Мастер Разломов. Том IV

А разломы умеют дёргать поводки.

Я медленно опустил руку, но кулак не разжал.

— Контур показывает не стены, — сказал я.

Сенька повернул голову ко мне. С трудом. Будто его кто-то звал с другой стороны.

— А что? — спросил он.

— Нас.

Мишка поднял взгляд.

Гвоздь чуть нахмурился.

Элиана перестала чертить пальцами.

— Связи между нами расходятся, — сказал я. — Не шаги. Не тела. Восприятия.

Горн выдохнул сквозь зубы.

— Раздельная фиксация каналов.

— По-человечески, — сказал Сенька хрипло.

Горн посмотрел на него.

— Нас хотят заставить каждому поверить своему чувству отдельно.

— А раньше мы что делали? — спросила Лиска.

— Раньше ты приносила чувство в узел, — сказал я. — Теперь чувство хочет увести тебя из него.

Она не ответила.

Потому что уже знала.

Лиска всегда знала про страх раньше, чем соглашалась это признать.

Я снова поднял кулак.

Не выше.

Не сильнее.

Иначе.

— Говорим, — сказал я. — Как раньше. Только теперь слушаем не то, кто прав. Правы будете все.

Сенька поморщился.

— Вот теперь точно страшно.

— Слушаем, кому правда предлагает остаться одному.

Я повернулся к Лиске.

— Страх.

Лиска посмотрела влево.

Туда, где ниша была почти обычной. Узкая, тёмная, с истёртым знаком над ней. Никакой фигуры. Никакого движения. Просто место, куда можно было шагнуть, если очень хотелось поверить, что ты сама выбрала.

— Он показывает выход, — сказала она.

— Страх?

— Да.

— Куда?

Она медленно повернула кинжал в пальцах.

Лезвие поймало серый свет, которого в зале почти не было.

— Для меня — туда.

— А для нас?

Лиска замолчала.

Слишком долго.

Потом сказала:

— Не знаю.

Вот это было страшно.

Не то, что она видела выход.

Не то, что страх говорил.

Страшно было то, что Лиска, которая всегда читала, куда побегут люди, теперь видела только свой путь.

Один.

Чёткий.

Убедительный.

— Он хороший? — спросил я.

Она усмехнулась, но вяло.

— Страх не бывает хорошим.

— Лиска.

Она сжала рукоять.

— Он правильный. Вот что хуже. Если я пойду туда, я выживу.

Сенька тихо сказал:

— А мы?

Она резко посмотрела на него.

И ничего не сказала.

Потому что станция дала ей правду.

Личную.

Точную.

Смертельную, если нести её одной.

— Мишка, — сказал я. — Карта.

Мишка не хотел отвечать.

Это было видно.

Он смотрел на бумагу так, как смотрят на старшего родственника, который всю жизнь был неприятным, а потом вдруг оказался прав.

— Она разделилась, — сказал он.

— Покажи.

Он развернул карту.

Линии, которые раньше вели к центральному залу, теперь расходились.

Не хаотично.

Не ломано.

Красиво.

Каждая линия шла к своей нише.

К страху.

К голосу.

К опоре.

К форме.

К протоколу.

К пустоте сбоку.

К карте.

И ещё одна — тонкая, почти невидимая — к центру.

Моя.

Слишком удобная.

— Она говорит, что вместе мы не выйдем, — сказал Мишка.

Сенька резко повернулся.

— Карта не говорит.

Мишка не оторвал глаз от бумаги.

— Эта говорит.

— И что именно?

— Что если мы распределимся по нишам, центральный контур откроется без обрушения.

Горн вздрогнул.

Элиана посмотрела на карту.

Я видел, как она считает форму. И как часть её хочет признать: да, правильно. Семь точек. Центр. Распределение нагрузки. Стабилизация. Чистая схема.

Чистые схемы иногда опаснее грязных ножей.

Нож хотя бы не притворяется учебным пособием.

— А если нет? — спросил я.

Мишка сглотнул.

— Тогда узел создаст резонанс. И зал нас раздавит.

— Карта уверена?

Он тихо ответил:

— Очень.

Я кивнул.

— Значит, ей нельзя верить одной.

Мишка посмотрел на меня почти с болью.

— Но она права.

— Я знаю.

Вот это было хуже всего.

