Старик, внук и жизнь на потом

— Я поеду. Елена не ответила сразу.

— Куда?

— Туда.

— Зачем?

— Есть дело.

— Какое?

— Моё.

— Понятно.

По её голосу было ясно, что ничего ей не понятно, но спорить она пока решила не по существу, а по организации.

— Ты один не поедешь, — сказала она.

— Я уже купил билет.

— Это не ответ.

— Это документ.

— Папа, тебе семьдесят четыре года. У тебя давление, больная нога и привычка молчать, когда тебе плохо.

— У меня нет такой привычки.

— В прошлом году ты три дня ходил с трещиной в ребре.

— Я не ходил. Я лежал.

— Ты сказал, что ушибся о шкаф.

— Так и было.

— Ты упал с табуретки.

— Потом ушибся о шкаф. Елена вздохнула.

— Когда поезд?

— В пятницу ночью.

— Я не могу с тобой. У меня отчётность, Денис в Казани, Миша… Она остановилась. Тимофей Павлович услышал это «Миша» раньше, чем понял, зачем оно появилось.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не предложила.

— Ты подумала.

— Пап, я правда ничего не предложила.

— Ты замолчала на его имени.

— Потому что мне надо забрать его в пятницу от свекрови.

— Забирай.

— А в субботу у меня рабочая встреча. На весь день.

— Отмени.

— Очень хороший совет. У тебя есть другие? Например, уволиться и выращивать кабачки?

— Кабачки хотя бы существуют. Елена помолчала.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять газету читаешь?

— Она для этого выходит.

— Пап, давай нормально. Ты поедешь один, я буду переживать. Мишу мне оставить негде.

— Это две разные проблемы.

— Они могут стать одной.

— Нет.

— Он уже большой.

— Ему восемь.

— Восемь с половиной.

— Половина не повышает надёжность.

— Он ездил с нами в Турцию.

— В Турции им занимались два взрослых человека и гостиница.

— Ты тоже взрослый человек.

— Я не гостиница.

Тимофей Павлович встал и прошёлся по комнате. Елена молчала. Она умела молчать настойчиво. Этому научилась у него, хотя он предпочитал считать, что самостоятельно.

— Там деревня под снос, — сказал он. — Разваленный дом. Автобус неизвестно ходит или нет. Ночевать, возможно, негде.

— Найдёте гостиницу в районе.

— Это расходы.

— Я оплачу.

— Тогда это будут неправильные расходы.

— Деньги не становятся правильнее, если их тратишь ты.

— Становятся.

— Пап.

— Что?

— Я не прошу взять его на месяц. Два дня. Максимум три.

— Он ныть будет.

— Не будет.

— Будет хотеть есть.

— Дети иногда так делают.

— Захочет купить всякую ерунду.

— Не покупай.

— Тогда будет ныть.

— Ты тоже будешь ныть. Может, вам понравится. Тимофей Павлович остановился возле окна. Елена тогда покраснела. Тимофей Павлович ответил на все вопросы. Зонт можно починить. Бабушки нет четыре года. Мальчик удовлетворился. Дочь — нет.

Во дворе двое мужчин разгружали шкаф. Один держал нижнюю часть, второй давал советы. Работа продвигалась в соответствии с российской традицией. Миша приезжал к нему нечасто. Последний раз — в июне. Он сразу обнаружил в квартире три вещи, которых раньше не видел: коробку с пуговицами, настольную лупу и дверцу в антресоли. За полчаса успел спросить, почему дед хранит сломанный зонт, сколько лет бабушка была мёртвая и что будет с квартирой, если Тимофей Павлович тоже умрёт. Квартира достанется Елене, а потом, вероятно, Мише, если её не придётся продать для оплаты лечения или похорон.

— Он знает, куда мы поедем? — спросил Тимофей Павлович.

— Пока нет.

— Не говори про коробку.

— Какую коробку? Тимофей Павлович понял, что сказал лишнее.

— Никакую.

— Пап.

— Там могли остаться документы.

— Какие документы лежат под полом шестьдесят лет?

— Значит, не документы.

— Что в коробке?

— Не помню.

— Ты едешь через полстраны за вещью, содержимое которой не помнишь?

— Я помню, где она лежит.

— Это не то же самое.

— Иногда важнее помнить место. Елена замолчала. Тимофей Павлович сел обратно.

— Я привезу его в пятницу вечером, — сказала она. — Соберу вещи, лекарства, еду.

— Еду я сам соберу.

— Поэтому я и соберу.

