Эвфемизм для безумия

Он никогда прежде не заговаривал с этой странной пациенткой, но нечто в ее облике зацепило его душу. Она разительно отличалась от тех прискорбных образов, что обычно являли собой обитатели этого скорбного дома. В стенах лечебницы она показалась новым живым огоньком, и именно к ней потянулись с некой необъяснимой поспешностью. Подобная суровость едва ли диктовалась врачебным долгом или принятой практикой, она нарушала привычный порядок вещей, пробуждая в Кайле не только сочувствие, но беспокойное желание разгадать причину столь неуместной жестокости и спешки.

***

Холодное прикосновение к плечу вырвало Александру из мрачного забытья, которое казалось ей глубокой, сырой могилой. Она неохотно разомкнула веки, ощущая себя существом, только что извлеченным из небытия. Дни в этой обители скорби тянулись бесконечной, томительной чередой, один страшнее другого, те же угрюмые стены, что давили на душу, те же навязчивые визиты Доктора Мартина, приносящие лишь новые потрясения. Над ней склонилась Лесли, и лицо ее было бледным, а во взоре читалась нескрываемая, затаенная тревога.

— Александра, как вы находите свое самочувствие? — голос сестры был тих, но в нем слышалась нотка нервозности. Лесли явилась одна, без привычного сопровождения санитаров, и каждое ее движение выдавало непривычное волнение. Александра поморщилась, этот вопрос содрал остатки столь желанной дремоты, обнажив неумолимую явь. Во сне, по крайней мере, она могла на краткий миг отречься от этих давящих стен, упорно напоминавших склеп.

— Благодарю, Лесли, я в превосходном расположении духа, — Александра выдавила натянутую, почти насмехающуюся улыбку. — Если, конечно, можно считать превосходным пребывание в сей славной лечебнице, куда меня столь великодушно вверили родные родители. Знаете ли, это все походит на весьма скверную пьесу… Нет, я отказываюсь верить в подобную чушь!

В порыве нервного возбуждения Александра села на постели и запустила тонкие пальцы в рассыпавшиеся волосы. Сестра милосердия опустилась рядом — непозволительно близко для служителя лечебницы, с сочувствием, граничащим с нарушением профессионального долга.

— Доктор уже поведал вам об этом? — расстроенно осведомилась Лесли, и брови ее страдальчески взметнулись. Она опустила взгляд, словно не в силах вынести ответ. — Напрасно он поспешил… Ему следовало повременить с подобными признаниями.

Александра пристально взглянула на сестру милосердия. Ситуация была в высшей степени странной, но она не шелохнулась, пытаясь разгадать, что именно кроется за этой необычайной нежностью и участием. Могли ли доброта и милосердие быть столь искренними в месте, лишенном души и света?

— Лесли, — Александра накрыла ладонью холодную руку сестры. Она вздрогнула в ответ на неожиданное прикосновение. — Скажите мне истину. Почему я здесь?

Лесли взглянула на пациентку с немым вопросом, точно стремясь понять, к чему ведет эта жажда знания.

— Вы пережили тяжкое время. У них не оставалось иного выбора, — ответила она размеренно, словно повторяя заученный урок, но в голосе ее, несмотря на заученность фраз, не слышалось фальши.

Пациентка насмешливо фыркнула.

«Тяжкое время… Изящное прикрытие для безумия, не так ли?» — промелькнуло в ее сознании.

— Доктор Мартин изволил выразиться так же, — заметила Александра. — Что именно скрывается за этими туманными словами?

Лесли посмотрела на нее с глубокой печалью, и в этом взгляде читалась целая история невысказанных страданий.

— Я всей душой желала бы просветить вас, но Доктор…

— Я прошу вас, Лесли, — перебила ее девушка, и в голосе ее прозвучала мольба. — Не Доктора, но вас.

В душе сестры милосердия бушевал ураган. Здравый смысл, диктующий молчание и осторожность, велел уйти от ответа, но милосердие вновь одержало верх над долгом и страхом.