Если бы станция лгала, было бы легче.

Ложь можно поймать.

Правда опаснее.

Особенно когда её дают каждому отдельно.

— Сенька, — сказал я. — Звук.

Он не хотел.

Сенька, который обычно первым лез в разговор, теперь смотрел в сторону ниши справа и молчал.

— Сенька.

Он вздрогнул.

— Там кто-то есть.

— Где?

— В стороне, которой нет.

Дарен медленно повернул голову.

— Что говорит?

Сенька облизнул губы.

— Зовёт.

— Кого?

Он попытался улыбнуться.

Опять не вышло.

— Меня. Представляешь, наконец-то у кого-то сомнительный вкус.

Лиска сделала шаг к нему, но остановилась.

— Чей голос?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Не знаю! — резко сказал Сенька.

Эхо не ответило.

И это было неправильно.

Сенька сам услышал, как резко сказал, и побледнел.

Потом тише добавил:

— Он не похож на одного человека. Он… как будто из всех, кому я когда-то не ответил. Не спас. Не услышал вовремя. Не понял, что зовут.

В зале стало теснее.

— Что хочет? — спросил я.

Сенька смотрел в нишу.

— Чтобы я ответил. Один. Если я не отвечу, он останется без голоса.

— А если ответишь?

— Тогда, может, вернёт.

— Кому?

Сенька закрыл глаза.

— Вот это он не говорит.

Хорошо.

Нет.

Плохо.

Но хорошо, что Сенька всё ещё слышал дырку в правде.

— Гвоздь, — сказал я. — Вес.

Гвоздь стоял неподвижно.

Слишком неподвижно даже для себя.

— Если уйду, рухнет, — сказал он.

— Что рухнет?

— То, что держит нас сейчас.

— Зал?

Он покачал головой.

— Нет. Не зал. Положение.

Сенька тихо пробормотал:

— Очень люблю, когда Гвоздь начинает говорить загадками. Сразу хочется жить в простом мире, где меня бьют обычной палкой.

Гвоздь не обратил внимания.

— Подо мной точка. Не опора. Замок. Если я уйду, вес пойдёт вниз.

— Ты уверен? — спросила Элиана.

Гвоздь посмотрел на пол.

— Вес уверен.

Для Гвоздя это было больше, чем “я думаю”.

Он мог ошибиться в словах.

В людях — иногда.

В шутках Сеньки — почти всегда.

Но вес для него был языком честнее любого протокола.

И станция дала ему правду.

Останься.

Держи.

Будь опорой.

Один.

— Дарен, — сказал я. — Бок.

Дарен уже смотрел туда, куда не следовало.

Между двумя нишами была стена.

Простая.

Серая.

Без трещин.

Без знака.

Но рядом с ней воздух был чуть свободнее. Не глазами. Нутром чувствуешь: там есть возможность, которую место ещё не успело назвать.

— Есть выход, — сказал Дарен.

— Где?

— Там, где никто не должен идти за мной.

Лиска резко усмехнулась.

— Удобно.

Дарен не обиделся.

— Именно.

— Он настоящий?

— Да.

— Ловушка?

Дарен помолчал.

— Тоже да.

Сенька поднял палец.

— Мне нравится, когда ответ сразу экономит время и надежду.

Дарен продолжал смотреть в стену.

— Если я пойду один, я выйду из зала.

— А мы?

— Останетесь там, где вас правильно распределят.

— А если мы пойдём за тобой?

— Ход исчезнет.

— Почему?

Дарен наконец посмотрел на меня.

— Потому что он не путь. Он отказ. Но станция предлагает мне отказаться одному.

Вот.

Это уже было ближе.

Дарен всё ещё был с нами.

Пока человек может назвать приманку приманкой, он ещё не проглочен.

— Сила, — сказал я. — Паника.

Сила обхватил себя руками.

Ему было плохо.

Не так, как раньше, когда паника была подложенная, чужая, как грязная тряпка на лице. Сейчас она была настоящая.

Но слишком сжатая.

Слишком собранная в одном месте.

В нём.

— Если я её не заберу, она ударит по всем, — сказал он.

— А если заберёшь?

— Тогда только по мне.

Лиска резко сказала:

— Даже не думай.

Он посмотрел на неё устало.

— Я уже думаю.

— Перестань.

— Не умею.

Его голос дрогнул.