— Не надо ему рассказывать, что мы едем за сокровищем.

— Я не собиралась.

— Он сам придумает.

— Тогда объясни.

— Детям нельзя всё объяснять. Они потом используют сведения неправильно.

— У тебя удивительно последовательная система воспитания.

— Ты выросла.

— Именно. В трубке снова возникла пауза. На этот раз она была короче.

— Ты уверен, что хочешь ехать? — спросила Елена уже другим голосом. Тимофей Павлович посмотрел на парусник на холодильнике.

— Нет.

— Тогда зачем? Он мог сказать: потому что дом снесут.

Потому что под половицей лежит коробка. Потому что некоторые вещи становятся важными только в тот момент, когда их собираются уничтожить. Потому что человек способен шестьдесят лет не возвращаться в одно место и всё равно считать, что оно его ждёт. Но все эти ответы звучали так, будто он заранее репетировал разговор с самим собой. Тимофей Павлович не доверял фразам, которые слишком хорошо объясняли человека. Обычно человек был хуже организован.

— Надо, — сказал он. Елена не стала уточнять.

— Хорошо. В пятницу в семь.

— В шесть.

— Я работаю до шести.

— Значит, в семь.

— Спасибо за понимание.

— Не за что. Он отключился и дописал в тетради: «Миша». Долго смотрел на имя. «Детский билет». И ещё: «Еда». «Непредвиденные расходы». Эту строку обвёл прямоугольником. Они покупали её для поездки в Кисловодск. Поездка не состоялась. Сумка осталась. За тридцать лет она съездила один раз к Елене в роддом и два раза на дачу к Галине. Тимофей Павлович протёр её влажной тряпкой. Он хотел выбросить ярлык, но положил обратно. Затем составил список вещей. Паспорт. Билеты. Деньги. Таблетки. Запасные таблетки. Бинт. Пластырь. Фонарик. Батарейки. Нож. Верёвка. Пакеты.

Потом ниже написал: После некоторого размышления добавил: К вечеру Тимофей Павлович достал из кладовки дорожную сумку. Сумка была коричневая, с металлическими застёжками и двумя короткими ручками. Вера называла её «чемоданом разведчика», хотя разведчик с такой сумкой был бы обнаружен ещё на вокзале. Сначала Вера не смогла взять отпуск. Потом отпуск дали в ноябре. Потом в санатории подняли цены. Потом Тимофей Павлович решил, что весной будет дешевле. Весной понадобились деньги на ремонт кухни. Летом умерла тёща. Следующей зимой Вера сказала, что больше никуда не хочет. На дне лежал старый багажный ярлык. Чернила выцвели. Можно было различить только первую букву и цифру семь.

Влажные салфетки он вычеркнул. Называть мокрую бумагу отдельным достижением цивилизации Тимофей Павлович отказывался. Он добавил полотенце и запасные носки. Потом написал: «Инструменты». Подумал. Взял маленький молоток, гвоздодёр, отвёртку, складную ножовку и рулетку. Сумка стала тяжёлой. Тимофей Павлович вынул молоток. Положил обратно. Вынул рулетку. Положил её в боковой карман. К полуночи всё было собрано. Тимофей Павлович выключил свет, лёг и закрыл глаза. Сон не пришёл. За стеной соседка смотрела передачу, где люди обсуждали чужое наследство. Слова доносились неразборчиво, но интонации были ясными: кто-то умер недостаточно предусмотрительно. Тимофей Павлович повернулся на бок. Дом в Каменном Броду возник перед ним не целиком, а частями.

Крыльцо с тремя ступенями. Трещина на печи. Низкий потолок. Скамья у окна. Материнский халат, висевший на гвозде. Третья половица. Нет, четвёртая. Он видел себя мальчишкой: худого, коленастого, с остриженными почти наголо волосами. Мальчишка стоял на коленях, поддевал доску ножом и оглядывался на дверь. В коробке лежали тридцать семь рублей. Красная пуговица. Открытка с морем. И сложенный вчетверо тетрадный лист. Содержание листа Тимофей Павлович помнил хуже денег. Он заставлял себя не вспоминать, но отдельные слова всё равно всплывали. Велосипед. Море. Маме. Когда вырасту. Он открыл глаза. Комната была тёмной. Только цифры электронных часов светились зелёным. Два часа семнадцать минут.

Тимофей Павлович встал, прошёл на кухню и налил воды. Пил медленно, держась второй рукой за стол. Магнит-парусник белел на дверце холодильника.

