Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

— Не мои — наши!

Марк хмыкнул и хлопнул друга по плечу:

— Ладно, гений конспирации. Если ваш кагэбэшный флёр имеет ввиду в дальнейшем приносить реальный доход — я, как и Морэ, готов содействовать прогрессу. На взаимовыгодных есественно началах.

Стас многозначительно ухмыльнулся:

— Помнишь знаменитую рекламу: «А что это у нас граф Суворов ничего не ест?»

— Допустим, — согласился Марк. — Банк «Империал»…

— Именно! — Стас правдоподобно изобразил Суворова и искоса глянул на друга. — «Так ведь до первой звезды нельзя, матушка! Пост. Ждем-с». А потом она ему — звезду!

Образ Суворова отлично вписался в разговор, но Магер предчувствовал за этим ёрничанием скрытый пока от него подтекст.

Наслаждаясь моментом, Стас сделал театральную паузу и понизил голос:

— Но ты ведь понимаешь, что это не просто орден? Екатерина на самом деле подключила Суворова к Первой Звезде. К утренней Венере.

Начитанный Марк оценил шутку:

— Похоже, это была не реклама, а инструкция?

— Назревает что-то серьезное…

Молодые люди не сомневались, что стоят на пороге новых времён для целого поколения, и это добавляло в кровь адреналина. Мир вокруг менял главный спектр на «невидимый».

— Кого-то сломают, конечно, — Стас оглянувшись вокруг не сентиментальничал: ясно, что всем не выжить. — Важно помнить об ответственности перед теми, кого мы приручим.

Пасечник явно хотел быть правильно понятым, несмотря на все свои новомодные штучки.

Магер не стал ломать комедию и переходить на приятельские похлопывания по плечу.

— Есть ещё вариант: как бы потом не попасть в программу «спаси им лицо» любой ценой. Ведь может случиться, что они сами не захотят светиться перед прирученными?

Пасечник кивнул, не споря: «Буду иметь ввиду».

Юноши вновь двинулись вперёд, теперь уже более бодрым шагом. За спиной остался киоск с навязчивым логотипом «Кока-колы», а впереди дружелюбно мерцала буква «М». Стас на мгновение поднял голову: становясь всё ярче бледная луна равнодушно парила над крышами. «Нет ничего нового под луной», — мелькнуло в голове. Не исключено, и Венера — лишь допотопный сервер, хранящий чужие сны? И кто-то, возможно, уже расшифровал послание императрицы.

Ленинградцы — дети мои, ленинградцы — гордость моя…

Первые университетские каникулы обещали Левану то, чего у него не было все те шесть лет, что он прожил в Питере, — легальное, заслуженное счастье. Это лето он собирался до капли раздать книгам, прохладе музейных залов и — главное — приятелям, которые у него наконец-то появились. Чужой, холодный город будто капитулировал, и Леван больше не чувствовал себя робким чужаком с вечным комплексом неполноценности.

Но идеальную картину разрушила одногруппница Алла. Еще во время сессии она со свойственным ей жаром принялась агитировать его за волонтерство в фонде помощи бездомным, без конца рассказывая о людях, которых чёрные маклеры выбросили из жизни на обочину. Леван и представить не мог, что эта настойчивая девчонка заставит его свернуть с безопасного маршрута и окунуться в ту изнанку Питера, которую он всегда осторожно обходил стороной.

— Это же наши — ленинградцы. У них родители выжили в блокаду. Нам нельзя оставаться в стороне. За границей у них есть ночлежки и бесплатные столовые. У наших ничего нет. Нам, как будущим врачам, нельзя остаться в стороне. Эти люди нуждаются в медицинской помощи.

— Цитрамоном собралась накачать их? Чтоб головка не бо-бо? — идея Аллы мало кого вдохновляла.

В меде учились преимущественно дети из семей, сумевших как-то справиться с общей разрухой в стране. Теперь родители настойчиво учили их выживать в мире, где человек человеку — волк, а не тратить себя на спасение тех, кто опускается на дно. Обездоленных слишком много, всех не обогреешь. Старшее поколение твердо знало: выстоять в это время можно, лишь опираясь на собственные силы и ни на кого не рассчитывая.