И я понял, почему станция так легко нашла к нему путь.

Сила всю жизнь был тем, кто чувствовал, когда другим плохо. Когда страх уже не просто страх, а зараза. Когда толпа сейчас сорвётся. Когда один крик станет десятью.

И теперь ему предложили привычное:

забери в себя.

Выдержи.

Стань мягкой стеной.

Один.

— Элиана, — сказал я. — Форма.

Она стояла очень прямо.

Слишком прямо.

На её лице было то выражение, которое я уже начинал ненавидеть: когда умный человек видит красивое решение и понимает, что именно красота делает его опасным.

— Форма требует распределения, — сказала она.

Лиска повернулась.

— Требует?

Элиана побледнела.

— Да. И самое неприятное — она права.

— Объясни, — сказал я.

Она подняла руку.

В воздухе тонкими линиями появилась схема зала.

Семь ниш.

Центр.

Линии между ними.

Почти та же картина, что у Мишки на карте, но не бумажная. Чистая. Воздушная. Холодная.

— Если каждый канал восприятия занять отдельной точкой, напряжение центральной структуры снизится. Форма станет устойчивой. Центральный контур откроется.

— А мы? — спросила Лиска.

Элиана долго молчала.

— Мы станем частью формы.

— Живыми?

Элиана опустила руку.

Схема погасла.

— Форма на это не отвечает.

Сенька тихо сказал:

— Когда форма не отвечает, обычно отвечает Гвоздь. И мне больше нравится второй вариант.

Гвоздь не улыбнулся.

Но, кажется, услышал.

— Горн, — сказал я. — Протокол.

Горн стоял у стены.

Его лицо было серым.

Не от страха.

От узнавания.

— Говори, — сказал я.

— При угрозе резонансного узла группа должна быть разделена по каналам восприятия, — сказал он глухо. — Каждый канал закрепляется в собственной точке стабилизации. Центральный мастер удерживает контур до завершения согласования.

Сенька прошептал:

— Конечно. Гильдия всегда знает, как сделать хуже красиво.

Горн не спорил.

И от этого стало ещё хуже.

— Протокол настоящий, — сказал он.

— Старый? — спросила Элиана.

— Очень.

— Для чего?

Горн посмотрел в пустой центр.

— Для учебных станций, работающих с малыми фрагментами разломов.

— Малыми? — спросила Лиска.

Горн не ответил.

Я ответил за него:

— Когда маленькая беда долго учится, она перестаёт быть маленькой.

Горн закрыл глаза.

— Мы думали, что разделение снижает риск взаимного заражения восприятий.

— А на самом деле? — спросил Сенька.

Горн открыл глаза.

— На самом деле станция научилась использовать разделение как способ хранения людей.

Сила тихо выругался.

Даже Элиана не сделала вид, что не услышала.

Я посмотрел на всех.

Теперь картина была полной.

И отвратительной.

Станция не врала нам одинаково.

Она говорила каждому правду.

Но такую, которую нельзя было нести одному.

Лиске — ты можешь выйти страхом.

Мишке — карта честно показывает разделение.

Сеньке — голос погибнет, если ты не ответишь.

Гвоздю — только ты держишь вес.

Дарену — только один отказ сохраняет выход.

Силе — только ты можешь забрать панику.

Элиане — форма действительно стабилизирует.

Горну — протокол настоящий.

Мне — центр ждёт Контур.

Всё правильно.

Каждый прав.

И всё вместе ведёт к смерти.

Не быстрой.

Не с криком.

Гильдейской.

Аккуратной.

С печатью и пояснительной запиской.

Ниши начали светлеть.

Не светом.

Присутствием.

Левая, где Лиска видела выход страха, стала глубже.

На карте Мишки линии потянулись к своим точкам.

У Сеньки дрогнули губы, будто он уже почти готов был ответить голосу.

Под ногами Гвоздя камень темнел, принимая его как якорь.

Стена возле Дарена стала мягче для взгляда.

Воздух вокруг Силы сжался.

Перед Элианой начала проступать идеальная распределительная форма.

Рядом с Горном на камне выступили старые гильдейские слова.

А в центре пустота стала ждать меня.

Не звать.

Ждать.

Это хуже.

Зов можно отвергнуть.

Ожидание делает вид, что ты уже согласился.