— Не начинай, — сказал ему Тимофей Павлович. Парусник не начинал. Он вообще много лет вёл себя безупречно. Тимофей Павлович вернулся в спальню, но по дороге остановился у дорожной сумки. Расстегнул её. Достал молоток. Положил рядом с обувью. Первая мысль была о коробке. Вторая — о восьмилетнем ребёнке, которого собирались доверить ему в дороге. Тимофей Павлович полежал ещё минуту, затем поднялся и пошёл на кухню. В тетради под обведённой строкой «Непредвиденные расходы» он написал: «Миша — непредвиденный». Подумал и зачеркнул. На чистой строке написал: «Миша — ответственность». Это выглядело слишком торжественно. Он зачеркнул и это. В конце концов оставил просто имя. Рядом поставил вопросительный знак. Так было честнее.

В старом доме могло понадобиться многое. Но больше всего его беспокоило, что ничего уже не понадобится. Утром он проснулся в шесть двадцать, хотя будильник не ставил.

Глава 3. Внук в комплекте

В пятницу Тимофей Павлович проснулся раньше будильника и сразу понял, что день пойдёт плохо. Ничего ещё не случилось. Именно это и настораживало. Он лежал, слушая, как в ванной капает вода. Кран он починил два дня назад. Значит, капало у соседей или в стояке, но звук всё равно казался личным оскорблением. Тимофей Павлович встал, проверил раковину, ванну и бачок. Везде было сухо. Иногда неисправность находилась не в квартире, а в мире вообще. Такие поломки устранялись хуже. Поезд отправлялся в двадцать три сорок пять. До вокзала на метро — сорок минут, если никто не решит броситься на рельсы, потерять ребёнка или выяснить отношения в дверях вагона. Тимофей Павлович заложил полтора часа. Елена обещала привезти Мишу к семи.

Тимофей Павлович хотел, чтобы она приехала к шести. Потом подумал и решил, что лучше к половине шестого. Чем больше запас, тем меньше вероятность, что жизнь сумеет всё испортить. В десять утра он позвонил дочери.

— Ты помнишь?

— Доброе утро, папа.

— Уже десять.

— Поэтому доброе утро ещё допустимо.

— Про семь помнишь?

— Помню.

— Лучше к шести.

— Не лучше.

— Почему?

— Потому что я работаю.

— Ты можешь уйти раньше.

— Не могу.

— Все могут. Вопрос в последствиях.

— Вот я и не хочу последствий.

— Последствия всё равно будут.

— Пап, ты поэтому звонишь? Сообщить, что у жизни есть последствия?

— Я звоню убедиться, что ты не забыла.

— Не забыла.

— У него обувь нормальная?

— У него есть обувь.

— Это разные вещи.

— Папа.

— Что?

— Мы приедем в семь. Она отключилась. Паспорт лежал во внутреннем кармане. Билет — в папке. Запасной билет — в сумке. Третья копия — в кармане куртки.

Тимофей Павлович поставил телефон на зарядку, хотя батарея показывала восемьдесят шесть процентов. Люди, отправлявшиеся в дорогу с восемьюдесятью шестью процентами, по его мнению, были теми же людьми, которые выходили из дома без зонта, потому что утром светило солнце. После завтрака он проверил сумку. Таблетки были разложены по дням в маленькой пластиковой коробке. Елена подарила её ему после того, как он однажды перепутал утреннюю таблетку с вечерней. Тимофей Павлович тогда сказал, что разница в цвете недостаточно заметна. Елена ответила, что разница в надписях вполне достаточна для человека, который двадцать лет проверял строительные сметы.

Он не стал спорить. С аргументами дочери следовало обращаться осторожно. Они имели неприятную привычку быть составленными из его собственных слов. На кухонном столе стояли контейнеры с едой. Куриные котлеты, варёные яйца, бутерброды, огурцы, яблоки, печенье, чай в пакетиках и сахар в маленькой банке. Тимофей Павлович не покупал сахар в порционных пакетиках. Платить отдельно за разрезанную бумагу он считал разновидностью городской распущенности. Для Миши он положил шоколадку. Шоколадка стоила сто двадцать девять рублей. На соседней полке лежала почти такая же за девяносто четыре, но Тимофей Павлович вспомнил, что Миша однажды сказал про неё: «Она как свечка, только сладкая».

