Полная версия
Мастер Разломов. Том IV
Горн:
— Если замкнёт, Гильдия снова выиграет у живых.
Элиана слушала.
Вот она — бригада.
Не хор.
Хор слишком красив.
Это было другое.
Каждый говорил своим куском мира.
Каждый давал ей не приказ, а часть картины.
А решение всё равно должно было быть её.
Потому что это была её проверка.
Круг тянул.
Сильнее.
Разрыв в линии стал почти невидимым.
Элиана подняла руки.
Я видел, как её магия откликается. Не заклинание даже. Структура. Тонкая, холодная, точная. Она хотела лечь в разрыв и закончить всё.
Элиана остановила её.
Лицо её стало белым.
— Больно? — спросила Лиска.
— Неправильно, — сказала Элиана.
— Это не ответ.
— Для меня — почти.
Сила тихо сказал:
— Стыд не твой.
Элиана не повернулась.
— Мой.
— Часть — твоя. Часть — подложили.
— Я различу.
— Нет, — сказал Сила мягко. — Если бы могла, станция не выбрала бы это.
Элиана закрыла глаза.
Сила поднял ладонь, но не коснулся её.
— Я не заберу стыд. Он держит твою форму.
— Тогда что?
— Отделю его от послушания.
Элиана кивнула.
Едва.
Сила провёл ладонью в воздухе.
Я увидел серую нить, идущую от круга к её горлу. Не к сердцу. Не к рукам. К горлу.
Место, где человек говорит: «да, я исправлю».
Нить дрогнула и распалась.
Элиана резко вдохнула.
— Благодарю.
Сила чуть улыбнулся.
— Не за что.
Лиска шепнула:
— Теперь ошибайся.
Элиана открыла глаза.
В них было холодно.
Но теперь этот холод был не тюрьмой.
Лезвием.
— Ошибка — случайное нарушение формы, — сказала она.
— Ох, началось, — простонал Сенька.
— Молчите.
— Да, леди.
— Мне нужна не ошибка.
Круг дрогнул.
Элиана подняла руки выше.
— Мне нужен допуск.
— Допуск чего? — спросил Мишка.
— Живого.
Слова прозвучали в зале так, будто кто-то открыл окно там, где окон не было.
Круг ответил сразу.
ДОПУСК НЕ ПРЕДУСМОТРЕН.
Элиана улыбнулась.
Очень холодно.
— Предусмотрим.
Горн вдруг выпрямился.
— В старом протоколе незавершённая печать считалась провалом.
Элиана не обернулась.
— А в новом?
Горн посмотрел на нас.
На Лиску с кинжалами.
На Мишку с картой.
На Сеньку, который слушал тишину.
На Гвоздя, упёршегося в пол.
На Дарена, не дающего краю стать стеной.
На Силу, отделяющего стыд от послушания.
На меня.
И снова на Элиану.
— Я бы назвал её шансом.
Круг начал замыкаться сам.
Без Элианы.
Станция поняла, что ключевой узел сопротивляется, и решила завершить форму через нас.
Линии рванулись.
Лиска вскрикнула — не от боли, от злости. Её страх пытались прибить к дуге.
Мишкина карта свернулась кольцом.
Сенька зажал уши.
— Звук пошёл по кругу!
Гвоздь просел.
— Пол становится крышкой!
Дарен исчез на миг и тут же появился там же.
— Бока нет. Всё край.
Сила побледнел.
— Стыд возвращается.
Горн поднял знак Гильдии.
— Старый доступ не подтверждает завершение!
Стена вспыхнула:
ЗАВЕРШЕНИЕ НЕ ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ.
Да.
Станция училась.
Теперь она уже не ждала старых разрешений.
Она брала.
— Элиана! — сказал я.
— Не мешайте.
— Я и не умею.
— Умеете.
— Не в этом.
Она подняла обе руки.
Перед ней возник круг.
Не тот, что на стене.
Её собственный.
Сначала он тоже был идеальным.
Слишком.
Я увидел, как её привычка почти победила.
Линия шла ровно. Чисто. Без дрожи.
И тогда Лиска крикнула:
— Леди!
Элиана не обернулась.
— Что?
— Если сделаешь красиво, я тебя потом не прощу!
— Вы меня и так не прощаете.
— А сейчас хуже будет!
Элиана вдруг рассмеялась.
Коротко.
Почти неслышно.
Но рассмеялась.
И линия её круга дрогнула.
