Петербургская тайна надворного советника

Гринев познакомился с ним лет за пять до того, когда Линца обвинили в подделке рецептов (кто-то подставил, подсунув фальшивую накладную на аптечные товары). Гринев тогда только начинал, но сразу понял, что учёный не виновен — почерк на накладной не совпадал с почерком Линца даже визуально, а эксперты почему-то этого не видели. Он добился пересмотра дела, и Линца оправдали. С тех пор они стали друзьями — сыщик и химик, два одиночества, которые понимали друг друга с полуслова.

Лаборатория Линца находилась на Васильевском острове, в Тучковом переулке, в полуподвальном помещении, где вечно пахло серой, аммиаком и ещё чем-то жжёным. Стёкла колб тускло блестели в свете керосиновой лампы, а на полках в банках с надписями «Яд» хранились вещества, названия которых Гринев даже не пытался запомнить.

— Лев, голубчик, — сказал Линц, когда Гринев вошёл, снимая пальто. — Ты вовремя. Я тут варил мыло для знакомой аптекарши, получилась мерзость, но зато я открыл новый способ очистки глицерина. Впрочем, тебе это неинтересно. Что у тебя?

Гринев положил на стол векселя — копии, разумеется, подлинники хранились у прокурора.

— Чернила, Эдуард. Мне нужно знать, когда они были сделаны.

Линц надел очки — старомодные, в железной оправе, — и склонился над бумагой. Он долго водил по ней лупой, потом выдвинул ящик стола, достал микроскоп — немецкий, фирмы «Карл Цейсс», драгоценность, которую он берёг пуще глаза.

— Чёрт, — сказал он через минуту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Что?

— Чернила, мой друг, называются «вечными». Состав: железный купорос, дубильная кислота, немного индиго для цвета. Такие чернила не выцветают, не смываются, не поддаются травлению. Они вошли в моду года три назад. Но самое интересное — в этих чернилах есть примесь анилинового красителя, который начали добавлять на фабрике братьев Крестовниковых только в конце 1890 года. А векселя датированы 1889-м.

— То есть?

Линц поднял голову. В его глазах блеснул азарт — тот самый, который появляется у учёного, когда он понимает, что стоит на пороге открытия.

— То есть, Лев, эти чернила не могли быть использованы в 1889 году, потому что их тогда не существовало. Подписи сделаны не раньше 1891 года. А скорее всего — в этом году. Это железная улика.

Гринев молчал. Железная улика. Но железо можно сломать. Если прокурор захочет.

На следующий день Гринев отправился к прокурору судебной палаты, действительному статскому советнику Павлу Никитичу Заборовскому.

Заборовский был человеком старым, опытным и хитрым. Он носил пенсне, говорил шепотом и всегда слушал больше, чем говорил. В судейских кругах его побаивались — ходили слухи, что он знает обо всех всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто берёт взятки. Но при этом Заборовский никогда не использовал эти знания во вред — только на пользу. Или так он сам считал.

Гринев вошёл в кабинет, доложил о находке Линца. Заборовский долго рассматривал векселя, вертел их так и сяк, потом положил на стол и снял пенсне.

— Хорошая работа, Гринев, — сказал он. — Я доложу министру. Но есть одна загвоздка.

— Какая?

— Эксперт, который смотрел эти векселя в прошлом месяце, — профессор Саламатов из университета — дал заключение, что подписи подлинные. Он ссылался на… как это называется… на микрографию. Теперь вы говорите, что он ошибся. А Саламатов — человек с весом. Мне придётся назначить повторную экспертизу. Это время.

— Сколько?

— Недели две. А лучше три. Вы пока соберите другие доказательства. И следите за собой, Гринев. Дело пахнет большими деньгами. А где большие деньги, там и большие неприятности.

Гринев вышел от прокурора в приподнятом настроении. Сказать по правде, он ожидал, что Заборовский будет отмахиваться, тянуть, хоронить дело. А тут — почти поддержка. «Следите за собой», — сказал прокурор. Гринев усмехнулся: за собой он следил всегда. На то он и сыщик.

Но он ошибался.

Наутро его разбудил грохот в дверь.

Квартира Гринева находилась в доходном доме на Малой Московской, в четырёх комнатах, которые он снимал у вдовы полковника — сухопарой старухи, вечно нюхавшей табак. Комнаты были тесными, заставленными книжными шкафами и папками с делами. Гринев жил один, не считая старого кота Василия, который спал на кипе газет и ловил мышей с философским спокойствием.