Покупая дорогую, Тимофей Павлович испытывал раздражение. Не к цене. К тому, что запомнил. В половине двенадцатого он снова открыл сумку. Вынул ножовку. Представил провалившийся пол и положил обратно. Вынул гвоздодёр. Положил рядом с ножовкой. Подумал о том, что ехать придётся с ребёнком, и убрал оба инструмента в тканевый мешок. Сам по себе гвоздодёр не был опасен. Опасным его делало человеческое воображение, особенно восьмилетнее. В час дня Тимофей Павлович сходил в магазин за водой. Купил две бутылки по полтора литра. Уже дома решил, что этого недостаточно, и вернулся ещё за одной. На обратном пути понял, что три бутылки слишком тяжёлые. Воду следовало покупать по дороге. Но вода по дороге стоила дороже.

Он поставил третью бутылку в холодильник как резервную. В четыре позвонил Аркадий.

— Ты выехал?

— Поезд ночью.

— Я откуда знаю, какой у тебя поезд?

— Поэтому и объясняю.

— Значит, ночью.

— Значит, ночью.

— Автобус завтра вроде будет.

— Что значит «вроде»?

— Водитель сегодня был трезвый.

— Это теперь расписание?

— У нас многое держится на состоянии одного человека. Тимофей Павлович записал: «Автобус — 11:10». Рядом поставил знак вопроса.

— Костровы сегодня уехали, — продолжил Аркадий. — Осталось четверо.

— Куда уехали?

— Им квартиру дали.

— Где?

— В районе. Однокомнатную.

— Их двое.

— Государство тоже заметило.

— А тётя Аня?

— Не едет.

— Почему?

— Говорит, пока дом стоит, она живёт дома. Когда дома не будет, тогда подумает.

— И куда она денется?

— Думает.

Тимофей Павлович посмотрел на тетрадь. В его системе сначала следовало определить место, потом принимать решение. У Анны Сергеевны порядок был обратным. Возможно, поэтому она и дожила до своего возраста, не советуясь с ним.

— Ты её предупреди, что я приеду, — сказал он.

— Она знает.

— Откуда?

— Здесь новости быстро ходят. Людей мало.

— Про коробку не говорил? Аркадий не ответил. Тимофей Павлович понял, что снова произнёс лишнее.

— Про какую коробку?

— Ни про какую.

— Вы с дочерью одинаково разговариваете?

— Ты с моей дочерью разговаривал один раз.

— Хватило.

— Не лезь не в своё дело.

— Я и не лезу. У нас тут своих развалин хватает. Аркадий отключился. Подчеркнул. К шести квартира была готова к появлению ребёнка. Мальчик рос, но объяснения не становились надёжнее. В шесть пятьдесят две во дворе остановилась машина Елены. Тимофей Павлович уже стоял у окна.

Тимофей Павлович положил телефон на стол и некоторое время смотрел на него. Затем взял тетрадь и напротив строки «Коробка» написал: «Не обсуждать». Тимофей Павлович убрал инструменты подальше, закрыл окно в спальне, поставил на видное место тапочки и снял с нижней полки стеклянную банку с гайками. Миша не был младенцем, но Тимофей Павлович помнил, как тот в пять лет засунул в радиатор пластмассового динозавра. Ребёнок объяснил, что динозавру было холодно. Елена вышла первой. Она была в сером костюме и кроссовках, потому что современные женщины, по наблюдению Тимофея Павловича, одевались одновременно для совещания и эвакуации.

Миша выбрался с заднего сиденья. На нём была синяя куртка, хотя вечер оставался тёплым, и большой оранжевый рюкзак, почти скрывавший спину. Елена открыла багажник и достала ещё одну сумку. Тимофей Павлович нахмурился. Они ехали на три дня. По объёму багажа можно было предположить, что ребёнка переселяли в другой климатический пояс. Звонок в дверь раздался в шесть пятьдесят восемь. Елена пришла на две минуты раньше. Тимофей Павлович не стал отмечать это вслух, чтобы не испортить редкий случай.

— Привет, дед, — сказал Миша. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, снял кроссовки и сразу заглянул в комнату.

— А у тебя всё так же.

— За два месяца квартира обычно не перестраивается.

— У нас перестраивается. Мама переставила диван.

— Это не перестройка. Это беспокойство мебели. Миша посмотрел на мать.

— Он уже начал.

— Он не прекращал, — сказала Елена.

Она поставила сумку в прихожей и поцеловала отца в щёку. Тимофей Павлович не успел уклониться. От Елены пахло духами, кофе и улицей.

— Ты ел? — спросила она.

— А ты?

— Пап.

— Ел.

