Истины нет. И не будет

— Во как! Начинается манипуляция?

— Вот именно. Это любимейшее занятие «разумных голов». Кто это? В любом случае — не мы. Мы на своём уровне ниже плинтуса просто можем сообразить, что способны пережить любую истину. И можем поменять своё отношение к чему-либо.

Однако управляющие стадом стадоводы меньше всего заинтересованы в свободе выбора отдельных овец. Чтобы управлять, им нужны УПРАВЛЯЮЩИЕ ИСТИНЫ. Для создания такой истины нужно закрепить отношение быдла к чему-то, а через отношение жёстко закрепить восприятие неких фактов. А потом только осталось говорить: это — факт!

Это может быть истина «во благо», а может быть и в иное «благо». Кто теперь отличит во чьё благо, если это объявлено истиной?

Если кто-то горячий будет утверждать, что это не истина — а пускай. Даже может провозгласить другую истину. Но быдло его просто не будет слушать, потому что не может и не захочет. Оно «закреплено».

— Ты намекаешь на то, что упомянутые, но не названные «прозаРУкие» мыслители льют воду на мельницу «мирового правительства»?

— Отнюдь, — я далёк от такой мысли. Большинство «прозаРУких» — люди искренние и достойные уважения. У самого когда-то возникали идеи-фикс и желание одарить ими заблуждающееся человечество.

По большому счёту, «прозаРУкий» философ никому не мешает. Сознательно или подсознательно он озабочен своим утверждением или выражением в чём-то, или самореализацией и самовыражением. Он свою истину не держит при себе, а пытается использовать для чего-то, или внедрить её в сознание других с благородным стремлением их наставить на путь истинный. Его «прёт» и он начинает чувствовать лёгкое презрение к живущим без познания истины.

А те, другие — не наставляются, уже «закреплены»! Трагедия. Бывает, что которые при этом сами теряют адекватность. Объявляют себя посланниками, просветлёнными, слушателями голосов. Так что они скорее жертвы, чем коварные искусители. У их спасительных теорий нет практики, а значит, нет никакого воздействия на других.

Если кто из них отрезвеет, то похмельному взгляду станет видно, что судороги новых концепций никому, и ему в том числе, не нужны. Лучше честно признаться самому себе в том, что есть вещи, не предназначенные для понимания. Когда такое признание состоится, вбитую в голову программу «главное — понимать» человек с великим облегчением меняет на «главное — ощущать», что для многих — одно и то же.

— Но почему всё-таки довольно умные люди всё намекают на некие истины?

— Вот именно! В самую точку — намекают! Намёки на истину есть, причём иногда они кажутся вполне реальными! Возьму на себя смелость обозначить главные намёки. Первый — намёк на то, что истины нет.

— Минуточку! Но если есть намёки, то где-то есть и то, на что намекают?

— Не обязательно. Те намёки, которые кажутся вполне реальными, — это намёки на следующие намёки. Из этого выводим следующий определяющий намёк: истины нет, а есть ИГРА В ИСТИНУ.

— Нет, а как же эти… Великие Учителя человечества… Основатели религий, всякие там пророки…

— Ага, пророки. И что пророки вопили? Вы все — говно, все грешники, все недоумки! А дальше: покайтесь и соблюдайте Закон. Чей-то, Самый Правильный Закон. Одни соблюдали, другие нет, а как жили — так и жили, и все умерли. И что людЯм с того?

Основателями религий становились вовсе не те, кто принёс непреходящие учения, а другие люди, в лучшем случае — последователи. При этом сами учения подверглись толкованиям, «чтобы всем стали понятны». Так стряпали управляющие истины.

Появлялись религии, а что менялось? Сущность человека осталась такой же. Просто убивать стали не по простой злобЕ или жАдобе, а ещё и по идейным соображениям, следуя новым управляющим истинам.

— Так ты не признаёшь величайшие учения и религии?

— Какой смысл не признавать того, что уже есть? И надо признать и действующие управляющие истины. Потому что всё это — элементы игры.

Если ты знаешь правила и играешь по правилам, то, за редкими исключениями, в отношении тебя они действуют. Нет — будь готов к игре без правил.

— И что, величайшие из сынов человеческих не поняли, а ты понял?

