Детектив «Имперская правда». Книга 2

Следователи, осматривавшие кабинет, обратили внимание на множество странностей. Во-первых, засов был задвинут изнутри, но следов того, что кто-то выходил через окно или потайную дверь, не было. Во-вторых, на ковре не оказалось никаких отпечатков, кроме тех, что принадлежали самому Морозову. В-третьих, и самое главное, в сейфе, который всегда был заперт и ключ, от которого хозяин носил с собой, не хватало нескольких папок с документами. По описи, которую вела контора Морозова, там должны были лежать счета, договоры, векселя, а также та самая записная книжка, которая потом всплыла у полиции. Но сейф был пуст. Или почти пуст — на дне валялось несколько старых закладных и расписка на сумму в пятьдесят тысяч рублей, подписанная неким графом Игнатьевым.

Это был ключевой момент. Расписка Игнатьева — человека, приближённого к императору, статс-секретаря, члена Государственного совета. Что за расписка? Долг? Взятка? Шантаж?

Я приехал в Петербург на третий день после убийства, по приглашению Горелова, который уже работал там. Полковник встретил меня на вокзале и по дороге в гостиницу рассказывал последние новости.

— Игнатьев вызывает подозрение, — говорил он, глядя в окно кареты. — Но его нельзя трогать без железных доказательств. Слишком высокая птица.

— А что с Зубовым? Есть следы?

— Почти. Наш человек видел его в Москве, у Хитровки, за неделю до убийства. Там же, где он обычно вербовал людей. Значит, он либо сам убивал, либо нанимал исполнителя. В любом случае, ниточка есть.

— А Морозов? Что за человек? Расскажите подробнее.

Горелов задумался, потом достал из портфеля толстую папку:

— Читайте. Я собрал всё, что нашёл. Там есть и про семью, и про дела, и про врагов. Думаю, вам это будет полезно.

Я углубился в чтение и не поднимал головы, пока карета не остановилась у гостиницы.

То, что я узнал о Морозове, поражало своей чудовищностью.

Павел Григорьевич был не просто промышленником — он был одним из тех, кто вершил судьбы России из-за кулис. Его деньги финансировали газеты, его лоббисты проталкивали выгодные законы, его люди сидели в министерствах и управлениях. Он дружил с великими князьями, вхож был в самые аристократические салоны, его приглашали на охоту к императору. Но при этом он оставался чужаком — вечно «этот купчишка», «выходец из мужиков», «толстосум». И это бесило его больше всего.

Он мечтал о дворянстве. Настоящем, столбовом, с гербом и родовым древом. Он готов был отдать миллионы, лишь бы его имя вписали в Бархатную книгу. Он строил усадьбы, собирал картины, давал балы. Но аристократия не принимала его. Принимала его деньги, да — но не его самого.

И он затаил злобу. Тихую, страшную, всепоглощающую. Он начал собирать компромат на тех, кто его унижал. Тайно, через подставных лиц, через шантаж, через подкуп прислуги. Он знал, кто с кем спит, кто кому должен, кто что украл из казны. У него были досье на каждого заметного человека в империи — от министров до фрейлин императрицы.

Игнатьев был одним из тех, кто сидел у него на крючке. Граф задолжал Морозову огромную сумму — проигрался в карты, а расписку дал, чтобы не поднимать шума. Но долг рос, проценты капали, и Игнатьев понимал, что, если эта расписка попадёт к императору, его карьера кончена, а имя будет опозорено. Он попытался договориться, предлагал отступные, но Морозов был непреклонен. Он хотел не денег, он хотел власти. Чтобы Игнатьев провёл закон о присвоении ему дворянства. Чтобы помог получить орден. Чтобы замолвил словечко при дворе.

Игнатьев вынужден был согласиться. Но зрела в нём ненависть, и Морозов знал это, но не боялся. Он чувствовал себя неуязвимым.

Ошибка, стоившая ему жизни.

Вдова, Елизавета Андреевна, после убийства мужа уехала в своё подмосковное имение и никого не принимала. Но Серёжка, который имел талант к разговорам, сумел через её горничную разузнать некоторые подробности.

— Она его не любила, — рассказывал Серёжка, вернувшись в Москву. — Боялась, ненавидела, но не любила. Говорят, он был с ней жесток — иногда избивал, когда напивался. Запирал в комнате на сутки, не выпускал. И она ждала его смерти.