Грохот оказался приставом Меркуловым — толстым, красномордым, с бакенбардами, как у жандарма. За ним стояли двое городовых с фонарями и понятые — дворник и какой-то заспанный мастеровой.

— Гринев, — сказал Меркулов, даже не поздоровавшись, — у меня ордер на обыск. Жалоба от тайного советника Шестова, что вы храните крамольную литературу и распространяете воззвания к ниспровержению самодержавия.

— Что? — Гринев сел на кровати, протирая глаза. — Какой Шестов? Пётр Алексеевич? Тот, что в Министерстве путей сообщения?

— Он самый. Вскрывайте шкафы.

Обыск длился три часа. Городовые вывернули всё: книги, бумаги, письма, даже кота согнали с газет. Ничего крамольного, разумеется, не нашли. Ни одной прокламации, ни одного нелегального издания. У Гринева была только юридическая литература, пара романов Тургенева и полное собрание сочинений Лескова, которого он обожал за язык.

Меркулов ушёл, буркнув что-то про «ложный донос». Но Гринев знал: это был не ложный донос. Это был сигнал. Шантажист, угрожавший Верховцеву, теперь наносил удар по самому Гриневу. Он показал, что у него есть связи на самом верху — тайный советник Шестов, сановник, приближённый ко двору, подписал донос на сыщика. Значит, шантажист либо сам Шестов, либо кто-то, кто имеет над Шестовым власть.

Гринев сел за стол и написал рапорт. Он изложил всё: обыск, донос, связь с вексельным делом. Он просил прокурора о защите. Но в душе понимал — прокурор не поможет. Потому что прокурор — тоже часть системы. А в системе каждый смотрит за своим креслом.

Верховцев пришёл в тот же вечер.

Он выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз: небритый, с красными глазами, от него пахло коньяком — и не первым.

— Ты видел? — спросил он, падая в кресло. — Обыск. Донос. Что дальше? Тебя уволят? Арестуют?

— Меня не за что арестовывать, — спокойно ответил Гринев, наливая чай. — А уволить — могут. Но не уволят, потому что я нужен. Пока нужен.

— Лёва, ты не понимаешь. Это не игра. Это война. У них деньги, у них власть, у них связи. А у нас что?

— У нас правда, — сказал Гринев. — И химик Линц.

Верховцев горько рассмеялся.

— Правда? Химик? Ты наивен, Лёва. Ты всегда был наивен. Думал, что если собрать улики, то преступник сам упадёт к ногам. Но так не бывает. Преступники побеждают. Потому что у них нет совести.

— У нас есть кое-что ещё, — сказал Гринев, подходя к окну. — Страх. Они боятся. Иначе зачем им обыск? Зачем донос? Если бы они были уверены в своей безнаказанности, они просто убили бы меня. Или тебя. Но они не убивают. Они пугают. Значит, боятся.

Верховцев молчал. Потом сказал тихо:

— Я вчера ходил к нотариусу. К тому, который знает про мои махинации. Хотел попросить его молчать. А он сказал, что к нему уже приходили. Двое в штатском. Предупредили: если он заговорит — его сына выгонят из кадетского корпуса. Понимаешь? Они везде. Они проникли во всё.

— Кто они?

— Не знаю. Но они среди нас. Я чувствую. Это кто-то из наших знакомых. Кто-то, кто бывает в тех же домах, кто знает нас обоих. Они знали, что ты пойдёшь к Линцу. Значит, они следили за тобой. Или за Линцем.

Гринев задумался. В самом деле — кто знал, что он отправится на Васильевский остров? Он никому не говорил. Ни Верховцеву, ни прокурору. Он просто пошёл. Но кто-то узнал. Значит, либо слежка, либо…

— Константин, — сказал он медленно, — у тебя в канцелярии есть кто-нибудь, кто мог бы… быть связан?

Верховцев побледнел.

— Ты думаешь, что среди моих людей… предатель?

— Я думаю, что предатель может быть, где угодно. Даже в сыскной полиции.

Они помолчали. Кот Василий спрыгнул с газет и потёрся о ноги Гринева. За окном стемнело. Где-то за стеной играли на гармони — «Вот мчится тройка почтовая».