Я почти сказал:

“Назад.”

Команда была готова.

Простая.

Жёсткая.

Правильная.

И именно поэтому я её не произнёс.

Контур дрожал предупреждением.

[Централизация узла: критический риск]

[Единственная опора: уязвима]

[Рекомендация: распределить решение]

Распределить решение.

Вот теперь ты заговорил по-человечески.

Почти.

— Слушайте меня, — сказал я.

Все повернулись.

Не сразу.

Каждому пришлось вынырнуть из своей правды.

— Не отказывайтесь от того, что видите, — сказал я. — Просто не верьте этому в одиночку.

Лиска нахмурилась.

— Это как?

— Как всё у нас. Неприятно, криво и, возможно, без похорон.

Сенька слабым голосом сказал:

— Обнадёживает.

— Лиска, — сказал я. — Не говори, куда должен идти твой страх. Скажи, куда страх хочет отправить Дарена.

Она резко повернулась к Дарену.

На мгновение её лицо стало злым.

Не на него.

На станцию.

Злость хороша, если она возвращает человека обратно.

— Влево, — сказала она. — К его ходу. Страх не гонит меня. Он подсовывает ему одиночество как выход.

Дарен кивнул.

— Значит, мой ход — приманка.

— Настоящая, — сказала Лиска.

— Тем хуже.

Я повернулся к Дарену.

— Боковой путь, который не выдерживает свидетеля, нам не подходит.

— Да, — сказал Дарен.

И стена возле него стала чуть менее мягкой.

— Мишка, — сказал я. — Не черти линии. Черти, где они отказываются встречаться.

Мишка сглотнул.

— Они не отказываются.

— А что?

Он посмотрел на карту внимательнее.

Уголь в его руке дрожал.

Потом он поставил точку между линиями.

Не на маршруте.

Между.

— Их стыдят встречаться, — сказал он.

Сенька моргнул.

— Это карта или дворянский бал?

Элиана сухо сказала:

— На дворянском балу линии хотя бы лгут изящнее.

Мишка поставил ещё одну точку.

И ещё.

— Здесь, здесь и здесь. Если соединить не пути, а места, где они почти пересекаются…

Он быстро провёл кривую линию.

Карта попыталась выпрямить её.

Мишка прижал уголёк сильнее.

— Не смей, — прошептал он бумаге.

Линия осталась кривой.

Живой.

— Сенька, — сказал я. — Голос. Не отвечай ему один. Повтори нам, что он говорит.

Сенька побледнел ещё сильнее.

— Не хочу.

— Я тоже много чего не хочу. Например, быть центральной частью гильдейской мясорубки.

— Убедил.

Он повернулся к нише.

Слушал.

Долго.

Потом заговорил чужими словами, но своим голосом:

— “Ответь. Если не ответишь, я останусь в тишине. Ты всегда слышал поздно. Теперь можешь услышать вовремя.”

Лиска тихо сказала:

— Гадость.

— Это правда, — сказал Сенька.

— Может быть, — ответила она. — Но говорит гадость.

Элиана посмотрела на нишу.

— Форма голоса неполная.

Сенька резко повернулся к ней.

— Что?

— Он требует ответа, но не имеет источника, который сможет принять его. Это не просьба. Это крючок.

Сенька выдохнул.

Как будто его отпустили на один палец.

— Значит, я не обязан?

— Ты обязан не быть дураком, — сказала Лиска.

— Это слишком сложное обязательство.

— Справишься потом. Сейчас просто не иди.

Он кивнул.

Ниша с голосом потемнела.

Не угасла.

Но потеряла уверенность.

— Гвоздь, — сказал я. — Ты не держишь всё один.

— Вес подо мной.

— Перенеси.

Он посмотрел на меня.

— На кого?

— На нас.

Гвоздь нахмурился.

— Люди не опоры.

— Ещё какие, — сказал Сенька. — Особенно если сесть кому-нибудь на шею.

Гвоздь проигнорировал его, но мысль услышал.

Он медленно поднял одну ногу.

Камень под ним сразу пошёл вниз.

Не физически.

По ощущению.

У всех внутри что-то просело.

Сила охнул.

Элиана шагнула ближе.

Лиска тоже.

Дарен сместился так, чтобы не закрыть, а принять.

Мишка поставил на карте точку под ногами Гвоздя и соединил её с нами.