— Вы не правы! — не сдавалась Алла.

Будучи на три года старше одногруппников, она пробилась в заветный мединститут лишь с третьей попытки и теперь примеряла на себя роль старшей сестры.

— Хватит ребячиться! — отрезала Аллочка в ответ на крутящиеся у висков пальцы. — Мы что, не в состоянии измерить давление? Или распознать предынсультное состояние и симптомы отравления? Это же элементарные навыки!

— Скажи лучше — тяжелого похмелья, — раздалось в ответ.

В отличие от настроенной на абсолютную самоотдачу Аллочки, реалисты в компании трезво понимали: ее затея бесперспективна для подопечных и опасна для самих храбрецов-спасателей.

Столкнувшись со стойким сопротивлением, но не желая сдаваться без боя, Алла обратилась к Стасу. Этот обаятельный блондин со скрытым гусарским шармом притягивал к себе сокурсниц: в его сдержанности угадывался сильный внутренний огонь. Годы, прожитые с отцом в Восточной Германии, наложили на его характер особый отпечаток чужого, загадочного мира. Алла рассчитывала: если удастся перетащить на свою сторону Пасечника, остальные девчонки не исключено охотно потянутся за ним, как за магнитом.

— Станислав! Ты не хочешь мне помочь? Тебе не нравится моя идея?

— Идея, конечно, восхитительная. В первую мировую тебе, как сестре милосердия, цены бы не было. Только сегодня не 14-ый год, а 96-ой. И войны нет. И твои бомжи оказались на улице по собственной наивности или расхлябанности. Это взрослые дяденьки и тетеньки. Которым надо уметь отвечать за свои ошибки.

— И если они погибнут без нас? — добавила Алла последний аргумент.

— С нами или без нас — они обречены. И как говорит татарин Фарит: «на все воля Аллаха», — Стас не оправдал надежд институтской Искры4, одержимой спасением бездомных.

— И ты, Леван, считаешь идею безнадежной? — вопрос был произнесен резко, с долей вызова.

Алле отчаянно хотелось опереться хотя бы на одно мужское плечо. Поймав взгляд стоявшего рядом с приятелем Левана, она тут же спросила, что думает по этому поводу Георгадзе. Девушка искренне не могла поверить в такое оголтелое безразличие будущих врачей.

Неожиданная атака возымела действие. Левану было глубоко плевать на призрачных и, честно говоря, дурно пахнущих бродяг. Но видеть Аллу, которая едва не плакала от циничного пренебрежения к её доброму сердцу, он не мог. Ситуация задела его за живое, и сам того не ожидая, Леван кивнул: ладно, говори, что делать.

Никому не должно быть больно

Алла, Светик и Леван, чей внушительный вид служил им надежным прикрытием, среди недели отправились в импровизированную ночлежку. Аллочка задумала устроить там пункт скорой помощи для местных обитателей.

Светик-семицветик, правда, быстро «смылась», сославшись на тошноту от одного вида контингента. Парень же честно продержался четыре часа. К своему удивлению, Леван обнаружил, что вблизи эти люди не вызывали такого омерзения, как в автобусах или метро, где пассажиры испуганно шарахались в другой конец салона от одного только запаха отверженных.

Сам он неженкой не был. Леван понимал, что поступил как мужчина и теперь просто не имеет права оставить Аллу одну. Местные «джентльмены», явно польщенные женским вниманием, вполне могли бы распустить руки. Их сдерживало лишь одно — внушительное телосложение смуглого кавказца с металлическим медицинским чемоданчиком в руках.

— Валерьяночкой не угостите? — хрипло канючили «спасаемые», не понимая сути происходящего.

— Молчите уже. С таким образом жизни вам от силы год-два осталось, — пыталась отрезвить их Алла.

Сами «погорельцы» (так называли себя коренные ленинградцы, лишившиеся жилья из-за «стихии», которую чаще именовали «кидалами»)5 охотно принимали помощь. Корвалол мог бы помочь Алле купировать симптомы алкогольного отравления у подопечных, но её предупредили: за спиртосодержащие лекарства в ночлежке могут и ограбить. Поэтому они с Леваном ограничились закупкой андипала. Через неделю оба были выжаты как лимоны.