— Вы… вы довели до рокового шага своего близкого друга, — произнесла Лесли едва слышно, точно боясь, что даже стены этой комнаты могут подслушать столь страшное признание. Александре показалось, что мир вокруг замер, удерживая дыхание. — Мне невыразимо жаль, дитя мое.

Пациентка молчала, оглушенная этой новостью. Память вновь не давала ни единого ответа.

— Друг? У меня был друг? — Александра отчаянно пыталась воскресить хоть какой-то образ из небытия. — Я не помню его и не чувствую в своем сердце ни вины, ни любви, лишь пустоту.

— В этом и заключается милосердие вашего безумия. Разум воздвиг непреодолимую преграду, стремясь защититься от невыносимой боли, — сестра милосердия бессильно пожала плечами. Она явно порывалась обнять несчастную, но была принуждена соблюдать негласную дистанцию, столь строго установленную правилами клиники.

Александра не сводила глаз с трещины на стене, стараясь уместить в сознании это страшное известие. Было ли это правдой, сказанной со злым умыслом, или же искусной ложью, призванной сломить ее волю?

«Предательство родителей, смерть друга… Если же я причина чьей-то гибели, тогда кто же я сама? Жертва или палач?», — горькая мысль кольнула ее сердце.

Лесли поднялась, и вновь мимо пронесся знакомый ромашковый шлейф, едва уловимый, но успокаивающий. Этот аромат окутал Александру, точно призрачное успокоительное, на миг подменяя ее сумбурные мысли чем-то безмятежным. Девушка не знала, в чем кроется тайна этого запаха, но сейчас он был ее единственным пристанищем в океане безумия, обрушившегося на нее.

— Вам необходимо отдохнуть после столь тяжких откровений, — произнесла Лесли, возвращаясь к официальному тону, точно стряхивая с себя мимолетную слабость и вновь надевая маску равнодушия. — Завтра вам предстоит новая сессия с Доктором Мартином.

Она скрылась за дверью, и едва щелкнул замок, Александра упала на подушки. Одинокая слеза, которую она не смогла удержать, скатилась по виску. Мир сузился до размеров этой душной комнаты. Ей хотелось кричать, сокрушить эту удушающую реальность, исчезнуть, обратиться в прах… или просто забыть все, начав с чистого листа.

Единственная нить, которая связывает человека с его собственным «я» — память. Если мы не помним своих поступков, то кто мы такие на самом деле? Александра чувствовала, что ее прежняя жизнь стерта, и на месте ее личности осталась лишь звенящая тишина. Возможно, это забвение было не болезнью, а милосердием судьбы. Ведь если ты не помнишь своей вины, она не может тебя погубить. Но в то же время, лишившись прошлого, она лишилась и опоры под ногами, став лишь бледной тенью той девушки, которой когда-то была.

Истина часто кажется нам желанным даром, не так ли, дорогой читатель? Но в стенах лечебницы она легко превращалась в яд. Мы отчаянно ищем ответы на вопросы, не задумываясь, хватит ли у нас сил вынести их тяжесть. Иногда неведение — это последний рубеж, отделяющий рассудок от окончательного падения в пропасть. Быть жертвой чужого предательства — горько, но осознать себя виновницей чьей-то гибели и при этом не иметь ни одного кадра в памяти, чтобы оправдаться перед самой собой, — это испытание, которое едва ли под силу человеку. В тишине своей палаты Александра начала понимать: ее беспамятство было защитой, пусть и совсем едва. Когда так жаждете истины, имейте же смелость смотреть ей в лицо.

***

Доктор восседал в своем кабинете, глубоко погруженный в изучение бумаг, касающихся его новой подопечной. Он задумчиво откинулся на высокую спинку кресла, приложив палец к губам. В сгущавшихся сумерках черты его лица сделались еще более резкими, приобретя хищное и сосредоточенное выражение. Мысли его сплетались меж собой, суля великое открытие, но внезапный, непозволительно резкий стук в дверь оборвал его рассуждения. Мартин издал тяжелый, шумный вздох, едва подавляя вспышку гнева. Он дал себе безмолвное обещание немедленно рассчитать этого дилетанта, как только выкроит для того свободную минуту.