Не сломалась.
Ожила.
Станция не ожидала смеха в форме порядка.
Я тоже, если честно.
Но иногда лучшее инженерное решение приходит не из расчёта, а из того, что кто-то вовремя испортил идеальную линию.
Элиана повела форму.
Не кругом.
Спиралью.
Нет.
Не совсем спиралью.
Разомкнутым кольцом, которое держало направление, но не закрывало выход. Линия шла вокруг нас, принимала точки, связывала их — и оставляла разрыв не как дефект, а как дверь.
Круг на стене попытался втянуть разрыв.
Элиана сказала:
— Нет.
Тихо.
Но это было настоящее «нет».
Не уличное. Не грубое. Не испуганное.
Формальное.
Законное.
Её.
— Форма не обязана быть закрытой, чтобы держать.
На стене вспыхнуло:
НЕВЕРНО.
Элиана подняла подбородок.
— Тогда учись.
Сенька прошептал:
— Она сказала это стене так, будто выгнала ученика из класса.
Лиска улыбнулась.
— Нравится.
Элиана продолжила:
— Порядок не обязан быть клеткой.
Её линия легла на Гвоздеву точку опоры — и не пригвоздила его.
На Лискин страх — и не прибила.
На Сенькин звук — и не заставила молчать.
На Мишкину карту — и не закруглила её.
На Даренов бок — и оставила ему сторону.
На Силин мягкий знак — и не превратила в замок.
На Горнов старый доступ — и не потребовала подтверждения.
На мой Контур — и не сделала меня осью клетки.
Она связывала.
Но не закрывала.
Держала.
Но не фиксировала.
Это было красиво.
По-настоящему.
Потому что живое.
Станция ударила правильностью.
Круг на стене вспыхнул и почти завершился. Разрыв стал тоньше волоса.
Элиана пошатнулась.
Из носа у неё пошла кровь.
Лиска дёрнулась.
— Не трогать, — сказал я.
— Она падает!
— Нет.
Элиана стояла.
Только теперь я понял: её не держал пол.
Её держала форма, которую она не дала стать тюрьмой.
— Это не дефект, — сказала она.
Круг дрогнул.
Сенька, кажется, перестал дышать.
— А что? — спросила Лиска тихо.
Элиана посмотрела на разрыв в своей линии.
— Выход.
И разомкнутый порядок ударил по кругу.
Не силой.
Смыслом.
Завершённый круг не выдержал формы, которая держала лучше него именно потому, что не была замкнута.
Разрыв на стене расширился.
Сначала до ногтя.
Потом до пальца.
Потом линия круга треснула не как камень.
Как правило.
Тихо.
Сухо.
Необратимо.
На стене начали проступать надписи:
ФОРМА НЕ ЗАВЕРШЕНА.
СТАБИЛЬНОСТЬ СОХРАНЕНА.
ЗАМЫКАНИЕ НЕ ПРОИЗОШЛО.
ОШИБКА.
ОШИБКА.
ОШИБКА.
Потом новая строка:
РАЗОМКНУТЫЙ ПОРЯДОК — НЕ КЛАССИФИЦИРОВАН.
Сенька выдохнул так, будто до этого минуту спорил с собственными лёгкими.
— Я люблю, когда она не знает слов.
— Она учится, — сказал Горн.
— Не порти.
Мишка посмотрел в карту.
Карта больше не была кругом.
Она стала похожа на раскрытое кольцо, в котором один край указывал наружу.
— Есть проход.
— Где? — спросил я.
Он показал на разрыв в круге.
— Там, где Элиана не закончила.
Лиска повернулась к Элиане.
— Ох. Опять красиво вышло.
Элиана стояла бледная, с кровью под носом, но прямая.
— Зато не замкнула.
Лиска улыбнулась.
Не насмешливо.
Почти тепло.
Но вовремя испортила:
— Не привыкай. Я всё ещё считаю тебя опасно образованной.
— А я вас — опасно необразованной.
— Вот теперь нормально.
Мы прошли через разрыв.
Не через дверь.
Не через щель.
Через форму, которая согласилась оставить нас живыми.
Когда я шагнул внутрь разомкнутого порядка, Контур отозвался не болью, а странным спокойствием. Не мёртвым, как у крышки. Не правильным, как у станции. Живым.