— Что будем делать? — спросил Верховцев.

— Будем делать вид, что я сдаюсь, — сказал Гринев. — Я напишу рапорт о болезни. Уеду в Царское Село. Буду ждать. А ты — ты будешь жить, как ни в чём не бывало. Ходить в клуб, играть в карты, пить коньяк. И смотреть.

— Смотреть?

— Смотреть, кто обрадуется моему уходу. Кто начнёт действовать. Кто ошибётся.

— А если никто не ошибётся?

— Все ошибаются, Константин. Все. Даже самый умный преступник. Вопрос только в том, какую ошибку он совершит.

На следующий день Гринев подал рапорт о болезни. Начальство приняло его с удивлением: «Что, Гринев, сдрейфил?» Он промолчал. Собрал вещи, перевёз кота к Линцу (учёный был аллергиком, но ради друга согласился терпеть), а сам поселился на съёмной квартире в Царском Селе, под чужим именем.

Квартира была маленькой, на втором этаже, с окнами в сад. Хозяева — старики-мещане — думали, что сдают комнату петербургскому чиновнику, который лечит нервы. Гринев не разубеждал. Он сидел у окна, смотрел на желтеющие листья и ждал.

Ждать пришлось недолго.

Через три дня Верховцев прислал записку с нарочным. В записке было всего два слова: «Он объявился».

Гринев прочитал, улыбнулся и начал собираться.

Охота началась.

Параллельная история, о которой Гринев не знал, но которая имела прямое отношение к делу, разворачивалась в то же самое время в Москве.

Афанасий Петрович Тучков, тот самый племянник-картёжник, сидел в долговой яме при Таганской части уже четвёртый месяц. Яма представляла собой подвал с земляным полом, где воняло мочой и кислой капустой, а сокамерники делились на тех, кто надеялся выйти, и тех, кто уже смирился.

Афонька надеялся. У него был план.

План состоял в том, чтобы выкупить себя через дядю. Но дядя, Силантий Аверьянович, денег не давал — злился за прошлые грехи. Тогда Афонька решил действовать иначе. Он написал письмо некоему господину в Петербург, с которым познакомился в карточной игре. Господин представился как «человек, который может решать любые вопросы». Он дал Афоньке визитную карточку, где было только имя: «Александр Львович» и адрес — контора на Невском.

Афонька написал этому Александру Львовичу: «Могу дать показания о подделке векселей. Дядя не виноват, а я знаю, кто подделал. Выкупите меня из ямы, и я всё расскажу».

Ответ пришёл через неделю. В конверте были деньги — ровно столько, сколько требовалось для выкупа. И короткая записка: «Молчи. Приеду сам».

Афонька обрадовался. Он заплатил за выход, переоделся в чистое и вышел на свободу. Но на пороге тюрьмы его ждал не Александр Львович, а двое крепких молодцов в цигейковых шубах.

— Ты Тучков? — спросил один.

— Я.

— Садись в пролётку. Хозяин ждёт.

Афоньку увезли. Больше его никто не видел.

В Петербурге, в конторе на Невском проспекте, в тот же вечер состоялся разговор.

Александр Львович — высокий, сутулый, с рыжей бородкой и пенсне — сидел в кресле и слушал доклад своего помощника, господина с лицом хорька.

— Тучкова убрали, — сказал помощник. — Тело закопали в Лесном. Никто не найдёт.

— Хорошо, — ответил Александр Львович. — А что Гринев?

— Уехал в Царское Село. Болеет.

— Не верится. Гринев не из тех, кто болеет. Это игра. Он что-то задумал.

— Прикажете убрать?

Александр Львович задумался. Потом покачал головой.

— Нет. Пока нет. Гринев — фигура публичная. Если он исчезнет, начнут копать. А нам это не нужно. Лучше надавить на Верховцева ещё раз. Пусть тот уговорит Гринева отказаться от дела. Если не уговорит — пустим слух, что Верховцев украл доверительные суммы. Его посадят, и Гринев будет молчать, чтобы не навредить другу.

— А если не замолчит?

— Замолчит. У Гринева есть слабость. Он предан друзьям. Этим мы и воспользуемся.

Помощник ушёл. Александр Львович подошёл к окну. На Невском горели фонари, ехали экипажи, шли люди. Никто из них не знал, что в конторе на третьем этаже сидит человек, от которого зависит судьба многих.