— Величайшие всё поняли, только им не дали всё рассказать. Что не надо — умолчали, подштриховали, переиначили. Вот Иисусом была выстроена «цепочка» намёков на истину, но Его быстренько перетолковали и огласили управляющие истины.

И совсем неспроста… Вся беда в том, что без истин нельзя управлять. Если нет истин — к чему стремиться, чего искать? Не будет верующих в истины, а только верующих легко использовать для великих свершений.

Если нет истины, её надо придумать. Это основа основного раздела теории управления.

А вот, к примеру, Эйнштейна — уже совсем забыли. Не стало его учение толчком к основанию новой религии — религии относительности. Хотя и он всё понял и ушёл не понятым. Мы говорим: всё относительно — а понимать сего не хотим!

А понять легко. Но для этого надо ОТКАЗАТЬСЯ ОТ УПРАВЛЕНИЯ ИСТИНОЙ. Управления истиной нет. Есть ИГРА с использованием управляющих истин.

Во всех великих учениях и религиях есть и следующий намёк на истину: всё уже есть. И было, и будет, только смотря относительно чего. И какие-то истины здесь ни при чём.

— Но если всё есть игра, то почему живём как-то… Не играючи?

— Почему не играючи? Очень даже играючи! Вот только опутывающие нас управляющие истины не дают этого ощущать.

— А если всё раскроется, что будет?

— Начнётся следующая игра…

А когда конец игры? Постой-постой, я, кажется, предскажу ответ: конец — он у тебя, а конца игры не будет…

— А что будет?

— А будет переход на следующий уровень! Однако, это похоже на истину…

— Нет, намёк. Только намёк…

— И ещё один намёк: пора обедать.

Истины нет. И не будет. После обеда

— Хочется спросить… Ты после обеда как — сильно расслабляешься?

— Расслабляюсь слабо. Сильно усиливаюсь. Смачно смакую. Всё в одну сторону. В раздрай неполезно для организма. Но полезно для ума. А ум мне подсказывает, что тебе охота побазарить.

— Да, тут я расслабился. Забыл, что имею дело с хвилософом. Но меня мучительно мучает мучительный вопрос. Как добропорядочного христианина-мученика. Могу я его задать для понимания, что полезно для ума?

— Для ума, подключенного к разуму и к Касперскому, всё полезно, даже абсурд. О чём же мучается послеобеденный вопрос?

— После обеда испытывает мучения не только желудок… Душа просит истины…

— Это не душа просит. Душа ничего не просит. Она может ощущать — тоску по своей незаполненности.

— Ну тогда скажу так: сомнения мучают и побуждают задавать вопросы. Вот христиане считают Христа Сыном Божьим. Это истинно для христиан. Но для всех прочих… Одни говорят, что Иисус был учитель и пророк, другие заявляют, что всё это — еврейские басни, не был Он никем. А по-твоему — как?

— Всё так и есть. Для Христиан — Сын Божий. Для христиан, которые верят — это истинно, они пережили это как истину, это их субъективное переживание. В Евангелии написано, как такое переживание постигло Петра, самого прямодушного ученика Иисуса, в последующем — святого апостола.

Но истина ли это? Нет, — намёк. Хотя бы потому, что Христос — ещё и Сын Человеческий. И сын своей матери, которая через Него стала Матерью Человеческой и Божьей Матерью. Вера суть всего искомого, но не доказательство.

А для прочих, которые только вид делают, что верят, и которые честно не верят, Иисус — не объект переживаний, а только образ.

— Но Сам Иисус сказал: «Узнаете истину, а истина сделает вас свободными». А потом сказал: «Я есть истина и жизнь».

— А что это за истина, Он раскрыл? Нет, Он оставил только намёки. Вот, например, сказал: «Оставьте всё и следуйте за мной». Что, в прямом смысле — бросай всё и тусуйся только с нами? Отнюдь. Кто воспринимает слова Писаний буквально, тот не постигает суть. Христос сам доказывал, что нет ничего линейного и прямолинейного, и всегда говорил иносказательно. Оставляя место толкованию. Для чего?

— Ну-у-у…

— Для приглашения к игре! «Я есть истина и жизнь»: истина — переживание, жизнь — это игра. Переживание определённой игры — это определённое состояние. Из состояния в состояние — к высшему состоянию. Для нас высшее состояние — «взрослая игра». Переход из полной безответственности к полной ответственности.

