не может хоть чуть-чуть застонать, чтобы поднять настроение», — недовольно подумал Волгок.

Но хотя бы на девушку это произвело нужное впечатление. Она продолжала сидеть в телеге с широко раскрытыми глазами, безотчётно сжимая руками ткань своего платья. Страх настолько парализовал её, что она не могла пошевелиться. Настроение Волгока сразу стало лучше: вот это страх, другое дело. Ему даже захотелось ещё раз пнуть таракана за его никчёмность. Он так и поступил, никогда и ни в чём себе не отказывая.

— Что сидишь, не рада меня видеть? — дружески спросил Волгок.

— Нет, — честно ответила гусеница.

— Знаешь, такое неприятно слышать, — притворно возмутился