Старик, внук и жизнь на потом

— Проветрится.

— Когда?

— Не начинай. Миша достал блокнот.

— Это не «потом».

— Но близко. В десять часов проводница объявила, что скоро выключат основной свет. Миша заметил.

Тимофей Павлович решил лечь первым, чтобы не демонстрировать посторонним сам процесс подъёма на верхнюю полку. Левая нога после метро болела сильнее, чем он рассчитывал. Он сделал вид, что поправляет ремень сумки, и незаметно надавил пальцами на колено.

— Тебе плохо?

— Нет. Мальчик молча достал блокнот.

— Не плохо. Нога болит.

— Это плохо.

— Это отдельно.

— От чего?

— От всего остального. Поезд качнуло. Он замер.

Лидия Семёновна уложила Марселя на своей полке и накрыла переноску пледом. Мужчина сверху спустился в туалет. Ему оказалось около сорока, и он был крупнее, чем можно было предположить по носкам. Тимофей Павлович дождался, когда тот выйдет из отсека, поставил ногу на нижнюю ступень и взялся за поручень.

— Я могу спать наверху, — сказал Миша.

— Ты спишь внизу.

— Почему?

— Потому что ребёнок.

— Только что я был достаточно большой, чтобы отвечать за деньги.

— Деньги не падают с полки.

— Падают.

— Не спорь. Лидия Семёновна смотрела в окно. Миша смотрел прямо на него.

Тимофей Павлович поднялся на вторую ступень. Колено отозвалось болью. Он перенёс вес на правую ногу, подтянулся и втиснулся на полку боком.

— Всё нормально, — сказал Тимофей Павлович сверху.

— Я не спрашивал.

— По лицу видно.

— А по твоему видно, что не нормально.

— Много ты понимаешь в лицах.

— У тебя всё лицо сжалось.

— Это сосредоточенность.

— На чём?

— На том, чтобы не разговаривать. Миша расстелил свою постель сам. Простыня легла криво. Один угол остался снаружи. Тимофей Павлович смотрел сверху и терпел. Мальчик положил подушку не той стороной. Тимофей Павлович терпел. Миша засунул край одеяла под матрас у ног и оставил верх свободным.

Он снял ботинки, поставил их в сетку и лёг. Потолок находился близко. Если поднять голову, можно было проверить его чистоту лбом.

— Задохнёшься, — сказал Тимофей Павлович.

— Как?

— Одеяло сползёт на лицо.

— Тогда уберу.

— Во сне?

— Проснусь.

— Сначала сползёт, потом проснёшься. Миша вынул край одеяла.

— Теперь нормально?

— Простыню подверни.

— Она и так лежит.

— До первого поворота. Миша подвернул простыню.

— Подушку переверни.

— Почему?

— Шов к стене.

— Зачем?

Тимофей Павлович задумался. Вера всегда клала подушку швом к стене. Он перенял это правило, не выясняя причины.

— Так удобнее. Миша перевернул.

— Ещё?

— Нет.

— Ты уверен?

— Спи. Свет погас. Миша некоторое время шуршал одеялом.

Остались ночные лампы в проходе и редкие вспышки за окном. Поезд стучал колёсами с той уверенностью, которой обычно обладали вещи, не отвечавшие за выбор направления.

— Дед.

— Что?

— А сколько тебе было, когда ты спрятал коробку?

— Восемь.

— Как мне?

— Примерно.

— Восемь или восемь с половиной?

— Восемь.

— Что ты туда положил? Тимофей Павлович посмотрел в потолок.

— Я не хочу сейчас отвечать. Миша молчал.

— Так нормально? — спросил Тимофей Павлович.

— Лучше.

Через минуту Миша снова заговорил:

— Ты боялся, что её найдут?

— Да.

— Кто?

— Мать.

— Почему?

— Она забрала бы деньги.

— У тебя были деньги?

— Были.

— Много?

— Для меня много.

— Сколько? Тимофей Павлович повернулся на бок. Полка скрипнула.

— Тридцать семь рублей.

— Это много?

— Тогда велосипед стоил около сорока.

— Ты хотел велосипед?

— Хотел.

— Купил?

— Нет.

— Почему?

— Не хватило.

— Три рубля?

— Потом деньги понадобились на другое. В темноте Миша вздохнул.

— Ты сам взял?

— Нет.

— Мама?

— Она нашла бы и взяла.

— Но не нашла.

— Не нашла.

— Значит, деньги остались в коробке?

— Возможно.

— Шестьдесят шесть лет?

— Шестьдесят пять.

— Они теперь дорогие?

— Нет.

— Тогда зачем за ними ехать? Тимофей Павлович закрыл глаза.

Сказать «из-за документов» уже не получалось. Миша видел лицо, слышал паузы и складывал факты быстрее, чем большинство взрослых. От ребёнка можно было скрыть сведения. Но трудно было скрыть место, где у взрослого начиналась ложь.

— Не из-за денег.

— А из-за чего?

— Я не хочу сейчас отвечать.