Мы почему-то считаем игру детским занятием. Хотя есть игры, в которые играем на полном серьёзе, до смертоубийства. Их язык не повернётся назвать детскими. Но разве мы — не дети? Если к взрослой игре мы ещё не готовы — значит, дети.

— Ты меня как-то путаешь… Христа-то Самого не по-детски распяли на кресте! Ничего себе — игры!

— Его распятие на кресте? Что это, если не грандиозная комбинация и постановка! Не какой-то там спектакль — захватывающая воображение МИСТЕРИЯ! Он же сам недвусмысленно говорил, что на эту мистерию прибыл в этот мир.

Нужны ещё доказательства?

— Но это же только твоё мнение…

— А я не говорю, что это истина. Я говорю наоборот — что истин нет, есть только игра, и в том числе — игра в истины!

Иисус Христос как будто рельсы проложил и указал точный адрес, куда, к кому ехать в организованный Им «Лас-Вегас». А этот адрес убрали, оставили только указание, где примерно находится зал ожидания вокзала.

А на чём туда ехать? Он говорил просто: на своих чувствах и на вере в машиниста паровоза! Потому что и машинист, и паровоз — это Он!

И ещё Он говорил: «Будьте как дети». Дети осваивают мир только в игре. Что Он делал при жизни? Учил игре. Он оказывает помощь в игре, Он намекает: я объясню, как и где играть. Во мне вы повзрослеете!

— Игра, игра… А что за игра?

— А ты же говоришь, что христианин? Мученик, как и все, за свои грехи?

— Да, говорю. И считаю… Так. Точнее — верю.

— Ну вот и замечательно! Обратись к Христу — Он научит. Он — в игре! Игра продолжается. И будет продолжаться — с подуровня на подуровень, с уровня на уровень. Сколько уровней и подуровней? Точно никто не скажет. Потому что следующий уровень никогда не виден, он появляется только из предыдущего. Предыдущий его выталкивает в следующий.

— Но если наша жизнь — игра, то получается, что и война — тоже игра? Игра между жизнью и смертью?

— Конечно. Страшная для нас игра. То, что это игра, и то, какая это игра, могут понять только те, кто участвует в войне. Идут мужики в добровольцы, идут в наёмники. За деньги? Никаких денег не захочешь, а они идут. Обывателю этого не понять. Конечно, и не успевают это понять и убиенные невинные мирные жители.

— Вот у меня и в голову не могло такое прийти…

— Не могло! Если бы могло — пришло бы. В голову что лезет?

— Наверное, мысли…

— Точно, мысли. Они приходят и уходят. Я могу отследить, как они входят, влазят, а не выплывают изнутри меня, «из мозга» Не запишешь — легко забываются. Откуда приходят? Интересно конечно, но это уже другой дискуссионный вопрос.

Это тоже — игра. Как на меня подействует такая вот мысль? А вот такая? Какого желания спусковой механизм заденет вот эта?

Если не играешь — и не живёшь. А раз живёшь — без мыслей не можешь. Отгородиться от них не можешь. Можешь дать команду — не думать, а мысли лезут, требуют обдумывания.

— А почему тогда говорят: «мыслители»? Не потому ли, что они мыслят?

— Ты сам подумай — и ответишь. Они умеют оперировать мыслями. Для этого мало их анализировать, сортировать, фильтровать, интегрировать или дифференцировать. Тут не обойтись без создания образа, без «оживления» этого образа.

И не только великие мыслители и духовные практики, но и великие художники, художники как образа, так и слова, процессы в мироздании поняли. Но сначала почувствовали, ощутили, пережили, — получили переживание и «оживили» образ.

Сейчас читаю Шукшина, он в ранних произведениях — чувствовал, в поздних — уже знал.

— Дашь почитать?

— Дам. Однако, почитать маловато будет, мелковато. Это — по поверхности. Вглубь надо. Да ещё грузики привязать, чтобы ещё глубже, до дна.

Не можем любить, но только этого хотим…

— Ни одной мысли о себе. Все мысли приходят, меня нет. Мысли приходят ко всем. Всё, что вокруг, видят все…

Такая подготовка к, скажем — медитации, занимает много минут. Чаще ничего не происходит. Но изредка…

И вот я вижу светлый, светящийся туман. Оттуда слышится мягкая музыка, мягкие и спокойные голоса.