— Давление мерил?

— Сегодня нет причин.

— Для измерения давления не нужна причина.

— Тогда у людей совсем не останется свободного времени. Елена прошла на кухню. Миша пошёл за ней, по дороге открыв дверь кладовки.

— Закрой, — сказал Тимофей Павлович.

— Я просто посмотрел.

— Смотреть можно снаружи.

— Тогда ничего не видно.

— В этом смысл закрытой двери. Миша закрыл кладовку. На кухне Елена увидела контейнеры.

— Ты это всё берёшь?

— Нет. Половину оставляю голодать дома.

— Пап, у вас одна ночь в поезде.

— Потом автобус.

— В районе есть магазины.

— В магазинах есть цены.

— А в сумке есть вес. Тимофей Павлович открыл рот, но Миша уже заглядывал в контейнеры.

— Котлеты?

— Куриные.

— Я куриные не очень.

— Курица переживёт.

— Я могу яйца.

— Яйца тоже не спрашивают. Елена сняла крышку с другого контейнера.

— Огурцы надо завернуть отдельно. Они дадут воду.

— Вода уже в бутылках.

— Я про сок.

— У огурца нет сока.

— Тогда что из него течёт?

— Последствия неправильного хранения. Миша достал шоколадку.

— Это мне?

— Нет, я решил в дороге впервые заняться шоколадом.

— Спасибо. Или расчёта.

Он положил шоколадку в свой рюкзак, даже не спросив, можно ли открыть сейчас. Тимофей Павлович отметил это как признак воспитания.

— Покажи, что ты ему собрала, — сказал он Елене.

— Всё необходимое.

— Это не список. Она расстегнула сумку. Тимофей Павлович поднял акулу двумя пальцами.

Внутри лежали две футболки, джинсы, спортивные штаны, нижнее бельё, носки, толстовка, зубная щётка, полотенце, дождевик, кепка, пижама, лекарства, зарядное устройство, книга, наушники и мягкая акула длиной около полуметра.

— Это что?

— Акула, — сказал Миша.

— Я вижу, что не сельдь. Зачем она?

— Я с ней сплю.

— Она занимает половину сумки.

— Я занимаю кровать целиком.

— Оставь дома.

— Нет.

— В поезде есть подушка.

— Она чужая.

— Акула тоже сделана людьми, которых ты не знаешь.

— Но она теперь моя. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Это ты ему позволяешь?

— Что именно? Владеть акулой?

— Возить с собой бесполезные вещи.

— Ты везёшь ножовку. Миша оживился.

— Зачем ножовка?

— Не твоё дело.

— Будем пилить дом?

— Ничего мы не будем пилить.

— А зачем тогда?

— На случай необходимости.

— Акула тоже на случай необходимости. Елена улыбнулась.

Тимофей Павлович положил акулу обратно. Отступление следовало оформить как временное. Иначе окружающие быстро принимали его за слабость.

— Лекарства где? — спросил он. Елена показала маленький пакет.

— От аллергии. От температуры. От живота. Пластырь. Антисептик.

— У меня всё есть.

— Это детские дозировки.

— Болезни теперь тоже детские?

— Иногда, представь себе. Миша сел за стол и посмотрел на парусник.

— Это бабушка привезла?

— Да.

— С моря?

— Да.

— А ты с ней ездил?

— Нет.

— Почему?

— Не получилось.

— Что именно?

— Поездка.

— Я понял. Почему не получилось? Елена бросила на сына предупреждающий взгляд. Миша его увидел и продолжил ждать. Тимофей Павлович поставил контейнер с котлетами в сумку.

— Обстоятельства.

— Какие?

— Разные.

— Это не ответ.

— Для восьми лет — ответ.

— Мне восемь с половиной.

— Твоя мать уже пыталась использовать эту половину.

— И что?

— Не сработало. Миша помолчал, рассматривая магнит.

— А сейчас мы к морю едем?

— Нет.

— А куда?

— В Каменный Брод.

— Это город?

— Деревня.

— Там есть камни?

— Есть.

— А брод?

— Был.

— А сейчас?

— Река обмелела.

— Почему тогда название не поменяли? Тимофей Павлович повернулся к нему.

— Кому?

— Деревне.

— Деревня не человек. Ей документы менять сложнее. Миша кивнул, как будто ответ его устроил.

— А зачем мы туда едем? Елена стала складывать вещи обратно. Делала она это слишком внимательно.

— Дом посмотреть, — сказал Тимофей Павлович.