— Хорошо. Миша затих. Прошло несколько минут.

Ответ прозвучал без обиды. Тимофей Павлович почувствовал облегчение и сразу рассердился на себя за него.

— Дед.

— Что ещё?

— Велосипед ты потом купил?

— Купил.

— Когда?

— Лет в тридцать.

— Себе?

— Твоей маме.

— А себе?

— Нет.

— Почему?

— Взрослым велосипед не нужен.

— Неправда.

— Мне был не нужен.

— Ты хотел.

— Когда мне было восемь.

— Потом перестал? Тимофей Павлович не ответил. Велосипед увезли.

Он вспоминал зелёный велосипед в витрине сельмага. Хромированный руль. Белые ручки. Маленький звонок. Он стоял перед стеклом и знал цену точнее, чем собственный рост. Потом магазин закрыли. Через несколько лет Тимофей уехал сам.

— Наверное, перестал, — сказал он.

— Или решил, что поздно?

— Спи. Миша повернулся к стене.

— Это не ответ.

— Это указание.

— Указания не входят в мои правила.

— Зато входят в мои. Ещё через несколько минут дыхание мальчика стало ровным. Весной находилось что-нибудь важнее. Тимофей тогда решил, что деньги нельзя тратить, пока не убедишься, что следом не случится беда. Проверка затянулась на всю жизнь. Он перевернулся на спину. Тимофей Павлович не спал.

Тимофей Павлович лежал, не двигаясь. Потолок над ним был серый, с тёмной полосой вдоль стыка. В детстве потолок в доме тоже находился близко. Зимой на нём выступали пятна сырости. Мать ставила таз под протечку и говорила, что весной перекроют крышу. Однажды они накопили на шифер. Потом заболела корова. Деньги ушли на ветеринара, корова всё равно умерла, а крыша продолжила течь. Снизу доносилось тихое сопение Миши. На соседней полке похрапывала Лидия Семёновна. Марсель иногда вздыхал во сне так, будто ему снились запрещённые котлеты. Сверху напротив мужчина храпел короткими очередями, как неисправный двигатель.

В час ночи поезд остановился на большой станции. За окном загорелись фонари, по платформе покатили тележки. Кто-то вышел курить. Кто-то вошёл с пакетом еды, пахнущей жареным мясом. Тимофей Павлович захотел в туалет. Он осторожно сел. Нога затекла. Спускаться оказалось сложнее, чем подниматься. Внизу лежал Миша, и сорваться на него было бы одновременно опасно, унизительно и дорого. Тимофей Павлович нащупал ступень. Поезд дёрнулся. Нога соскользнула. Он успел схватиться за поручень. Металлическая перекладина ударила по ладони. Полка скрипнула. Лидия Семёновна открыла глаза. Миша тоже проснулся.

— Дед?

— Спи.

— Ты падаешь?

— Я спускаюсь.

— Очень похоже. Тимофей Павлович нашёл ступень и поставил на пол обе ноги.

— Свет включить? — спросил Миша.

— Не надо.

— Тебе больно? Тимофей Павлович хотел ответить привычно. Потом вспомнил четвёртое правило.

— Колено болит.

— Сильно?

— Терпимо.

— Это сколько?

— До туалета хватит.

— А потом?

— Потом вернусь. Миша приподнялся на локте.

— Когда? Тимофей Павлович посмотрел на него в полутьме.

— Через пять минут.

— Хорошо.

В туалете он умылся холодной водой и долго стоял, держась за край раковины. Лицо в зеркале казалось старше, чем дома. Возможно, железная дорога использовала специальные зеркала, чтобы пассажиры меньше жалели об окончании поездки. Он достал таблетку из кармана и запил водой из-под крана. Потом вспомнил надпись «Не пить» и выругался. Когда вернулся, Миша не спал.

— Пять минут ещё не прошло, — сказал он.

— Тем лучше.

— Таблетку выпил?

— Да.

— Какую?

— От давления.

— А колено?

— От колена таблеток не бывает.

— Бывают.

— У меня нет. Миша отодвинулся к стене.

— Ложись сюда.

— Я наверху.

— Ты опять полезешь и опять чуть не упадёшь.

— Я не падал.

— Чуть не падал тоже считается.

— Не считается.

— Мама сказала беречь тебя.

— Мама сказала мне беречь тебя.

— Значит, оба должны.

Тимофей Павлович посмотрел на узкую полку. Места для двоих не было. Даже если один из двоих был небольшим и вооружён мягкой акулой.

— Я сяду у тебя в ногах, — сказал Миша. — А ты ложись.

— Ты будешь спать сидя?

— Потом поменяемся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ребёнок.

— Опять.

— Это не для удобства. Это медицинский факт. Миша сел.

— Тогда я полезу наверх.

— Ты упадёшь.

— Там есть притяжение.

— Не начинай.

— Ты сам сказал, что правила можно нарушать, когда они мешают.

— Я сказал не это.

— Почти. Тимофей Павлович посмотрел на верхнюю полку. Потом на собственное колено. Потом на Мишу.