— Ждала? — переспросил я.

— И молилась, — добавил Серёжка. — Горничная слышала, как она плакала в своей спальне и молила Бога о смерти мужа. И вот дождалась.

— Но сама она не могла убить?

— Нет. Она даже из дома не выходила последние месяцы. Болела, слабела. Да и любовника, говорят, завела — молодого художника, который писал её портрет. Но он тоже приезжал в имение, а не она к нему.

Любовник — это была новая деталь. Я приказал найти этого художника, но, когда его нашли, оказалось, что он в день убийства был в Москве и даже ночевал у приятеля. Алиби железное.

Сыновья? У них тоже было алиби. Сергей, как всегда, сидел на фабрике в Москве. Григорий — кутил в ресторане «Яр» в обществе известных купцов и актрис. Оба были на виду, оба имели свидетелей.

Оставался только Игнатьев и его связи с полковником Зубовым. Или кто-то третий, о ком мы не знали.

Газеты между тем не унимались. Писали, что Морозов был участником заговора, что он хотел свергнуть императора, что его убили свои же сообщники. Писали, что он был шпионом, что передавал секретные документы немцам. Писали, что он убил свою первую жену и закопал тело в парке. Чем нелепее была версия, тем больше она нравилась публике.

Рыков в «Московском вестнике» старался держаться фактов, но и у него проскальзывали иногда эмоциональные выпады. Я позвонил ему и попросил быть поосторожнее.

— Вы думаете, что убийца читает газеты? — спросил он.

— Уверен, — ответил я. — И, возможно, он напечатает вам ответ. В виде пули.

Рыков примолк. Больше он меня не беспокоил.

А в Петербурге между тем назревал скандал. Император, узнав о расписке Игнатьева, пришёл в ярость. Он вызвал графа к себе и устроил ему публичную выволочку. Говорят, их крики были слышны даже в приёмной. Игнатьев оправдывался, клялся, что это подделка, что Морозов его шантажировал, что он невиновен. Но император был непреклонен: Игнатьев отстранён от всех должностей и отправлен в ссылку в своё имение под надзор полиции.

Это было серьёзным ударом по заговорщикам. Но главный, Зубов, оставался на свободе.

Я сидел в номере гостиницы, просматривал бумаги, и в голове постепенно складывалась картина. Морозов шантажировал Игнатьева и других сановников, собираясь выторговать для себя дворянство и власть. Заговорщики, в страхе разоблачения, наняли Зубова, чтобы убрать Морозова. Тот, как профессионал высокого класса, организовал убийство, использовал для этого или своих людей, или исполнителя, которого затем убрал. Знак трёх колец — предупреждение, что все, кто знает секрет, будут уничтожены. А может быть, знак того, что заказчики вернулись к власти.

Но кто же тогда убийца? И где он сейчас?

Дождь за окном моросил, как в Москве. Я смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал о том, что Морозов, несмотря на все свои тёмные дела, был человеком. Человеком, который страдал, ненавидел, боялся. И который погиб, потому что переоценил свои силы.

— Умрёшь ты не своей смертью, — сказал я, глядя на фотографию Морозова, приколотую к бумагам. — Но я найду того, кто тебя убил. Хотя бы потому, что он убивает других. А других можно спасти.

В дверь постучали. Вошёл Горелов, бледный, с красными от недосыпа глазами.

— Новость, Прянишников. Нашли свидетеля. Один из дворников видел вечером перед убийством подозрительного человека у дома Морозова. Описал приметы. Похож на Зубова.

— И где он?

— Ушёл. Но мы знаем, в каком направлении. Карета, на которой он уехал, была арендована у одного извозчика. Тот запомнил, куда она поехала — на Варшавский вокзал. А там след теряется.

— Значит, в Москву, — сказал я. — Или в Варшаву. Или вообще за границу.

— Может быть. Но теперь у нас есть хоть что-то. Описание, маршрут, приметы. Надо искать дальше.

Я встал, надел пальто:

— Едем в Москву. Здесь делать больше нечего. А там будем охотиться.

Глава 3. Ловушка для призраков.