— Какой?

— Где я родился.

— Ты родился дома?

— Многие раньше рождались дома.

— А если что-то шло не так?

— Тогда всё шло не так. Елена застегнула сумку.

— Папа, не обязательно ребёнку рассказывать всё именно так.

— Он спросил.

— Ты можешь выбирать слова.

— Я выбрал. Миша качал ногой под столом.

— Дом твой?

— Был наш.

— А сейчас?

— Ничей.

— Тогда почему его сносят?

— Потому что ничьё обычно сносят первым.

— А что будет потом?

— Карьер.

— Что добывают?

— Щебень. Миша посмотрел на него с недоверием.

— Целую деревню снесут из-за камней?

— Деревня людям уже не нужна. Камни нужны.

— А куда люди?

— Куда-нибудь.

— Это плохой ответ.

— Другого нет.

Тимофей Павлович закрыл дорожную сумку. Застёжка не сошлась. Он надавил сверху. Внутри что-то хрустнуло.

— Там печенье, — сказала Елена.

— Теперь крошки.

— Ты всегда так собираешься?

— Всегда всё доезжало.

— Не всё. Она произнесла это тихо, но Тимофей Павлович услышал. Миша тоже. Он перестал качать ногой. На несколько секунд кухня стала слишком маленькой для трёх человек и одной фразы.

— У вас билеты в одном вагоне? — спросила Елена.

— В одном.

— Места рядом? Тимофей Павлович не ответил. Елена медленно повернулась к нему.

— Пап.

— Верхние.

— Оба?

— Они дешевле.

— Мише восемь лет.

— Он умеет лазить.

— Ночью? В движущемся поезде?

— Поезд не кувыркается.

— Ты купил два верхних места?

— Оставались нижние. На восемьсот рублей дороже каждое. Елена закрыла глаза. Миша смотрел то на мать, то на деда.

— Я могу наверху, — сказал он.

— Ты можешь упасть, — ответила Елена.

— Я дома не падаю.

— Дома кровать не едет.

— Земля тоже едет. Просто медленно. Тимофей Павлович посмотрел на внука внимательнее.

— Это тебе кто сказал?

— Учительница.

— Что именно?

— Что Земля вращается.

— Это другое движение.

— Но мы всё равно не падаем.

— Потому что притяжение.

— В поезде тоже есть. Елена упёрлась ладонями в стол.

— Прекрасно. Вы уже нашли общий язык. Оба будете падать с научным обоснованием. Нижние места ещё оставались. Доплата составляла тысячу шестьсот рублей. Плюс сбор.

Тимофей Павлович открыл приложение железной дороги. Интернет работал медленно, будто тоже не одобрял изменение билета.

— Я переведу, — сказала Елена.

— Не надо.

— Тогда меняй за свои.

— Мы можем поменяться с кем-нибудь в вагоне.

— Папа, люди не обязаны уступать тебе нижнюю полку, потому что ты решил сэкономить.

— Я не говорил, что обязаны.

— Но будешь смотреть на них так, будто обязаны.

— Как?

— Вот так. Елена изобразила его лицо. Получилось оскорбительно похоже. Миша засмеялся.

— Ничего смешного, — сказал Тимофей Павлович.

— Она прямо ты.

— Я выгляжу не так.

— Ты себя снаружи редко видишь. Тимофей Павлович доплатил за одно нижнее место. Рядом с верхним.

После оплаты он несколько секунд смотрел на сумму, словно деньги ещё можно было вернуть одним неодобрением.

— Готово, — сказал он.

— Спасибо, — ответила Елена.

— Мне?

— Жизни. Она опять победила. Тимофей Павлович распечатал новый билет. Потом ещё один. Старые копии разорвал на четыре части и выбросил. Елена наблюдала молча.

Через минуту достал из мусорного ведра, проверил номера и только после этого выбросил снова.

— На всякий случай, — объяснил он.

— Конечно. До выхода оставалось больше трёх часов. Они поужинали. За столом Елена перечисляла правила.

Елена предлагала отвезти их на вокзал, но Тимофей Павлович отказался. В пятницу вечером машина могла застрять в пробке. Метро было надёжнее. Елена сказала, что метро тоже ломается. Тимофей Павлович ответил, что автомобиль ломается индивидуально, а метро — вместе со всеми, поэтому там хотя бы не так обидно. Миша съел две котлеты, которые не очень любил, и попросил третью. Тимофей Павлович ничего не сказал. Только переложил часть дорожной еды обратно в холодильник.