[Внешний узел: Элиана]
[Навык формы порядка: углублён]
[Обнаружено новое свойство: разомкнутый порядок]
[Совместимость с Контуром: повышена]
[Предупреждение: завершённые формы высокого класса могут сопротивляться размыканию]
Конечно.
Ни один урок здесь не был подарком.
За нами круг на стене потускнел.
Не исчез.
Он остался.
Но теперь в нём был разрыв.
Настоящий.
Не дефект.
Выход.
Горн подошёл к стене и долго смотрел на треснувшую линию.
— В старой Гильдии за такое...
— Провалили бы? — спросил Сенька.
Горн покачал головой.
— Не поняли бы.
— Это хуже?
— Иногда да.
Элиана вытерла кровь платком.
Очень аккуратно.
Даже кровь у неё, казалось, должна была соблюдать приличия.
— Я всю жизнь думала, что незавершённость — это слабость, — сказала она.
Лиска посмотрела на неё.
— А теперь?
Элиана сложила платок.
— Теперь я думаю, что иногда это единственная форма милосердия.
Лиска вздохнула.
— Ох. Опять красиво сказала.
— Зато не замкнула.
Сенька поднял руку.
— Можно я запишу? Для будущих поколений: если леди говорит красиво, проверить, есть ли выход.
— У тебя нет будущих поколений, — сказала Лиска.
— Пока. Я сложный, но перспективный.
Гвоздь коснулся пола.
— Держит нормально.
— Что значит нормально? — спросил Мишка.
— Не как крышка. Не как могила. Как пол, которому всё равно, кто ты.
— Прекрасный пол, — сказал Сенька.
Дарен смотрел назад.
— Бок остался.
— Где? — спросил я.
— В разрыве.
Он сказал это почти с уважением.
Для Дарена признать форму полезной — всё равно что для Лиски признать, что кто-то благородный не совсем бесполезен.
Большой день.
Сила всё это время молчал.
Слишком долго.
Я посмотрел на него.
— Сила?
Он стоял у края разомкнутого круга и смотрел на стену, где надписи станции медленно гасли.
— Что? — спросила Лиска.
Он не ответил сразу.
Лицо у него стало мягким.
Слишком мягким.
Как перед ударом, который приходит не снаружи, а изнутри.
На стене, ниже строк о форме, проступила новая надпись.
Сначала медленно.
Потом чётко.
ЧУЖОЙ СТРАХ — НЕ ОТДЕЛЁН.
Сила поднял голову.
— Это неправда, — сказал он.
И побледнел.
Перо за стеной скребнуло.
Ещё одна строка:
РАЗДЕЛИТЕЛЬ ПАНИКИ — ПРОВЕРИТЬ ГРАНИЦУ.
Лиска тихо выругалась.
Сенька перестал улыбаться.
Гвоздь выпрямился.
Мишка прижал карту к груди.
Дарен отошёл вбок.
Горн закрыл глаза.
Элиана, всё ещё бледная, повернулась к Силе.
— Она лжёт?
Сила медленно вдохнул.
— Хуже.
— Что?
Он посмотрел на нас.
— Она попробует сделать это правдой.
И где-то впереди, за следующим поворотом, раздался не крик.
Не голос.
А общий вдох множества людей, которые испугались одновременно.
Глава 4. Кулак Макарa
После круга Элианы станция притихла.
Не умерла.
Мёртвые места молчат проще. Они не думают, как лучше поставить тишину. Они просто лежат, гниют, осыпаются, скрипят от ветра и честно показывают, где у них трещины.
Эта станция молчала иначе.
Аккуратно.
Вежливо.
Почти воспитанно.
А вежливая тишина в разломе — это не отсутствие опасности.
Это хорошее воспитание у смерти.
Я стоял у выхода из зала, где Элиана только что спорила с формой, и смотрел в тёмный проход впереди. Камень там был серый, старый, гильдейский. Такой камень любили мастера, которые верили, что если положить плиту ровно, подписать её правильно и трижды заверить печатью, то мир обязан вести себя прилично.
Мир, к сожалению, об этом часто не знал.
А разломы знали.
И пользовались.
Лиска стояла чуть сбоку, с кинжалами в руках, но уже не крутила ими. После своей двери она стала тише. Не слабее — нет. Лиска вообще редко становилась слабее. Она становилась опаснее, когда переставала показывать зубы.
Мишка прижимал карту к груди. Бумага у него дрожала мелко, будто пыталась не попасться на глаза месту, которое умело читать обратно.
