Детектив «Имперская правда». Книга 2

Зубова увезли. А мы сидели в кабинете, выпили по рюмке коньяка, который я припас на всякий случай, и закурили.

— Ну вот, — сказал Горелов. — Исполнитель у нас. Осталось взять заказчика.

— Игнатьева, — кивнул я. — У нас есть его письма, есть показания Зубова. Этого достаточно, чтобы арестовать графа.

— А если он сбежит?

— Не сбежит, — сказал я. — За ним уже следят мои люди. Как только получим ордер — возьмём.

Ордер пришёл через два дня. Мы поехали в имение Игнатьева под Тулой, куда он был сослан после отставки. Граф встретил нас на крыльце, бледный, но спокойный.

— Давно вас ждал, — сказал он. — Знал, что рано или поздно вы придёте.

— Тогда почему не бежали? — спросил я.

— Не от кого бежать, — усмехнулся он. — И некуда. В Европе у меня ни денег, ни связей. В России — всё отобрали. Осталось только доживать свой век здесь, под надзором. А теперь и в тюрьме, наверное.

— На каторге, — поправил я. — За организацию убийств, за шантаж, за измену.

— За измену? — Игнатьев удивлённо поднял бровь. — Но я не изменял.

— Вы изменили не отечеству, а своей совести, — сказал Горелов. — Это хуже.

Игнатьева арестовали, отвезли в Москву, в Таганскую тюрьму. На допросах он сначала молчал, потом, когда ему предъявили письма и показания Зубова, признался. Рассказал всё — как Морозов шантажировал его распиской, как он нанял Зубова, чтобы убрать шантажиста, как потом заказал и других свидетелей, которые могли знать о его долгах.

— Я не хотел, — бормотал он, закрывая лицо руками. — Но он не оставлял мне выбора. Он хотел всё — деньги, власть, дворянство. Я был у него в руках, и единственный выход — убить.

— Есть и другие выходы, — сказал я. — Пойти к императору, признаться, понести наказание. Но вы выбрали путь убийцы.

— Лёгких путей не бывает, — прошептал Игнатьев.

— Бывают, — ответил я. — Честные пути. Но для этого нужна смелость, которой у вас нет.

Суд состоялся через три месяца. Игнатьева приговорили к пожизненной каторге, Зубова — к смертной казни через повешение. Приговор был приведён в исполнение через месяц.

Морозовы — сыновья Павла Григорьевича — поделили наследство. Сергей, вопреки воле отца, продал свою долю брату и уехал в Италию, заниматься живописью. Григорий, став единоличным владельцем, быстро спустил состояние на кутежи и охоту, разорил фабрики и в конце концов застрелился в возрасте сорока двух лет.

Елизавета Андреевна, вдова, дожила до семидесяти, умерла в своём имении в окружении кошек и воспоминаний.

А я сидел в своей конторе, пил чай и смотрел на проросшую картошку в углу. Петька и Серёжка возились с бумагами, обсуждая новое дело — у одной купчихи пропали бриллианты, и она готова была заплатить сто рублей за их нахождение.

— Сто рублей, — мечтательно сказал Петька. — Это же неделя хорошего житья!

— Или месяц плохого, — усмехнулся я. — Ладно, берём. Только сначала чаю допьём.

За окном моросил дождь. Тот самый, бесконечный московский дождь, под который я привык думать. И в этом дожде мне слышалась теперь не тоска, а тихая, уютная мелодия. Мелодия дома, где можно отдохнуть от всех этих убийств, заговоров и бесконечной погони за правдой.

— Николай Иваныч, — спросил Серёжка, — а как вы думаете, есть ли на свете справедливость?

— Есть, — ответил я. — Но её нужно заслужить. Очень трудно заслужить. И очень трудно сохранить. Но без неё жить нельзя. Иначе всё это — — я обвёл рукой контору, карту на стене, мешок с картошкой, — всё это теряет смысл.

Серёжка задумался, потом кивнул:

— Пожалуй, вы правы. Справедливость — это как картошка. Её нужно сажать, поливать, ждать, пока вырастет. А без этого — только сорняки.

— Умный ты стал, — похвалил я. — Из тебя хороший сыщик выйдет.

— А из меня? — спросил Петька.

— А ты будешь моим правым глазом, — улыбнулся я. — И левым тоже. Потому что два глаза лучше, чем один.

Мы засмеялись. Дождь за окном стих, и в небе показался краешек солнца. Московское, бледное, но всё же солнце. И оно грело.

А впереди было новое дело, новые заботы, новые преступления. Но это уже совсем другая история.

Глава 4. Бриллианты купчихи Блохиной.