Обратный путь из Петербурга в Москву выдался на редкость мерзким. Ноябрьское небо низко нависало над промёрзшей землёй, сыпало мелкой ледяной крупой, которая превращалась в кашу под колёсами поезда. Вагон третьего класса, в котором я ехал, чтобы не привлекать внимания, был набит до отказа — мастеровые, солдатки с детьми, мелкие торговцы, какой-то монах с огромным котом в мешке (кот орал всю дорогу, требуя свободы и, судя по голосу, вполне осознанно), и две купчихи, которые непрерывно обсуждали, кто кому должен и кто с кем живёт непотребно.

Я сидел в углу, прижав к себе портфель с бумагами, и пытался уснуть под перестук колёс. Не получалось. Мысли о Морозове, об Игнатьеве, о Зубове и о проклятом знаке трёх колец не давали покоя. К тому же купчихи, перекрывая гул поезда, завели спор о том, какой салат лучше подавать на поминках — оливье или винегрет, и перешли к обсуждению достоинств купца Парамонова, который «хоть и старый, но с деньгами, а баба должна терпеть, если муж кормилец».

— Женщина! — не выдержал я наконец. — Вы бы потише! Люди отдыхают!

— А вы кто такой будете, чтобы нам указывать? — накинулась на меня одна из них, дородная, в платке с огромными розами. — Может, вы сам Парамонов, чтобы нас унимать?

— Я не Парамонов, — вздохнул я. — Я усталый человек, который хочет спать.

— А мы усталые не хотим? — вступилась вторая, помоложе, с хитрыми глазами. — Мы из самой Рязани едем, три часа в очереди стояли, а вы нас спать заставляете! Вот ещё! Нашёлся барин!

Монах с котом хихикнул в бороду. Солдатки заулыбались. Я понял, что спорить бесполезно, и примирительно махнул рукой:

— Хоть не о мужчинах, ради бога.

Купчихи переглянулись, пожали плечами и с новым усердием принялись обсуждать купца Парамонова, переключившись на его привычку храпеть во сне и давить петухов по ночам. Я закрыл глаза и погрузился в полусон.

В Москву прибыли на рассвете. Город встретил меня привычным запахом дыма, лошадиного навоза и мокрой мостовой. На вокзале я нанял извозчика — старого, с лошадью, которая, казалось, помнила ещё нашествие Наполеона. Извозчик, которого звали Епифан (редкое имя, я потом запомнил его на всякий случай), оказался редкостным болтуном. Дорогу от вокзала до Тверской, которая обычно занимала полчаса, он растянул на час, рассказывая всё, что знал об убийстве Морозова, о заговорах, о «жидах-масонах» и о том, что «скоро конец света, потому как стали лошади нынче не те, выродились».

— Вы вот смеётесь, барин, — говорил он, трясясь на облучке, — а я вам серьёзно говорю: раньше лошадь — это была лошадь! Могла без передыха сорок вёрст отмахать и не вспотеть. А теперь? Теперь поглядите на мою Зорьку: заморённая, хромая, траву ест, а толку нет. Всё потому, что корма нынче не те, и воздух не тот, и народ не тот.

— А народ, Епифан, всегда тот, — ответил я, чтобы поддержать разговор. — И воздух тот же. Просто лошади стареют, как и люди.

— А вы вот всё шутите, барин, — обиделся он. — А я, между прочим, правду говорю. Моему куму на той неделе вещий сон приснился: будто ангелы с неба на землю спускаются и всех неправедных в геенну волокут. А кто неправедные? А те, кто войны затевают, кто хлебом спекулирует, кто детей трудовым мученьем убивает. Вот такие, барин, как фабриканты эти, — Морозовы там, Коноваловы, Прохоровы. Вот их и волокут в геенну.

— Морозова уже уволокли, — заметил я. — Без ангелов.

— А вот и нет, — таинственно понизил голос Епифан. — Морозова не ангелы волокли, а свои же, из ихнего круга. Слыхал я, что у него там долги и всё такое. А с долгами, барин, шутки плохи. Мне вот тоже один заёмщик должен...

Дальше я слушал уже вполуха. Извозчик переключился на свои финансовые проблемы, которых было много и которые излагались красочно. Я смотрел на знакомые улицы, на просыпающуюся Москву и думал о том, как непросто жить людям. И тем, кто наверху, и тем, кто внизу. Всем трудно. Только одни не спят от жадности, а другие — от голода.