Сенька смотрел в проход и старался делать вид, что у него всё под контролем. Получалось плохо, но старательно.
Гвоздь молчал. Это у него всегда получалось лучше всех. Иногда я думал, что если бы Гвоздь однажды решил высказать всё, что накопилось, у нас бы обвалилась не станция, а город.
Дарен не смотрел в проход.
Дарен никогда не смотрел только туда, куда ему показывали.
Сила стоял бледный, будто его уже заранее извинили за будущую смерть, а ему это не понравилось.
Элиана держалась прямо. После своей проверки она не стала мягче. Она стала точнее. Как клинок, который впервые понял, что идеальная линия тоже может быть ловушкой.
Горн был рядом с ней, но чуть позади. Не как слуга. Не как надсмотрщик. Как человек, который слишком долго принадлежал Гильдии, а теперь начал понимать, что Гильдия не всегда знала, что именно держит за стеной.
Я смотрел Контуром.
Станция больше не пробовала нас по одному.
Я это понял не сразу. Плохие вещи редко пишут свои намерения крупными буквами. Хотя, если вспомнить некоторые гильдейские инструкции, зря. Было бы честнее.
Контур лёг на стены тонкими линиями.
Не светом.
Не огнём.
Он никогда не был красивой магией для тех, кто любит красивые магии. Он был ближе к чертежу, который кто-то нарисовал на внутренней стороне зрения. Линии напряжения. Узлы. Связи. Места, где камень держит. Места, где камень только делает вид.
Перед нами был центральный проход.
Ровный.
Сухой.
Чистый.
Без трещин.
Без пятен.
Без чужих теней.
Без шёпота в углах.
Без тех мелких неправильностей, за которые я обычно цеплялся, как голодный за последнюю корку.
Контур отметил проход спокойно.
Слишком спокойно.
[Контур: активен]
[Объект: центральный проход]
[Форма: стабильная]
[Опора: подтверждена]
[Поверхность: достоверна]
[Риск: отсутствует]
Я моргнул.
Потом ещё раз.
Риск отсутствует.
В старой гильдейской станции.
После шести проверок.
После живых дверей.
После чужих голосов, ложных карт, пола, который не отвечал, и формы, которая пыталась быть умнее людей.
Контур говорил: риска нет.
Значит, кто-то очень хорошо соврал.
— Что? — тихо спросила Лиска.
Она не спросила громко. Не потому что боялась шума. Лиска вообще редко боялась того, что можно ударить ножом. Просто она уже видела моё лицо.
А моё лицо, если верить Сеньке, обычно делилось на три вида: “сейчас будет больно”, “сейчас будет очень больно” и “я придумал план, поэтому всем лучше заранее простить меня”.
Сейчас, кажется, было что-то четвёртое.
— Проход чистый, — сказал я.
Сенька сразу оживился:
— Так это же…
— Плохо, — закончила Лиска.
Сенька посмотрел на неё с обидой.
— Я хотел сказать “подозрительно”. У меня тоже есть умные слова. Просто я ими пользуюсь экономно, чтобы не закончились.
Элиана не улыбнулась.
Горн тоже.
Гвоздь опустил взгляд на плиты.
Дарен посмотрел не в проход, а туда, где проход должен был иметь возможность быть не единственным.
Сила вздохнул, и этот вдох мне не понравился. Слишком ровный. Слишком спокойный.
— Почему плохо? — спросил Горн.
Он спрашивал не как ученик. Как мастер, который уже понимал ответ, но хотел услышать его вслух.
Я не сразу ответил.
В классе Е опасность часто выглядит как опасность.
Трещина. Пятно. Холодный край. Зубастая тварь, которая считает тебя ужином, а себя — естественным порядком вещей.
В классе D опасность уже умеет прятаться.
В классе C она начинает спорить.
В классе B — учиться.
А здесь…
Я смотрел на чистый, ровный, честный проход.
— Потому что в классе A, — сказал я медленно, — если всё выглядит безопасным, значит, место уже решило, как будет убивать.
Слова прозвучали слишком тяжело.
Даже для меня.
Горн резко поднял голову.
— Класс A?
— Я не сказал, что это он, — ответил я.
— Но подумал, — сказала Элиана.
Я скосил на неё глаза.
— Леди, у вас неприятная привычка слышать мои мысли раньше, чем я успеваю сделать вид, что они умнее.
— Это не привычка, — сухо сказала она. — Это форма наблюдения.