— Теперь, — сказал я.

Гвоздь поставил ногу не назад.

Вбок.

Чуть ближе к нам.

Вес, который станция хотела оставить под ним одним, дрогнул и разошёлся.

Не исчез.

Разделился.

На плечи.

На дыхание.

На общий шаг.

— Тяжело, — сказал Сенька.

— Живой, значит, — ответил Гвоздь.

Пол под ним перестал темнеть.

— Сила, — сказал я. — Не забирай панику. Раздай.

Он посмотрел на меня с ужасом.

— Паника убивает, если её раздать.

— Чужая — да. Своя предупреждает.

— Я не умею.

— Уже умеешь. Просто раньше называл это “мне плохо”.

Он почти улыбнулся.

Почти.

Потом закрыл глаза.

И страх вернулся.

Не как волна.

Как сеть мелких дрожаний.

У Лиски дрогнули пальцы.

У Мишки — угол карты.

Сенька тихо выругался.

Элиана вдохнула глубже.

Горн сжал челюсть.

Я почувствовал свою часть.

Маленькую.

Настоящую.

Моё тело снова вспомнило, что не обязано быть спокойным рядом с местом, которое хочет сделать из нас мебель.

Хорошо.

Живые боятся.

Мёртвые обычно уже дисциплинированнее.

— Элиана, — сказал я. — Форма связи. Не распределения.

Она смотрела на свои линии.

Семь точек.

Центр.

Идеальное разделение.

Ей было больно.

Не телом.

Воспитанием.

Порядок внутри неё требовал признать схему.

Схема была верной.

И именно поэтому её надо было испортить.

— Форма связи будет нестабильной, — сказала она.

— Да.

— Некрасивой.

— Скорее всего.

— С внутренними противоречиями.

— Мы в курсе. У нас Сенька.

— Эй.

Элиана впервые за всю залу улыбнулась.

Очень коротко.

Потом подняла руку.

Семь точек в воздухе дрогнули.

Она не соединила их с центром.

Она соединила их между собой.

Не ровно.

Не симметрично.

Линии пересекались. Где-то слишком остро. Где-то почти рвались. Одна линия обошла пустое место по дуге, как человек, который не хочет здороваться с неприятным родственником.

Форма была неправильной.

Живой.

— Это ужасно, — сказала Элиана.

— Работает? — спросил я.

Она посмотрела на линию.

— Да.

— Значит, красиво потом.

Лиска фыркнула.

— Леди учится плохому.

— Леди учится выживать, — сказала Элиана.

И это было лучше любой правильной формы.

— Горн, — сказал я. — Протокол.

Он стоял перед гильдейской надписью, проступившей на камне.

Я видел, как слова тянут его.

Не магией.

Привычкой.

Привычка — один из самых сильных видов магии. Особенно если её с детства называют долгом.

— Он настоящий, — сказал Горн.

— Я знаю.

— Он создавался для защиты групп.

— Я знаю.

— Его нельзя просто отвергнуть.

— Тогда не отвергай. Скажи, где он неполный.

Горн посмотрел на меня.

И вот тут что-то в нём переломилось.

Не сломалось.

Переломилось правильно.

Как ржавая скоба, которую наконец сняли с живой двери.

Он повернулся к надписи и произнёс:

— При угрозе резонансного узла группа должна быть разделена по каналам восприятия…

Слова зазвучали сильнее.

Ниши вспыхнули.

Центр потемнел.

Горн продолжил:

— …если отсутствует механизм взаимной коррекции восприятий.

Гильдейская надпись дрогнула.

— В старом протоколе этой строки нет, — сказала Элиана.

— Теперь есть, — сказал Горн.

И провёл рукой по камню, перечёркивая часть старого текста.

Не магией.

Решением.

Гильдейский знак зашипел пылью.

Сенька тихо сказал:

— Кажется, мастер только что нагрубил собственной Гильдии.

— Не нагрубил, — ответил Горн. — Исправил.

— Это у вас так называется?

— Теперь да.

И вот тогда зал ударил.

Ниши раскрылись.

Не как двери.

Как предложения.

Каждая стала глубже. Ближе. Личнее.

Лиска увидела свой выход.

Мишка — место, где карта станет абсолютной.

Сенька — голос, который наконец ответит ему.

