Петербургская тайна надворного советника

— Зачем? — не понял Линц.

— Затем, что шантажист — или его люди — захотят перехватить улики. Им нужно либо украсть их, либо уничтожить. А для этого они должны встретиться с Тучковым. И мы устроим засаду.

— А кто будет Тучковым? Настоящий? Он же старик, испугается.

— Нет. Мы наймём актёра. Или… — Гринев задумался. — У меня есть знакомый унтер-офицер. Отставной. Звать Антип Фомич Шитов. Он служил в жандармерии, вышел в отставку после ранения. Человек надёжный, крепкий, не трус. Он сыграет купца.

— А если его убьют?

— Не убьют. Мы будем рядом.

Линц помолчал, потом сказал:

— Ты безумен, Лев. Это не план, это авантюра.

— Лучшая авантюра — та, которая приносит победу, — ответил Гринев.

На следующий день Гринев начал готовить почву.

Первым делом он написал рапорт о «тяжёлой болезни» — нервное истощение, предписание врачей, срочный отдых в Царском Селе. Рапорт приняли с заметным облегчением. Начальник сыскной полиции Барабанов даже прослезился — то ли от радости, что избавился от «гробари», то ли от огорчения, что теряет лучшего сыщика.

— Езжай, Лев Арсеньевич, — сказал он, похлопывая Гринева по плечу. — Поправляйся. А дела твои мы кому другому передадим. Найдём кому.

Гринев знал, что «кому другому» — это Меркулов, тот самый, который проводил обыск. Значит, враги уже в полиции. Он не подал виду.

Вторым делом он встретился с Антипом Фомичом Шитовым.

Шитов жил на Петроградской стороне, в крошечной комнатушке при церкви Святого Матфея, где работал сторожем. Это был коренастый мужик лет пятидесяти, с седыми усами и рубцом на лбу — след от сабельного удара в русско-турецкую войну. Он ходил с палкой, но не потому, что хромал, а потому, что в палке был спрятан стилет — привычка, оставшаяся со службы.

— Здорово, Антип, — сказал Гринев, входя в сторожку. — Дело есть.

— Для тебя, Лев Арсеньевич, всё что хошь, — ответил Шитов, вытирая руки о фартук. — Опять убивец какой?

— Не убивец. Игра. Ты должен сыграть роль купца. Важного, богатого. С бородой, в шубе, с пафосом.

— А стрелять можно?

— Только в крайнем случае.

— Ну, крайний — он всегда наступает, когда его не ждёшь, — философски заметил Шитов. — Я согласный.

Но план едва не рухнул на второй день подготовки из-за совершенно неожиданного обстоятельства — скандала в семействе Тучкова.

Силантий Аверьянович Тучков, узнав о затее Гринева (а тот счёл нужным посвятить купца в общих чертах, чтобы заручиться его помощью), пришёл в ярость.

— Ты что, батенька, с ума сошёл? — гремел он в своей гостиной, потрясая кулаками. — Моё имя — подставлять под удар? А если эти ироды узнают, что я с тобой заодно? Они же меня убьют! И семью мою порешат!

— Силантий Аверьянович, — пытался урезонить его Гринев, — никто не узнает. Мы будем действовать тайно.

— Тайно! — купец аж закашлялся от возмущения. — В полиции-то? Где у вас, как у решета, дыра на дыре? Да у вас каждый второй — стукач! А каждый третий — вор! Я не позволю!

И тут в разговор вмешалась Аграфена Петровна, супруга Тучкова — женщина властная, с лицом римского патриция и характером бульдога. Она сидела в углу, вязала шерстяной носок и до этого момента молчала. А теперь отложила спицы.

— Силантий, замолкни, — сказала она таким голосом, что купец мгновенно заткнулся. — Лев Арсеньевич, вы простите моего благоверного. Он баба, а не мужик. Тряпка. Я сама с вами пойду.

Гринев опешил.

— Как это — пойдёте?

— А так. Вместо него. Я купчиха, меня никто не заподозрит. А если что — я сама этим мерзавцам глаза выцарапаю. У меня когти, знаете ли.