Он снял пенсне, протёр стёкла и усмехнулся.

«Гринев, Гринев, — подумал он. — Ты хороший сыщик. Но ты играешь по правилам. А я — нет. И потому я выиграю».

Вернувшись в Петербург через неделю, Гринев первым делом отправился к Линцу. Учёный встретил его в переднике, перепачканном чем-то зелёным,

— Твой Васька сожрал моего тритона, — мрачно сказал Линц. — Я его три года растил.

— Тритоны — дело наживное, — ответил Гринев, снимая пальто. — Что по чернилам?

— Я сделал полный анализ. Вот, смотри.

Линц подвёл его к столу, где под микроскопом лежал кусочек бумаги с подписью.

— Чернила не просто «вечные». Они имеют уникальный состав: соотношение железного купороса к дубильной кислоте — один к трём. Такое соотношение использовала только одна фабрика — «Товарищество Крестовниковых» в Казани. И только с сентября 1891 года. В 1889-м таких чернил в природе не существовало.

— Это доказывает подлог?

— Это доказывает, что подписи сделаны не в 1889-м. А когда именно — я не могу сказать. Но я могу сказать другое: тот, кто их делал, был профессионалом. Он не просто подделал подпись — он имитировал нажим, угол, даже росчерк. Это делал не дилетант. Это делал человек, который имел перед глазами оригинал и много тренировался.

— Или который имел доступ к типографскому оборудованию, — добавил Гринев.

— Возможно. Но для этого нужно быть… ну, не простым жуликом.

Гринев взял лупу и сам посмотрел на подпись. Буквы плыли перед глазами, но он всё равно смотрел. Искал то, что упустил. И нашёл.

— Эдуард, — сказал он. — Посмотри сюда. В конце подписи — маленькая точка. Не от пера. Похоже на след от иглы.

Линц прильнул к микроскопу.

— Чёрт возьми! Ты прав. Это след от циркуля. Кто-то переводил подпись через копирку, обводя иглой. Значит, оригинал существовал. Они не рисовали подпись с нуля — они переводили её с другого документа. То есть у них был подлинный вексель Тучкова, и они просто скопировали подпись.

— А потом уничтожили оригинал, — закончил Гринев. — И подсунули подделку. Но откуда у них взялся оригинальный вексель Тучкова?

— Ты думаешь, что сам Тучков…?

— Нет. Тучков честен. Но кто-то из его окружения. Племянник, например. Или приказчик. Или… кто-то, кто имел доступ к его конторе.

Гринев задумался. Потом достал записную книжку и написал список:

Афанасий Тучков (племянник) — картёжник, пьяница, мог продать образец.

Приказчик в лавке — Кузьма Ермолаев, работает 10 лет, без замечаний.

Дворецкий Тучкова — Герасим, старик, верный, но вдруг?

Шестов? Связь?

Он перечитал список и вздохнул. Слишком много подозреваемых. И слишком мало времени.

В тот же вечер Верховцев пришёл снова. На этот раз он был не один — с ним пришёл господин в чёрном сюртуке, с бледным лицом и бегающими глазами.

— Лёва, — сказал Верховцев, — это господин Стеклов. Он служит в канцелярии прокурора. Ему есть что сказать.

Стеклов нервно оглянулся, потом заговорил шёпотом:

— Я знаю, кто шантажирует Константина Петровича. Это не один человек. Это группа. В неё входят чиновники судебного ведомства, два купца и один очень высокий сановник. Я не могу назвать имя. Боюсь.

— Боитесь чего? — спросил Гринев.

— Боюсь, что меня убьют. Как убили того студента, который вёз письма.

— Какого студента?

Стеклов побледнел ещё больше.

— А вы не знаете? В Москве, в Лесном, нашли труп. Молодой человек, задушен. При нём — письма к вашему другу, к Константину Петровичу. Письма, в которых он обещал рассказать про подделку векселей. Убийство замяли. Но я знаю.

Гринев переглянулся с Верховцевым. Тот был бел как полотно.

— Константин, — медленно сказал Гринев, — кто этот студент?

— Я не знаю никакого студента, — прошептал Верховцев. — Клянусь.

— Но письма были к вам.

— Значит, кто-то писал от моего имени. Или… или это ловушка.

Стеклов встал.