Контора моя на Тверской выглядела так, будто по ней прошёлся небольшой ураган. Петька и Серёжка, оставшиеся без присмотра, устроили тут, как выяснилось, ночной «совещательный» штаб с чаем, сушками и, кажется, даже с какими-то картами — я нашёл на столе развёрнутую карту Москвы с воткнутыми в неё булавками. Карта была вся в пятнах — следы от кружек, плевки (наверное, отбирали зубочисткой), и даже одно масляное пятно, которое имело форму неправильного треугольника.

— Николай Иваныч! — Петька выскочил из-за стола, сияющий, как медный пятак. — А мы тут план разработали! Гениальный!

— Показывай, — вздохнул я, раздеваясь и вешая пальто на гвоздь.

— Вот! — он ткнул пальцем в карту. — Мы подумали: если Зубов в Москве, он где-то прячется. Но где? На Хитровке его нет, я всё проверил. У своих людей — тоже. Может, он у кого из бывших сослуживцев? Или снял квартирку под чужим именем?

— И как вы предлагаете его искать? «Обыскать все квартиры Москвы?» —спросил я, садясь в кресло.

— А вот так, — Серёжка подошёл и ткнул в карту. — Мы считаем, что он должен быть где-то здесь. В районе Пречистенки. Дом Долгорукова, который выходили шпионы, — вот он. Там сейчас пустует флигель. Мы думаем, он там.

— Почему именно там?

— Потому что, — Петька замялся, — потому что мы вчера вечером ходили туда смотреть. И видели свет в окне. В третьем этаже, в угловой комнате. Причём свет зажигался и гас — будто кто-то читал или сигналил.

— А вы постучали?

— Нет, мы не дураки. А вдруг там сам Зубов с револьвером? Мы тихо ушли и решили доложить вам.

Я задумался. Флигель дома Долгорукова — место, известное мне ещё по прошлым делам. Там действительно можно было спрятаться, не привлекая внимания: глухая часть улицы, старые деревья, мало прохожих. Если Зубов там, то у нас появляется шанс.

— Хорошо, — сказал я. — Сегодня ночью проверим. Но сначала — план. Нам нужно заманить его в ловушку.

— А как? — спросил Серёжка.

— Через газеты. Пустим утку, что некий тайный советник готов встретиться с представителями «Кольца» для обсуждения условий.

— С представителями «Кольца»? — Петька вытаращил глаза. — А кто этот тайный советник?

— Я, — сказал я. — Под чужим именем, конечно.

— А если они не поведутся?

— Поведутся, — уверенно сказал я. — Потому что они сейчас в отчаянном положении. Денег нет, людей нет, покровители в тюрьмах. Им нужен союзник, который может дать деньги или власть. А тайный советник — это как раз то, что нужно.

Мы разработали план до мельчайших подробностей. Рыкова я предупредил через записку, и на следующий день в «Московском вестнике» появилось небольшое объявление: «Некий Н.Н., тайный советник, ищет деловых партнеров для крупного проекта. Интересантов просят оставить письмо в конторе редакции до востребования».

Адрес был указан — старая редакция на Трубной площади, которую я использовал как почтовый ящик. Назначили место встречи — старый особняк Долгорукова на Пречистенке, который давно стоял пустым. Владелец, некто граф Шереметев (покойный уже, царство ему небесное), давно не появлялся, и дом числился в судебном порядке как выморочное имущество. Никто не помешал бы нам провести там встречу.

Но ответа не было. День, второй, третий. Мы сидели в засаде в особняке, кутаясь в шинели, пили холодный чай из термосов (Петька забыл горячий, пришлось греть на спиртовке, чуть не спалив портьеру), и ждали. Ждали, когда появится курьер или сам Зубов. Никто не приходил.

— Может, они не клюнули? — спросил Серёжка, зевая в кулак. Прошла уже неделя, а мы всё так же сидели в засаде.

— Клюнут, — упрямо отвечал я, хотя сомнения уже грызли меня изнутри. — Им деваться некуда.

Вторая неделя тоже прошла впустую. За это время убили ещё двух банкиров и одного высокопоставленного чиновника — некоего тайного советника Путилова, который ведал казёнными подрядами. Убит тем же способом, на шее — знак трёх колец. Петербург был в панике. Газеты писали о «призраке» убийцы, которого не могут поймать, о «проклятии трёх колец», о том, что это месть масонов или инопланетян — кто во что горазд.