Я останавливаюсь. И ещё не успеваю остановиться, как слышу голос. Вроде бы — свой голос.

— Иди!

Куда идти? Там же ничего не видно! Хочу посмотреть, что сзади.

— Не оборачивайся! Иди!

Я двигаюсь вперёд и сразу начинаю не видеть, а понимать: там, впереди какой-то город. Не современный, не шумный и не суетливый, без автомобилей.

Появляется мысль: вечный город. Что за город, почему он вечный — эти вопросы возникнут уже потом.

А за спиной — какой-то стон. Тоже — вечный стон?!

— Не оборачивайся!

Я откуда-то знаю, что город впереди — белый. Он должен возвышаться и быть видным отовсюду. Но я ничего не вижу!

А позади уже не стон, а какой-то вой. Понимаю: меня зовут! Люди зовут, и именно те, с которыми я живу. Другим-то я зачем нужен?

— Оставь их! — говорит мне мой же голос.

Не отвечаю, а думаю: но я же не могу. Я же должен им объяснить… Я же вроде как собираюсь вернуться…

— Ты хочешь, чтобы они с тобой шли?!

— Да, хочу!

— А они — хотят?! Оборачивайся! И смотри!

Я оборачиваюсь и вижу: позади всё вспыхивает и горит. Вижу очень далеко: какие-то поля, леса, ветряные мельницы и сараи, какие-то города — вспыхивают и исчезают в огне, а сверху — тёмное небо, и в нём — светлый дым.

Я не понимаю, зачем?! Зачем был создан этот мир, зачем люди жили, учились, о чём-то мечтали, что-то делали?! Ведь многие же не мерзости сотворяли, а хотели только хорошего! Семьи заводили, детей рожали и растили… Мне рвёт грудь, жалость рвёт и осознание какой-то неисправимой тупости! Не жестокости — тупости!

— Смотри!

Стою и смотрю. Понимаю, что никому и ничем не могу помочь. И тут же слышу крики:

— Помоги нам!

Появляются — не люди, а образы в памяти. Возникают и меняются с другими. Родные, друзья, просто знакомые. И они на меня смотрят так, как будто у них всё хорошо! Что, они не понимают, — уже всё горит!!! И кто тогда кричит «помоги»? У них же всё хорошо!

И у меня пропало жуткое беспокойство и стремление всех спасать. Я смотрю и вижу, что ветер, который только что сметал, как зимой снег, с земли пепел, — уже колышет волнами высокую шелковистую траву. Трава — тёмная, потому что темно, и только в свете полной луны трава переливается металлическим каким-то блеском.

— Видел?!

— Да.

— И по-прежнему хочешь?

Я завороженно смотрю на эти поблескивающие волны. Я ничего не отвечаю, только думаю: зачем всё было? Неужто нельзя было по-другому? Но как — по-другому? Я не знаю!

Ветер стихает. Начинает светить солнце, трава становится зелёной. В поле видна дорожка, которая направляется к лесу, который и далеко, и вот он — рядом.

А что в лесу, что за лесом я не вижу. Надо идти? Кто скажет, куда? Главное: зачем?!

И опять я слышу как бы свой же голос:

— Мы не можем любить, но только этого мы хотим!

Кагор — для причастия, шампанское — для восхищения

Возле церкви нищие калеки не милостыню просят, а песни поют. И руками машут. Кто на ногах — те подпрыгивают. С чего это? Чему восхищаются?

Может, уже не надо в грехах каяться, а пора только радоваться? Или Царствие небесное снова приблизилось, или кто оттуда с новой благой весточкой сошёл? Прости, Господи!

В церковь входишь — там, где свечки продавали, наливают шампанское. В пластиковые стаканчики. Опасения подтверждаются. Однако, хочу убедиться или хотя бы разобраться, и спрашиваю: что, кагора нет?

Нет, — говорят, — есть! Но кагор — для причастия, а шампанское — для восхищения.

Какое с шампанского-то восхищение? Одна головная боль.

Но в церкви твои мысли без слов читают, уж если подумал — не скроешь.