Гвоздь — опору, которая примет весь вес.

Дарен — ход без свидетелей.

Сила — точку, где можно забрать панику и не дать ей ударить по другим.

Элиана — форму, которая будет безупречной.

Горн — протокол, который снимет с него вину, потому что “так было положено”.

А я увидел центр.

Место для Контурa.

Для меня.

Не трон.

Не алтарь.

Рабочее место.

Вот чем станция была по-настоящему опасна.

Она не обещала власть.

Не обещала спасение.

Она обещала функцию.

Стань центром.

Удержи.

Зафиксируй.

Пусть остальные займут свои места.

Правильно.

Без споров.

Без живой грязи.

Без Сенькиных лишних слов, Лискиной злости, Мишкиных кривых линий, Гвоздевой тяжёлой честности, Дареновой тишины, Силиной дрожи, Элианиной новой неправильной формы и Горнового стыда.

Стань мастером.

Один.

Контур вспыхнул.

[Центральная позиция доступна]

[Вероятность стабилизации при принятии: 68%]

[Риск для внешних каналов: не определён]

Я почти засмеялся.

Шестьдесят восемь процентов.

Хорошие шансы.

Очень хорошие.

Если не спрашивать, что именно стабилизируется и кто после этого останется человеком.

— Макар, — сказала Лиска.

Её голос был далеко.

Хотя она стояла рядом.

Вот теперь станция почти добилась своего.

Она не раздвинула стены.

Она раздвинула нас внутри.

Я посмотрел на центр.

Пустота ждала.

Контур тянулся к ней.

Не потому что хотел предать.

Потому что Контур был инструментом анализа. А центр обещал данные. Структуру. Понимание. Ответ.

Инструменты любят ответы.

Люди должны иногда мешать своим инструментам становиться слишком послушными.

Я сжал кулак.

Не поднял.

Просто сжал.

Больно.

Ногти вошли в ладонь.

Живое ощущение.

Моё.

Не станционное.

— Нет, — сказал я.

Центр не дрогнул.

Он не привык к тому, что ему отказывают без объяснений.

Я объяснил.

Не из вежливости.

Чтобы мои тоже услышали.

— Я не стану центром, который держит вас по местам.

Сенька выдохнул.

Лиска медленно повернулась ко мне.

Мишка оторвался от карты.

Гвоздь поднял голову.

Дарен перестал смотреть в свой ход.

Сила открыл глаза.

Элиана опустила руку, но её неправильная форма осталась висеть в воздухе.

Горн отвернулся от протокола.

— Узел не держат на одном человеке, — сказал я. — Мы это уже проходили.

Сенька хрипло добавил:

— И, кажется, даже выжили. Пока спорно, но тенденция приятная.

— Ниши предлагают вам правду, — сказал я. — Не спорю. Лиска, твой выход настоящий. Мишка, карта права. Сенька, голос есть. Гвоздь, вес под тобой. Дарен, ход открыт. Сила, паника ударит. Элиана, форма стабилизирует. Горн, протокол настоящий.

Они смотрели на меня.

Каждый держал свою правду.

И впервые за эту залу — не один.

— Но правда, которую нельзя принести к своим, — сказал я, — это не правда. Это крючок.

Лиска первой сделала шаг.

Не к своей нише.

К Дарену.

— Твой ход воняет одиночеством, — сказала она.

Дарен кивнул.

— А твой страх слишком уверен.

— Значит, оба не берём.

— Значит, ищем третий отказ.

Мишка быстро провёл новую линию по карте.

— Здесь.

— Там стена, — сказал Сенька.

— На карте — да. По пересечению отказов — нет.

— Обожаю фразы, после которых хочется остаться дома.

Гвоздь шагнул ближе.

— Вес можно перенести туда.

— Стена выдержит? — спросила Элиана.

Гвоздь посмотрел.

— Нет.

— Тогда почему…

— Нам не надо, чтобы она выдержала. Нам надо, чтобы она признала, что не может держать ложь.

Элиана медленно повернулась к стене между нишами.

К той самой, где Дарен видел невозможность.

Она подняла свою неправильную форму.

— Если не распределять каналы, а связать точки отказа…

Горн закончил за неё:

— Центральный согласователь потеряет основание для разделения.

Сенька поднял руку.

— Я понял только слово “потеряет”, и оно мне нравится.