— Им бы лучше в какой ЛТП, — прикидывала уставшая девушка, — жаль, что все ЛТП-эшки теперь закрыли.

— Мы больше к ним не пойдём? — уточнил на всякий случай Леван, старавшийся не показать вид, что тоже умотался, ведь, он — мужчина. Ему полагается выдерживать больше, чем слабому полу.

Алла отрицательно помотала головой.

— Мне хочется отмыться. Это, наверное, нехорошо, что я так брезглива к собратьям по разуму.

Леван не уловил суть:

— Можем зайти в туалет на вокзале. Там ты помоешься.

— Отмыться — это другое. Это не про руки. Это про душу… Слушай, а давай пойдем к моей приятельнице в салон красоты. Там нас и постригут, и покрасят, и сбрызнут туалетной водой. Ты какою любишь?

Леван не совсем уловил хитросплетение смыслов глаголов, потому улыбнулся и пошел сопровождать Аллу в салон:

— Калис гули мтис каривитаа, — сама того не понимая, Алла за неделю помогла Левану пройти курс домашней психотерапии. Парень и сам осознавал, что его адаптация этому городу как-то затягивается.

— И? — остановилась Алла (отчего-то красивая грузинская речь, как в любимом мамином Мимино, показалась признанием в любви).

— Так говорил Папуа Имеда, мой дедушка, — у Левана теплело на душе, когда было с кем поделиться своим прошлым, — Женское сердце подобно горному ветру.

— Жаль, что эта поговорка вообще про женщин, — поддела Аллочка, однако, подметив, что Леван вновь далёк от ситуативной тонкости перевода её слов, сменила тему:

— Твой дедушка — поэт?

— Нет, конечно. Это просто выражение, у нас так говорят.

— По-русски это звучит банальнее: «ветреная девчонка» — просто «ветер в голове».

— «В голове» — это не то же самое, что «в сердце», — уточнил Леван.

Алла как-то грустно вздохнула:

— У умных девочек был бы шанс, если бы не было столько ветреных красавиц.

Поля. Полина

Болтая о том о сём, молодые люди дошли до нужного салона. Как и большинство подобных заведений сферы услуг, он занимал пусть и цокольный, полуподвальный этаж, зато находился не на отшибе, а в самом центре города.

Как только потенциальные клиенты переступили порог, их тут же окружили мастера салона. Но Алла решительно вмешалась. Она препоручила Левана симпатичной девушке с копной светло-русых волос с перламутровым отливом, собранных в небрежный пучок на макушке. Неискушённому Левану могло показаться, что такая причёска — дело пяти минут, но подобная лёгкость требовала мастерства. Несколько тонких прядей, выбившихся у скул, подчёркивали их остроту и придавали облику юношескую романтичность.

Мастер Полина (её имя золотилось на воротничке халата) произвела на парня магнетическое впечатление. Обычно изводивший парикмахеров придирками, в этот раз молодой человек замер как загипнотизированный. Он послушно подставлял голову под порхающие руки девушки, позволяя делать с собой всё, что вздумается, и по-настоящему блаженствовал.

Под натиском чисто женской заботы сердце Левана, изрядно вымотанное за неделю общения с питерскими бомжами, таяло, как мороженое на солнце.

— Ты ливанец? — поинтересовалась Полина, стараясь разговорить мрачноватого клиента.

— Почему? Я похож на араба?

— Из-за имени. У тебя оно совсем нерусское.

— По-вашему это будет Лев, — уточнил Леван и непроизвольно улыбнулся. — Красиво звучит, да?

— Ага! Царь! Царь зверей, — Полина озорно сверкнула глазами на их отражение в зеркале. — А я решила, что тебя назвали в честь страны.

— Ливан? — Он удивился: раньше его имя никогда не связывали с Ближним Востоком. — Ливан, кажется, означает «страна белых гор». И хотя у нас тоже есть седые пики, мы все же не Ливан.

— А «мы» — это где?