И она продемонстрировала ногти — длинные, острые, покрытые красным лаком.

Тучков застонал, схватился за сердце и вышел из комнаты. А Гринев задумался. Идея была безумной, но в ней был свой резон. Кто заподозрит женщину? Кто станет стрелять в купчиху? И потом — Аграфена Петровна была не просто купчихой, она была дочерью екатеринбургского золотопромышленника, человека, который, по слухам, собственноручно застрелил двух грабителей, напавших на его караван. Характер передался по наследству.

— Хорошо, — сказал Гринев. — Вы пойдёте. Но вы должны делать всё, что я скажу. Без самодеятельности.

— Обижаете, Лев Арсеньевич, — усмехнулась Аграфена Петровна. — Я самодеятельность уважаю, но в театре. А здесь — дело жизни и смерти. Я понятливая.

В тот же день случилась ещё одна беда — ссора Гринева с Линцем.

Учёный был человеком нервным, склонным к ипохондрии. Запах химикатов, постоянное присутствие кота (который продолжал охотиться на лабораторных мышей и однажды разбил колбу с азотной кислотой), а главное — постоянный страх разоблачения довели его до исступления.

— Лев, я больше не могу! — закричал он в пятницу вечером, швыряя на пол ступку с пестиком. — Ты живёшь у меня уже неделю! Твои носки воняют! Твой кот сожрал второго тритона! И вообще — меня могут арестовать за укрывательство!

— Эдуард, успокойся, — сказал Гринев, хотя сам был на пределе. — Осталось два дня. Потом всё кончится.

— Не кончится! Ты сам знаешь, что не кончится! Ты влез в осиное гнездо! Эти люди не остановятся, пока ты не сгниешь в тюрьме или в могиле! Я не хочу быть твоим сообщником!

Линц выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Гринев остался один. Он сел на раскладушку, обхватил голову руками. Мысли метались. Если Линц откажется помогать — всё пропало. Без химика, без его знаний, без его лаборатории — никакой экспертизы, никаких улик. Голый сыщик против организации.

Через час Линц вернулся. Он был бледен, но спокоен.

— Извини, — сказал он. — Я погорячился. Просто… я боюсь. Я всегда боялся. Это моё проклятие.

— Я тоже боюсь, — признался Гринев. — Но страх — не повод отступать.

Они помолчали. Потом Линц достал из шкафа бутылку коньяка — настоящего, французского, который он берёг для особых случаев — и разлил по стаканам.

— За успех, — сказал он. — И за то, чтобы мы остались живы.

— За успех, — повторил Гринев.

Параллельно с этими событиями в Петербурге разворачивалась другая, не менее драматичная история, которая имела прямое отношение к заговору.

В Смольном институте благородных девиц, куда ходила учиться дочь Верховцева Лиза, назревал скандал.

Всё началось с того, что классная дама, некая мадам Бушé, француженка с сомнительной репутацией, вдруг начала проявлять к Лизе повышенное внимание. То вызовет к доске и держит полурока, то оставит после занятий, то напишет записочку в дортуаре. Лиза, девочка умная и чуткая, почувствовала неладное. Но что именно — понять не могла.

Однажды, разбирая постель после утренней молитвы, она нашла под подушкой конверт. В конверте была записка: «Лиза, твой отец в опасности. Если ты хочешь ему помочь, приди сегодня в полночь в сад. Никому не говори. Скажешь — умрёшь».

Лиза похолодела. Она не была трусихой — в отца пошла характером. Но угроза смерти… Она показала записку своей ближайшей подруге, Соне Головиной. Соня, дочь сенатора, была девушкой решительной и даже отчаянной.

— Это ловушка, — сказала Соня. — Мы пойдём вместе. И возьмём с собой…

— Что?

— За сапожный нож. У отца в кабинете есть. Я умею им пользоваться.

В полночь девочки вылезли через окно уборной (замок был сломан ещё в прошлом году) и отправились в сад. Сад был тёмный, сырой, пахло прелыми листьями. Фонари не горели — институтская экономия.

В глубине сада, под старой липой, их ждал человек в чёрном плаще и цилиндре. Лицо скрывала тень.