— Войдите, — процедил он сквозь зубы, не меняя позы.

Однако вошедший не выказал ни тени должного почтения. Не дожидаясь дозволения, он ворвался в кабинет, и в глазах его горел лихорадочный, почти безумный блеск.

— Прошу прощения, Доктор! — воскликнул молодой человек, кажется, другой сотрудник, суетливо поправляя сползающие очки и сжимая в дрожащей руке ворох исписанных листов. — Эти сведения… они не терпят ни малейшего промедления! Взгляните сами, умоляю вас, это превосходит все наши ожидания!

Молодой человек, чьи движения были порывисты, а волосы пребывали в величайшем беспорядке, подлетел к столу и почти швырнул отчеты на его гладкую поверхность. Мартин, прищурившись, перевел на них свой взор. В самой глубине его зрачков мелькнул живой, искристый интерес, но внешне он сохранил маску совершенной невозмутимости. Для него этот юноша был лишь досадным шумом, мешающим триумфу чистого разума.

— Благодарю вас, — сухо бросил он, не удостаивая помощника ни взглядом, ни лишним словом. — Вы свободны. Можете идти.

Юноша, не смея ожидать повторного приказа, поспешно кивнул и ретировался, стараясь прикрыть дверь как можно тише. Оставшись в одиночестве, Доктор принялся внимательно изучать полученные данные. Его взгляд скользил по строкам, впитывая цифры и факты, пока не замер на одном заключении:

«Результаты анализа крови — девяносто семь процентов совпадения».

Губы Мартина медленно растянулись в торжествующей улыбке. В этот миг в нем умолк врач, уступив место человеку, чей расчет оказался безупречен. Он смотрел перед собой с ярым восторгом.

— Я не ошибся. Интуиция, она вновь не подвела меня, — произнес он, и холодный свет лампы отразился в его глазах.

Мартин медленно поправил манжеты, наслаждаясь тишиной, которая воцарилась в кабинете вслед за его словами.

Он выдвинул ящик, и пальцы его бережно извлекли небольшой кулон. Мужчина приоткрыл замочек, и его дыхание замерло. Он смотрел внутрь с такой щемящей нежностью, какая казалась невозможной в его глазах. Пальцы едва заметно задрожали, когда Мартин произнес:

— Я уже столь близок.

Доктор прерывисто выдохнул и вернул кулон в самый угол темного ящика, а лицо его приняло обычное, бесстрастное выражение.

V

Послеобеденное время в лечебнице всегда походило на обманчивое затишье перед неминуемой бурей. Утренние процедуры и лекарства остались позади, и пациенты, словно тени давно ушедших жизней, бродили по комнате отдыха, стремясь извлечь крупицы уединения из скудного времени, дарованного им между убивающим однообразием дней. Кто-то с отрешенным видом перелистывал старые, истертые книги с вырванными страницами, тщетно пытаясь найти смысл и ответы на свои немые вопросы в случайных, обрывочных предложениях. Иные сидели у зарешеченного окна, вглядываясь в серый, безрадостный пейзаж за пределами клиники и, точно узники, мечтали о свободе, которая казалась лишь миражом. Прочие же, погруженные в свои мысли, если таковые еще обитали в их измученных сознаниях, просто сидели на продавленной скамье, уставившись в пустоту. Но даже в этой тишине, в этом кажущемся покое, витало незримое, но ощутимое напряжение. Каждый взгляд был исполнен настороженности, каждый вздох — подозрения. Казалось, все боялись нарушить хрупкое равновесие, спугнуть эту призрачную иллюзию нормальности.