— Грузия. Кавказ.

— Так ты грузин? И что делаешь в Питере?

— Живу здесь, учусь в медицинском. Доктором буду, Полина-джан, — «джан» («дорогая») добавил он быстрее для самого себя, так всегда обращались грузинские парни к девушкам при знакомстве — для собственной храбрости, пытаясь не спасовать под напором женского очарования.

Тактика «мастера — золотые руки» приносила плоды. Леван, поражаясь самому себе, становился всё более раскованным — будто всегда вот так легко болтал с незнакомыми девушками. — Отлично! Когда выучишься, у меня будет свой врач. А то пока ни одного знакомого врача в городе. — Ты тоже приезжая? — почему-то обрадовался Леван, всё больше пленяясь этой щебетавшей «птичкой». Дома бабушка именно так называла внучек: «чемо чито» — птичка моя.

Птицы

В процессе выяснилось, что Полина — старорусска. Леван поднял в удивлении свои широкие и живые брови, не поняв аналогии.

— Из Старой Руссы я! — усмехнулась девушка в ответ на его недоуменное: «Как это старая, если ты совсем молодая?».

Оказалось, есть такой городок, где с работой туго — впрочем, как и везде, кроме Питера. История ее переезда была классической: куда-то не поступила, с кем-то рассорилась, но вовремя уловила главное — в этом дорогом мегаполисе нужно либо иметь богатых родителей, либо вкалывать самой. Приятным открытием стало то, что выжить здесь можно и без диплома вуза. И вот она уже мастер в салоне, да еще в самом сердце города. Блестящее начало. Леван не стал возражать — друзей нужно поддерживать.

Спустя дней пять он снова пришел в смену Полины — «подровнять кончики», как она и советовала. Зачем ждать положенные три недели, если волосы у него, по его собственным заверениям, росли с невероятной скоростью?

— У нас говорят: как на дрожжах! — обрадовалась его появлению Полина. — Присаживайся, будем усмирять твою гриву.

С этой встречи и завязался классический роман под названием «первая любовь». Самым забавным для Полины было то, что для Левана она и вправду была первой.

— Ты хочешь убедить, что тебе не нравилась ни одна школьная красавица?

— Не знаю. Я их почти не помню. Мне они казались на одно лицо. Как японцы: вроде разные, но суть одна — все одинаковые.

— А грузинки разве не одинаковые?

— Нет. У нас женщины разные. На востоке — темнее, на западе — бледнее.

— И все с орлиным взором! — подначивала Полина.

— Почему с орлиным?

— Потому что носы у них слишком «птичьи».

Тут Леван вспомнил и признался, что в первый же день знакомства подумал о Полине так же: «чемо чито» — «птичка моя».

— Может, бабушка и имела в виду, что её внучки — маленькие орлицы? — оказывается Леван умел смотреть на девушек с прищуром и даже подмигивать.

Догадывался бы смелеющий на глазах вчерашний мальчишка, что все в жизни так легко и просто, он бы еще год назад стал первым донжуаном на курсе.

— Предлагаю продолжить беседу о птичках ближе к предмету разговора, — выражение лица Полины приняло заговорщицкий вид.

— Поддерживаю, — кивнул Леван. — Куда мы отправимся?

— Тебе нужно только выбрать цвет!

— Твоего букета?

— Нет.

— Наряда?

— А-а, — отрицательно покачала головой Полина. — Выбор у тебя невелик: синий или фиолетовый.

— Не вижу разницы, — поднял в удивлении левую бровь Леван.

Кружатся чайки над Финским заливом

А разница была. Однако прояснилась она только следующим вечером. Полина будто специально старалась каждый раз представать перед заинтригованным молодым человеком в новом образе. Сейчас золотые завитки в золотистых заколках-бабочках жили своей жизнью, вырываясь из пучка мягкими пружинками, а ветер делал их сияние игривым и задорным. Глядя на неё, у Левана с лица не сходила счастливая улыбка, словно это был ребенок, завороженный чудесной игрушкой.