— Я всё сказал. Дальше сами. Меня здесь не было.

Он вышел, даже не попрощавшись. Гринев долго смотрел ему вслед.

— Константин, — сказал он наконец, — нам нужно ехать в Москву.

— Зачем?

— Смотреть труп. Если он действительно существует, там могут быть следы. А если нет — значит, Стеклов водит нас за нос.

— А если Стеклов — один из них?

— Тогда он ошибся, назвав себя. Потому что теперь мы знаем его лицо.

Гринев подошёл к карте на стене. Москва. Лесной. Труп студента. Письма, которых не должно было быть. И где-то там, в тени, прятался главный заговорщик — тот, кто боялся правды больше, чем смерти.

«Охота продолжается», — подумал Гринев и начал собираться в дорогу.

Глава 3. Возникшие проблемы и новый план.

Третью неделю сентября 1892 года Петербург заливали дожди. Не обычные осенние, а какие-то злые, косые, хлеставшие в окна с такой силой, будто сам Господь решил смыть с лица земли всю нечисть, что скопилась в столице. Вода стояла в канавах по колено, извозчики драли втрое, а на углах горели костры — грелись городовые, замотанные в дождевики до бровей.

Гринев стоял у окна своей квартиры на Малой Московской и смотрел на мокрые крыши. За спиной на столе дымился остывший чай. Кот Василий спал, свернувшись клубком на кипе «Правительственного вестника», и даже во сне его усы подрагивали — чуял мышь в подполе.

Прошло десять дней с того момента, как Гринев вернулся из Царского Села. Десять дней, которые изменили всё.

Во-первых, его перестали пускать в архивы. Просто так, без объяснения причин. Приходишь в департамент — и чиновник, который ещё месяц назад кланялся и подавал стул, теперь смотрит сквозь пальцы и говорит: «Извините, надворный советник, но без особого распоряжения…». А особого распоряжения нет и не будет. Кто-то поставил запрет — негласный, но железный.

Во-вторых, свидетели. Те самые, которые готовы были давать показания о подделке векселей, вдруг заболели, уехали, забыли. Один мелкий маклер, торговавший на бирже, которого Гринев нашёл через знакомых, пришёл в ужас, когда увидел сыщика: «Не знаю ничего, не помню ничего, у меня мать больна, уезжаю в Киев». И уехал — на следующий же день. Другой — приказчик Тучкова, Кузьма Ермолаев — просто исчез. Испарился. Дверь в его каморку была открыта, на столе стояла недопитая кружка кваса, а на полу валялся окурок «Беломора» — того самого, что курил когда-то чистильщик сапог у графа Шереметева.

Гринев поднял окурок, положил в конверт и пометил: «Связь? Или совпадение?»

В-третьих — экипаж.

Это случилось на Литейном проспекте, когда Гринев возвращался от нотариуса. Он переходил улицу, посмотрел налево — никого, направо — пусто. И вдруг из переулка вылетела пролётка, запряжённая парой, на полном скаку. Кучер — в чёрном картузе, лицо скрыто — даже не думал тормозить. Гринев отпрыгнул в последний момент, зацепился сапогом за рельс конки и упал, больно ударившись плечом о мостовую. Пролётка пронеслась в двух вершках от его головы. На мгновение он увидел лицо человека в пролётке — белое, с рыжими усами, похожее на маску. И больше ничего.

— Убьют ведь, барин, — сказал прохожий, помогая ему встать. — Убьют. Не ровен час.

Гринев отряхнул шинель. Рукав был порван, колено саднило. Он посмотрел вслед уносившейся пролётке и тихо сказал:

— Не убьют. Не посмеют.

Но в душе он не был уверен.

Главной проблемой был Верховцев.

Друг изменился до неузнаваемости. Тот блестящий адвокат, который мог часами распинаться в суде, убеждая присяжных в невиновности самого отъявленного мошенника, теперь сидел дома, никуда не выходил, не брился, не менял рубашек. От него пахло застоявшимся потом и дешёвым коньяком — тем самым, которым торгуют в ренсковых погребах по сорок копеек за бутылку.

— Константин, ты погубишь себя, — сказал Гринев, застав его в очередной раз в полумраке кабинета, где шторы были задёрнуты, а на столе среди бумаг стояли три пустые бутылки. — Что с тобой?