Император вызвал Горелова в Петербург. Полковник вернулся бледный, с красными глазами и трясущимися руками.

— Месяц, — сказал он, плюхаясь на стул. — И нас с вами, Прянишников, в том числе. Государь недоволен. Очень недоволен.

— Что он предлагает? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Он предлагает найти убийцу любой ценой. Даже если придётся нарушить закон, даже если придётся подставить невиновных — только бы успокоить публику и показать результат. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Это значит, что мы можем арестовать любого, кто хоть как-то подходит под описание, и объявить его убийцей.

— Да, — Горелов вздохнул. — И это ужасно. Но если мы не найдём настоящего преступника в течение месяца, нас снимут, пришлют других, и они сделают именно так. А настоящий убийца будет гулять на свободе.

— Не гулять, — сказал я. — Мы его найдём. У нас есть план.

— Тот же самый, с ловушкой? Он не работает.

— Значит, будем менять тактику. У нас есть улики — например, тот самый клочок бумаги со знаком. Надо выяснить, где печатали эту машинку. Машинки — штука редкая, каждая уникальна. Через типографии можно выйти на владельца.

— Мы уже искали, — сказал Горелов устало. — Ничего.

— А вы искали не там. Надо искать у частных лиц, у коллекционеров. Машинки эти — заграничные, дорогие. В Москве и Петербурге их, может быть, сотня на весь город. Устроим проверку всех, у кого есть такие.

— Это займёт месяцы!

— А у нас месяц, — сказал я. — Уложимся.

Мы разделили город на районы. Петька взял себе Хитровку и окраины, Серёжка — Замоскворечье и Пресню, Горелов — центр и чиновничьи кварталы. Я взял на себя Тверскую и Арбат — самые фешенебельные районы, где жили те, кто мог позволить себе импортную машинку.

Работали по шестнадцать часов в сутки. Обедали на ходу — бутербродами, которые приносила всё та же вдова квартального надзирателя, влюблённая в Петьку. Ужинали за полночь, собираясь в конторе и обсуждая результаты.

Первые дни не дали ничего. Владельцы машинок — в основном адвокаты, журналисты, писатели, чиновники — смотрели на нас с подозрением, но пускали в дом. Машинки мы осматривали, делали оттиски, потом сверяли с отпечатком на клочке. Ничего не совпадало.

На десятый день Петька принёс новость:

— Есть! Нашёл одного! В Замоскворечье, у купца Ефремова. Он держит тайную типографию, где печатает порнографические картинки. Но машинка у него есть, иностранная, и оттиск похож!

— Ефремов? — переспросил я. — Это который разбогател на хлебной торговле?

— Он самый, — кивнул Серёжка. — Говорят, он не только хлебом торгует, но и чем-то ещё. Тёмный человек.

Мы поехали к Ефремову. Купец жил в большом доме с колоннами, окружённом садом. Встретил нас холодно, но вежливо — видимо, чувствовал, что от разговора не отвертеться.

— Что вам нужно, господа? — спросил он, оглядывая нас с ног до головы. — Я человек законопослушный.

— Мы ищем владельца пишущей машинки, — сказал я, показывая клочок бумаги. — У вас такая есть?

— Есть, — помедлив, ответил Ефремов. — Но я её не использую. Лежит без дела.

— Можно посмотреть?

Купец провёл нас в кабинет. Машинка стояла на столе, прикрытая бархатной салфеткой. Я снял салфетку, осмотрел, сделал оттиск. Сравнил с оригиналом. Похоже, но не точно — буква «а» была чуть шире, а запятая стояла выше.

— Это не та машинка, — сказал я. — У вас есть ещё?

— Нет, — ответил Ефремов, но голос его дрогнул.

— Врёте, — сказал Горелов, который стоял в дверях и уже всё понял. — В вашей тайной типографии мы нашли ещё две. И одна из них подходит.

Ефремов побледнел, побелел как мел.

— Это не я, — забормотал он. — Я не убивал. Машинка была украдена месяц назад. Я не знал, кто её взял.

— Кто украл? — спросил я.

— Не знаю. Человек приходил, нанимался в работники, а потом исчез. И машинка исчезла. Я думал, он уволок, но полицию не позвал — потому что типография тайная, боюсь огласки.