Дождь за окном конторы к вечеру превратился в мелкую, противную морось, которая, казалось, проникала сквозь стены и оседала на душе липкой тоской. Я сидел в своём продавленном кресле, перебирал старые дела и думал о том, что жизнь, слава богу, наконец-то входит в привычную колею. Никаких заговоров, никаких убийств, никаких тайных обществ с их проклятыми кольцами. Только мелкие кражи, неверные мужья да пропавшие собаки. Идиллия, да и только.

— Николай Иваныч, — Петька оторвался от газеты, которую он изучал с видом заправского критика, — а вы знаете, что купчиха Блохина свои бриллианты потеряла?

— Блохина? — переспросил я, откладывая папку. — Это которая торгует галантереей на Кузнецком?

— Она самая, — подтвердил Серёжка, отрываясь от своих записей. — Вся Москва уже три дня только об этом и говорит. Бриллианты, говорят, на двести тысяч! И она обещает сто рублей тому, кто их найдёт.

— Двести тысяч — бриллианты, а награда — сто рублей? — я усмехнулся. — Щедрость купеческая, ничего не скажешь.

— Так ведь не в деньгах счастье, — философски заметил Петька. — А в том, чтобы дело раскрыть. Вы же любите сложные задачки, Николай Иваныч.

— Люблю, — вздохнул я. — Только задачки бывают разные. Одно дело — убийство, другое — пропавшие побрякушки. Но если купчиха готова платить, почему бы и нет? Деньги, сами знаете, не пахнут.

Я взял лист бумаги, набросал план действий и отправил Петьку с Серёжкой на разведку. Пусть узнают, что да как, кто видел, кто подозревает, какие у купчихи отношения с мужем, с любовниками, с прислугой. Обычное дело.

Они вернулись через два часа, мокрые, голодные и злые как черти.

— Николай Иваныч, — начал Петька, отряхивая шляпу, — эта Блохина — та ещё штучка! Мы еле вырвались от неё. Она нас чуть не задушила в объятиях, когда узнала, что мы от вас.

— Почему? — удивился я.

— Потому что она ваша поклонница, — хихикнул Серёжка. — Говорит, читала про вас в газетах, про то, как вы заговорщиков ловили. И теперь мечтает с вами лично познакомиться.

— О, господи, — я поёжился. — Только этого мне не хватало для полного счастья.

— А ещё она очень красивая, — добавил Серёжка с хитрым прищуром. — Молодая, румяная, грудастая. И муж у неё старый, больной.

— Серёжка, прекрати, — оборвал я. — Мы о деле говорим, а не о купчихиных прелестях. Что с бриллиантами?

— А с бриллиантами вот что, — Петька достал из кармана блокнот и начал читать. — Пропали они три дня назад, во время званого обеда. В доме было человек тридцать — купцы, чиновники, их жёны, прислуга. Бриллианты лежали в шкатулке в спальне, на туалетном столике. Шкатулка была заперта, ключ у Блохиной. После обеда она пошла в спальню — шкатулка открыта, бриллиантов нет.

— Ключ у кого был?

— Только у неё. Но она говорит, что могла оставить его в сумочке, а сумочку — в гостиной. Так что любой мог взять.

— Взять, открыть, вынуть, закрыть и вернуть? — переспросил я. — Зачем закрывать? Если украл, то зачем следы заметать?

— Вот и мы не поняли, — Серёжка пожал плечами. — Может, кто из своих, чтобы подозрение отвести?

— Или, может, это не кража вовсе, — задумчиво сказал я. — Может, инсценировка. Для страховки. Чтобы получить деньги.

— Блохина не похожа на обманщицу, — заметил Петька. — Она очень искренне переживает.

— Женщины умеют притворяться, — философски изрёк я. — Ладно, поедем завтра. Познакомимся с купчихой. А пока — отдыхайте. Завтра трудный день будет.

На следующий день мы отправились к Блохиной. Дом её стоял в центре, на Покровке, — двухэтажный особняк с колоннами, лепниной и огромными окнами. У ворот нас встретил швейцар в ливрее с позументами, который, узнав, что мы от самого Прянишникова, чуть не упал в обморок от уважения.

— Их степенство сейчас выйдут, — прошептал он, провожая нас в гостиную. — Они очень ждали.

Гостиная была обставлена с той крикливой роскошью, которая отличает купеческие дома, разбогатевшие на торговле, но не успевшие ещё приобрести вкус. Плюшевые кресла, тяжёлые портьеры, огромная люстра с хрустальными подвесками, на стенах — картины в золочёных рамах, изображавшие, кажется, всех членов семьи Блохиных в разных возрастах. Из гостиной пахло духами, сухими пирожными и ещё чем-то неуловимо женским — пудрой, что ли.