— Вот только не начинайте сейчас с формой. Она уже пробовала нас убить.
Сенька тихо фыркнул.
И хорошо.
Живой звук.
Неровный.
Неправильный.
Мне он понравился.
Я поднял руку.
Высоко.
Кулаком.
Бригада остановилась.
Не красиво.
Не строем.
Не как в гильдейских учебных залах, где все одинаково держат спины, одинаково смотрят вперёд и одинаково не понимают, почему потом умирают в первом же месте, где пол оказался умнее инструкции.
Мы остановились по-другому.
Лиска замерла на полшага впереди. Тело уже хотело двигаться, но голова успела приказать ему не быть дурой.
Мишка прижал карту так крепко, будто она могла вырваться и побежать сдавать нас станции.
Сенька открыл рот.
Потом закрыл.
Это был важный вклад в общую безопасность.
Гвоздь перенёс вес назад. Не полностью. Чуть-чуть. Так, чтобы пол под ним понял: его не любят.
Дарен исчез вниманием. Тело осталось рядом, а сам он уже стоял где-то сбоку от происходящего и смотрел на него из щели, которой ещё не было.
Сила побледнел сильнее.
Элиана выпрямилась так, будто сам воздух вокруг неё вспомнил о дисциплине.
Горн перестал дышать на середине вдоха.
Узел собирался.
Вот так.
Не печать.
Не строй.
Не приказ.
Живой узел.
Кривой, разный, неудобный для любой нормальной академии и поэтому пригодный для выживания.
Я держал кулак поднятым ещё несколько мгновений.
Пусть станция смотрит.
Пусть учится.
Если уж она решила считать нас вместе, пусть видит, что вместе — это не значит одинаково.
— Контур показывает проход чистым, — сказал я. — Форма стабильная. Опора подтверждена. Поверхность достоверна. Риск отсутствует.
— Звучит почти приятно, — осторожно сказал Сенька.
— Именно, — ответил я. — Поэтому не верю ни одному камню.
Лиска кивнула.
— Наконец-то разумный подход к архитектуре.
Горн едва заметно поморщился.
— Это старая гильдейская кладка.
— Тем хуже, — сказал я. — У старых гильдейских кладок есть привычка сначала называться безопасными, а потом требовать отдельный отчёт о причине смерти.
Сенька поднял палец.
— Если что, я против отчёта. Пусть пишут: “Умер красиво, но с возражениями”.
— Лиска, — сказал я.
Она перестала смотреть на Сеньку.
— Страх.
Лиска не сразу ответила.
Она смотрела не в проход.
Она смотрела в нас.
В плечи. В пальцы. В то, как Мишка держит карту. В то, как Горн слишком гильдейски стоит у стены. В то, как Элиана держит подбородок. В мою руку.
Потом её глаза стали узкими.
— Плохой, — сказала она.
— Страх всегда плохой, — буркнул Сенька.
— Не всегда, — отрезала Лиска. — Хороший страх толкает назад. Умный — вбок. Дурной — вперёд. Этот…
Она замолчала.
— Что? — спросил я.
— Этот держит на месте.
Я посмотрел на проход.
— Значит, если мы остановимся, он доволен?
— Нет. Если мы поверим, что стоим правильно.
Сила тихо выдохнул.
Горн посмотрел на Лиску иначе. Раньше он смотрел на неё как на девчонку из Ямы с ножами и слишком острым языком. Теперь — как на инструмент, которого не было ни в одном гильдейском списке, и потому списки вдруг стали выглядеть бедными.
— Мишка, — сказал я. — Карта.
Мишка развернул лист.
Пальцы у него дрожали, но глаза уже работали.
Он провёл по линии коридора. Потом ещё раз. Потом нахмурился так, будто карта лично его предала, хотя он всегда подозревал её в слабом характере.
— Совпадает, — прошептал он.
Сенька осторожно поднял брови.
— Я, конечно, не специалист по трагедиям на бумаге, но совпадает — это ведь обычно хорошо?
Мишка покачал головой.
— Она совпадает слишком точно.
Элиана повернулась к нему.
— Объясни.
Раньше она сказала бы это как приказ.
Теперь — как часть работы.
Мишка заметил. И от этого, кажется, испугался ещё сильнее.
— Старые карты не совпадают с живыми местами до последней трещины, — сказал он. — Тут должна быть ошибка. Хоть маленькая. Пыль, сдвиг плиты, осадка стены, старая поправка, след ремонта… хоть что-то. А здесь всё как на схеме. Даже трещина у третьей ниши. Даже скол у левого края. Даже отметка старого крепления.