Непринужденно болтая молодые люди незаметно миновали Александровский парк и вышли на Кронверкскую набережную. У стен Петропавловки Полина достала из пакетика батон и кусочек его подбросила, соблазняя вьющуюся рядом чайку. Трюк удался — чайка отоварилась, как было принято говорить в нынешних реалиях, прямо на лету. Победный возглас птицы явно напоминал — ура! И тут же вся местная чаячья братва взяла Полину и Левана в плотное кольцо.

— Как с голодного края, — назойливости балтийским чайкам было не занимать. Хлопанье крыльев, победные крики ухвативших добычу, подхватили юношу и девушку в свой сумасбродный вихрь — и закружили в поцелуях с привкусом соленого ветра, смеха и теплого дыхания.

— Что бы было, если бы я выбрал другой цвет?

— Если бы ты выбрал фиолетовый, мы бы поехали к львам на Дворцовой набережной.

— Так это был цвет ветки! — осенило Левана.

— А ты решил — цвет волос?

— Разве девушки красят волосы в синий или фиолетовый?

— Ты даже не представляешь, на что мы способны!

Декабрьский ветер

Постепенно молодые люди дошли до стелы декабристам. «Товарищ, верь: взойдёт она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!» — прочла вслух Полина и спросила:

— Ты веришь, что наши имена тоже где-то напишут?

— Никогда не загадывал, — честно признался Леван. — Если напишут моё, это значит, что случилась какая-то катастрофа. Имена врачей редко высекают на обелисках, мы же не военные.

Полина улыбнулась:

— А имена женщин — если у таких мужчин есть женщины — заносят в историю, только если их выберут в жёны будущие декабристы.

Но для Левана тема декабристов оставалась за семью печатями, и Полина охотно вернулась к разговору о том, как современные девушки умеют заявить о себе.

Их следующее свидание на «Адмиралтейской» — станции синей ветки метро — пришлось на те дни, когда город уже плавился от редкого питерского зноя. И смелость современных девушек действительно дала о себе знать. Леван чуть не выронил букетик кремовых гвоздик, который ему подарил друг семьи, державший цветочный лоток неподалёку от места встречи.

Тёмно-русые локоны девушки перехватывала яркая повязка, вместо привычных скромных футболок соблазнительно поддувалась ветром короткая, почти невесомая вязаная кофточка-сеточка. Сквозь крупные петли вязки просвечивало солнце. В открытом пупке дерзко поблескивал маленький кристалл пирсинга.

К нескольким Полининым серёжкам на ушном хряще Леван как-то уже привык — в конце концов, это была лишь «архитектура» уха. Но, подбадриваемый июньским полуденным солнцем, крохотный гвоздик в центре её живота казался ему чем-то неестественно крикливым.

Покидая родину

Леван уже успел подметить привычку Полины: смотреть на собеседника чуть исподлобья. Взгляд получался одновременно скромным и вызывающим. К тому же девушка редко отводила глаза первой — грузинские девушки так себя вести совершенно не умели.

Полина лукаво приподняла бровь, поправляя сумку так, чтобы сеточка натянулась еще сильнее. Она точно знала, что делает. И знала, что Леван безоружен — у него просто не было опыта, чтобы распознать игру. В глубине души ей даже стало его жаль: он так старался сохранять невозмутимость, так упрямо держал спину, что это даже трогало.

— Скажешь, не нравится? — спросила она, чуть склонив голову.

Леван ответил не сразу. Он смотрел на неё прямо, но в этом взгляде читалось полное поражение.

— Нравится, — честно выдохнул он. Кровь прилила к щекам, но он не отвел глаз, хотя внутри всё натянулось, как струна.

— У тебя уши красные, как будто ты нашкодил в детском саду, — рассмеялась Полина. Ее голос зазвучал так мягко, что Леван непроизвольно подался вперед, ловя этот звук.

Он всё же не выдержал и коротко, резко взлохматил шевелюру — единственный жест, выдавший его растерянность. Леван не сомневался: его реакция на женское обаяние очевидна, но сладить с собой не мог. В груди билось непривычное, острое чувство — смесь азарта и опасности.

— Тахикардия, — пробормотал он, пытаясь вернуть голосу прежний низкий регистр. — Остановка сердца.