— Что со мной? — Верховцев поднял голову. Глаза его были красными, безумными. — А ты не знаешь? Мне прислали новое письмо. Вчера. Вот, читай.

Он бросил на стол лист бумаги. Гринев развернул. Тот же почерк, та же каллиграфия, та же гербовая бумага фабрики Варгуниных.

«Константин Петрович.

Вы не выполнили наше условие. Гринев продолжает расследование. Мы даём вам последний шанс — три дня. Если за это время Гринев не напишет рапорт об отказе от дела, мы передаём все документы прокурору.

Кроме того, мы решили, что вы должны доказать свою лояльность. В четверг, ровно в полдень, вы придёте в контору на Невском, 47, и оставите там расписку, что подтверждаете подлинность векселей. Если вы не сделаете этого, ваша дочь, которая учится в Смольном институте, будет исключена с волчьим билетом. Её репутация будет уничтожена. Навсегда.

Выбирайте. Семья или карьера?»

Гринев дочитал и положил письмо на стол. В груди у него закипела холодная ярость. Дочь Верховцева, Лиза, была для него святая святых — шестнадцатилетняя девочка, умница, красавица, единственная отрада после развода с женой. Верховцев души в ней не чаял, платил за обучение последние деньги, ездил к ней каждое воскресенье. И теперь этот негодяй, этот трус, этот… Гринев не мог подобрать слова, потому что русский язык не содержал достаточно грязных ругательств для такого подлеца.

— Ты понимаешь, Лёва? — прошептал Верховцев. — Они тронут Лизу. Мою Лизу. Я не переживу.

— Не тронут, — твёрдо сказал Гринев. — Я не позволю.

— А что ты сделаешь? Ты один. Против них. А их — целая организация. Я выяснил. Стеклов, который приходил к нам, — он исчез. Пропал. Говорят, уволен за растрату. Но я знаю, что его просто убрали. Как того студента в Москве. Как Кузьму Ермолаева.

— Откуда ты знаешь про Ермолаева?

— Мне сказали. Вчера звонили по телефону. Голос был изменён, но слова я запомнил: «Ваш приказчик не вернётся. Скоро вы тоже исчезнете, если не будете послушны». Понимаешь? Они звонят мне домой. Они знают мой номер. Они знают всё.

Верховцев закрыл лицо руками и заплакал — тихо, по-бабьи, всхлипывая. Гринев никогда не видел его плачущим. Даже когда они на третьем курсе проиграли в карты сто рублей и должны были расплачиваться — Верховцев тогда не плакал. Он продал отцовские часы, но не заплакал.

А теперь плакал.

Гринев сел рядом, положил руку ему на плечо.

— Константин, слушай меня. У нас есть три дня. Я придумал план. Но для этого ты должен взять себя в руки. Понял? Ты должен быть сильным. Ради Лизы.

Верховцев поднял голову. В его глазах мелькнула искра — слабая, но живая.

— Какой план?

План родился не сразу. Три ночи Гринев не спал, ворочаясь на жёсткой койке, которую ему постелил Линц в своей лаборатории. Учёный, скрепя сердце, согласился приютить друга — место было тесное, пахло химикатами, кот Васька шипел на реторты, но другого выхода не было.

— Ты можешь переодеться моим помощником, — предложил Линц на второй день. — У меня есть старый халат и очки без диоптрий. Наденешь бороду — никто не узнает.

— А где я буду жить?

— Здесь. Я поставлю тебе раскладушку между сушильным шкафом и столом с пробирками. Правда, там течёт крыша, и по ночам скребутся крысы. Но ты сыщик, ты не боишься.

Гринев усмехнулся. Крыс он боялся — с детства, ещё с тех пор, как в сарае его деда в Симбирске огромная крыса прыгнула ему на лицо. Но он не признался.

Идея плана пришла утром третьего дня, когда Гринев пил чай с баранками и читал «Московские ведомости». В газете была заметка о том, как в Нижнем Новгороде мошенники обманули купца, подослав к нему фальшивого пристава. Гринев отложил газету и задумался. Подослать. Фальшивого. Почему бы и нет?

— Эдуард, — сказал он, входя в комнату, где Линц возился с какой-то зелёной жидкостью. — А что, если мы пустим слух, что я передал все улики и записку шантажиста доверенному лицу? Названому. Скажем, купцу Тучкову.