— Значит? — спросил я.
Мишка сглотнул.
— Значит, место подделывает карту. Не карта показывает проход. Проход показывает карте то, что она хочет увидеть.
Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
Не от страха.
От уважения.
Плохое место, которое подделывает не камень, а доказательства, заслуживает внимательного отношения. И желательно — тяжёлого молота. Но молота у нас не было. У нас был Гвоздь. Почти подходит.
— Сенька, — сказал я. — Звук.
Сенька сразу стал серьёзным.
Это у него происходило редко, но метко. Когда Сенька переставал шутить, я начинал беспокоиться больше, чем когда он начинал.
Он прикрыл глаза.
Мы все молчали.
В проходе не было эха.
Не было капели.
Не было скрипа.
Не было шороха пыли.
Ничего.
Сенька открыл глаза.
— Эха нет.
— Хорошо? — спросил Горн.
Сенька посмотрел на него с жалостью человека, который впервые понял, что мастер Гильдии тоже может быть глух к полезным ужасам.
— Нет. Плохо не то, что его нет.
— А что?
— Оно ждёт.
Элиана медленно повернула голову.
— Эхо не может ждать.
— Леди, — сказал Сенька, — я тоже раньше думал, что пол не может врать. Потом познакомился с нашим образом жизни.
Лиска коротко хмыкнула.
Сенька кивнул в проход.
— Звук туда не уходит. Он как будто висит у края. Если мы войдём, он вернётся не после нас. Он вернётся вместе с нами. Или вместо нас. Не знаю. Но там не тишина. Там задержанный ответ.
Контур на мгновение дрогнул.
Не показал.
Не подтвердил.
Просто дрогнул, будто услышал слово, которое сам ещё не успел подобрать.
Задержанный ответ.
Хорошо.
Плохо, но хорошо.
— Гвоздь, — сказал я. — Вес.
Гвоздь сделал шаг. Маленький. Почти незаметный.
Камень под его ногой не скрипнул. Не просел. Не отозвался.
Гвоздь нахмурился.
Это было заметно не по лицу. Лицо у него всегда было как дверь в подвал, которую давно не открывали. Но у него чуть изменились плечи.
— Держит, — сказал он.
Сенька осторожно улыбнулся.
— Вот. Хоть кто-то…
— Но не помнит.
Сенька закрыл рот.
Все посмотрели на Гвоздя.
Он смотрел вниз.
— Хороший пол помнит, что на нём стояли. Камень принимает вес. Отдаёт. Старый пол не бывает новым под ногой. Он знает шаги. Этот держит нас как новый. А он старый.
Горн медленно опустил взгляд на плиты.
— В старых станциях иногда ставили обновляющие связки…
— Это не обновление, — сказал Гвоздь.
Просто.
Без спора.
Без злости.
Так говорят люди, которые не доказывают. Они держат.
— Тогда что? — спросил Горн.
Гвоздь поднял глаза.
— Он ещё не решил, что мы на нём стоим.
Очень тихо стало после этих слов.
Я посмотрел на проход.
Пол, который ещё не решил, что мы на нём стоим.
Место, которое ждёт признания.
Контур вспыхнул тонкой строкой, но тут же погас.
[Нагрузка: не закреплена]
Вот теперь ты заговорил, сукин сын.
— Дарен, — сказал я. — Сбоку.
Дарен не ответил сразу.
Он смотрел на стены. На ниши. На углы. На пустоту между двумя плитами. На то место, где любой нормальный человек ничего бы не увидел и был бы прав до первой смерти.
— Нету, — сказал он.
— Стены цельные? — спросила Элиана.
— Нет.
— Тогда что значит “нету”?
Дарен повернул голову.
— Бок есть. Мы не можем о нём подумать.
Сила вздрогнул.
Лиска ругнулась почти беззвучно.
Горн нахмурился.
— Ментальное подавление варианта?
Дарен посмотрел на него.
— Если вам от этого легче.
Сенька шепнул:
— Мне нет.
Дарен продолжил:
— Место не закрывает проход сбоку. Оно убирает мысль о нём. Смотришь — стена как стена. Но страшно не это. Страшно, что не хочется искать.
Я понял.
И мне это не понравилось больше всего.
Стена, которая закрывает путь, — честная.