— Понарошку? — Полина шагнула в его личное пространство. В её глазах искрились смешинки, но за ними мелькнуло что-то по-женски теплое.

— Это потому, что я — мужчина, — глухо отозвался Леван, заставив себя стоять смирно. — Если бы нас видела моя бабушка, клянусь, всё было бы взаправду.

Полина счастливо улыбнулась, довольная своей силой притяжения. В полуприкрытых глазах читалось торжествующее: «Я так и знала». Но в следующий миг, словно боясь уколоть его гордость, девушка смягчила тон и как-то особенно, едва ощутимо коснулась его шеи:

— Ну, тогда будем считать, что твоя бабушка нас не видит.

Леван замер. От этого мимолётного жеста по спине побежала волна тепла, накрепко привязывая его к ней. Образ кокетки мгновенно испарился — сейчас Полина казалась беззащитной и невероятно женственной, и это притягивало сильнее любой игры. Вдруг пришло острое понимание: это всерьез. Шестым чувством он ощутил — девушка видела его настоящего, со всеми неловкими порывами, и принимала именно таким, без оговорок. Скованность растаяла, окончательно разрушив барьер между ними. Больше не нужно было защищаться или кем-то казаться — их неодолимо тянуло друг к другу.

Солнце пригревало, ветер доносил аромат цветущих кустов, а где-то вдалеке смеялись дети. Полина поправила прядь волос, и пирсинг на животе блеснул в лучах света — как крошечный вызов, удерживающий на себе весь его взгляд. Это был символ мгновения, когда всё только начиналось.

Они двинулись в сторону Петропавловки. Леван шел рядом, инстинктивно сокращая дистанцию и стараясь держаться подчеркнуто оберегающе. В его взгляде теперь смешались гордость от того, что эта смелая красавица идет с ним, — и чисто кавказское, вспыхнувшее изнутри желание разогнать всех встречных мужчин, смевших смотреть в сторону её сияющего пупка.

Всего несколько дней назад, прохладным дождливым вечером, когда над Питером висело низкое, ровное, как давно не беленный потолок небо, Леван обещал показать ей совсем другой мир. Горную высь, где звезды такие крупные, что кажется — протяни руку и наберешь целую горсть. И сейчас, среди питерского зноя, это обещание связывало их сильнее любых клятв.

Сегодня Полина, уверенная в своей неотразимости, лукаво улыбнулась: — Если мы когда-нибудь поедем на Кавказ, я обещаю не пугать твоих бабушек.

Леван бросил на спутницу быстрый взгляд и окончательно осознал: дело уже давно не в бабушках. Сама Полина, со всей её дерзостью и уязвимостью, стала его главным притяжением.

— Давай ты мне расскажешь какую-нибудь легенду про горы, — попросила Полина. Ей нравилось слушать его истории. — Ваши сказки совсем не похожи на наши.

— Давай, — согласился Леван.

Благословение

В прошлом году, когда Леван ездил с семьей в Грузию, один из его братьев, сын дяди Корнели, возил мужчин в горный монастырь Атени Сиони. Когда-то именно там отец, Реваз, получал благословение перед тем, как навсегда покинуть родину.

— У вас в семье так и говорят: «покидая родину»? — не поняла Полина.

— Да. Когда отец уезжал сюда, никто не предполагал, что это навсегда. Позже к нам собирался перебраться дедушка Шалва. Он ведь тоже учился в моем «Первом меде», когда тот еще был просто институтом имени Павлова.

— Твой дедушка умер? — растерялась Полина. У неё самой в живых не осталось ни одного дедушки. «Перестройка съела мужчин», — вздыхали бабушки.

— Нет, — Леван покачал головой, и в его голосе прорезалась несвойственная ему глухая нота. — Дед не приехал, потому что дома началась война. Молодые мужчины ушли воевать, а за детьми и домом кто-то должен был присматривать. Дед остался там, на Руставели…

Он замер, глядя сквозь вечерние проспекты Петербурга, который принял его и заполнился их свиданиями, поцелуями и разговорами. Полина замолчала следом, чутко улавливая новые нотки в его голосе.