— Опишите этого человека.

Ефремов описал. Рост средний, плотный, с военной выправкой, глаза холодные, на руке — татуировка трёх колец.

— Зубов, — выдохнул Горелов. — Он был здесь.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Не знаю, — Ефремов трясся. — Он исчез. Я его не видел.

Мы обыскали весь дом, но Зубова не нашли. Зато нашли его вещи — смену белья, паспорт на чужое имя, деньги, револьвер. И главное — несколько писем, адресованных некоему «А.И.», и подписанных «ваш верный слуга, полковник».

— А.И. — это, скорее всего, Александр Игнатьев, — сказал Горелов, когда мы сидели в конторе и разбирали находки. — Тот самый граф, который был отстранён от должности.

— Значит, Игнатьев — заказчик, — кивнул я. — А Зубов — исполнитель. И они оба в Москве.

— Или уже уехали, — вздохнул Горелов. — Мы их упустили.

— Не упустили, — сказал я. — Ефремов сказал, что Зубов ушёл только вчера. Значит, он ещё в городе. А раз он в городе, мы его найдём.

— Как?

— По тому же плану. Ловушка. Только теперь мы знаем его приметы и его связи. Мы пустим слух, что у нас есть свидетель, который видел его у дома Морозова. Что этот свидетель готов дать показания. И назовём место — тот же особняк Долгорукова. Зубов придёт, чтобы убрать свидетеля. А вместо свидетеля его будет ждать засада.

— А если он не придёт?

— Придёт, — сказал я. — Потому что он профессионал. А профессионалы не оставляют свидетелей.

Рыков напечатал заметку в «Московском вестнике»: «Появился свидетель убийства Морозова. Он готов дать показания следствию и назвать имена убийц. Встреча с ним состоится в ближайшие дни в одном из особняков на Пречистенке».

Особняк мы подготовили. Расставили людей, замаскировали посты, проинструктировали всех. Сами с Гореловым засели в подвале, откуда был тайный ход в кабинет.

Ночь прошла в напряжении. Никто не пришёл.

Вторая — тоже.

Третью я уже хотел отменять, но Петька, который караулил на чердаке, вдруг засвистел — сигнал тревоги.

— Идёт, — прошептал он в трубку домофона (мы соорудили из банок и верёвок). — Один. В шинели, в шляпе. Держится прямо, как военный.

Мы затаились. Шаги раздались на лестнице, потом в коридоре. Дверь в кабинет скрипнула. Кто-то вошёл, постоял, потом чиркнул спичкой, зажёг свечу.

— Выходи, — сказал голос. Спокойный, даже весёлый. — Я знаю, что ты здесь, Прянишников. Давай поговорим, не будем тратить время на игры в прятки.

Я вышел из подвала. В кабинете, освещённый одной свечой, стоял невысокий плотный мужчина в хорошем пальто, с военной выправкой и холодными глазами. Полковник Зубов собственной персоной. В руке у него был маленький браунинг, но он не целился, а вертел его, как игрушку.

— Вы меня искали, я пришёл, — усмехнулся он. — Чего вам нужно?

— Ваших показаний, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто заказал убийства? Кто платил?

— А вам не страшно? Вдруг я стрельну?

— Не стреляйте, — раздался голос Горелова из темноты. — Вас окружают. Если вы убьёте Прянишникова, вы сами не выйдете отсюда живым.

Зубов оглянулся, пожал плечами:

— Ладно. Сдаюсь. Только обещайте, что меня не повесят. Я дам показания, назову всех, кто заказывал. И вы меня отпустите.

— Это не в моей власти, — сказал я. — Но, если вы поможете, суд смягчит приговор. Вместо каторги — ссылка, например.

— Идёт, — кивнул Зубов и положил револьвер на стол. — Берите, я ваш.

Мы скрутили его, обыскали. В карманах нашли письма от Игнатьева, расписки, даже несколько драгоценностей, похищенных у жертв.

— Всё, полковник, — сказал Горелов. — Вы арестованы.

— Знаю, — ответил Зубов. — Честно говоря, я устал. От этой беготни, от постоянного страха. Хочется уже покоя. Хоть в тюрьме.

— В тюрьме покой, говорят, ещё тот, — заметил я. — Но лучше, чем в могиле.