Марк стоял у стены, рассматривая облупившуюся краску, и чувствовал, что еще немного, и он в буквальном смысле будет готов вскарабкаться по ней, лишь бы не лишиться рассудка в этом проклятом месте. Он недооценил собственные силы и свою способность сопротивляться давлению, но все изменилось в считанные часы. Скрупулезное внимание Доктора Мартина, подобно блуждающему огню, метнулось куда-то в сторону… или к новому человеку? Даже санитары, как показалось Марку, словно почувствовав ослабление незримого контроля, стали вести себя более непринужденно. И только Лесли, обычно такая спокойная и нежная в своей службе, вдруг сделалась суетливой и растерянной, что было совершенно не свойственно ее натуре.

Лесли всегда благоволила к Марку, и это обстоятельство играло ему на руку, особенно учитывая тот факт, что сестра милосердия, будучи в добром расположении духа, тотчас могла «сболтнуть лишнего». Так, например, Марк и узнал о появлении в лечебнице новой пациентки. Доктор Мартин постоянно твердил об усиленном внимании к ней, к ее показателям, но Лесли недоумевала, почему эта девушка оказалась более важной подопечной, нежели бедный Томас с его шизофренией, о которой, казалось, Доктор уже совершенно забыл.

Взгляд Марка упал в дальний угол коридора, где стояли две фигуры: Доктор Мартин и некий незнакомый врач, худой и жилистый. Они что-то оживленно обсуждали, их голоса были приглушены, но даже на расстоянии чувствовалось скрытое напряжение. Доктор Мартин хмурился, пальцы его нервно теребили галстук, торчащий из-под небрежно расстегнутого халата, тогда как незнакомец жестикулировал резко и отрывисто, будто выплевывал слова.

Марк всей душой чувствовал, что этот разговор имел прямое отношение к новой пациентке. Мартин прежде никогда не удостаивал никого беседами в коридорах или иных помещениях, кроме своего личного кабинета. Его интуиция, отточенная временем пребывания в этом гнетущем месте, безошибочно подсказывала — что-то надвигается. Ему во что бы то ни стало нужно было услышать, о чем они говорят.

— Проклятье, коридор полон зевак и внимательных санитаров. Как подобраться ближе, не вызвав подозрений? — шепнул себе под нос он.

Марк чувствовал нарастающее напряжение и нескончаемый поток мыслей, который роился в его голове. Он цеплялся взглядом за каждого пациента, словно оценивая бойцов перед выходом на ринг. Наконец, его взор упал на тощего юношу, ковыляющего туда и обратно. Лесли по-доброму называла его «скромнягой», ибо он всегда отворачивал взгляд при виде сестры милосердия. Движения его были неуверенными, походка — шаткой. И в голове Марка созрел циничный, но единственно верный план.

— Прости меня, скромный мой приятель, но порой приходится прибегать к самым безрадостным мерам во имя высшей цели.

Сделав глубокий вдох, Марк неспешно двинулся вперед, осторожно оглядываясь по сторонам. Он «случайно» задел плечом тощего юношу, отчего тот полетел на пол, точно подбитый. Марк понимал, что от любого толчка «скромняга» может сильно пострадать, поэтому в последний момент слегка подстраховал его рукой, не позволив пациенту удариться слишком сильно. Но внимание всех уже было привлечено, и теперь оставалось лишь подливать масло в пламя всеобщего замешательства.

— Ему дурно! — негромко, но звучно воскликнул Марк, стараясь привлечь внимание больных и санитаров. Кто-то из пациентов испугался и начал истошно кричать, кто-то забился в угол, обхватив колени и начав раскачиваться в попытке успокоить себя, а санитары мгновенно бросились к упавшему. Марк искусно пользовался ситуацией, понимая, что время его крайне ограничено.

Он, подобно бесплотной тени, скользнул сквозь нестройную толпу пациентов в самую глубь коридора, туда, где застыли фигуры докторов. Сердце его зашлось в бешеном, неровном ритме, а кровь стучала в висках с такой силой, что этот оглушительный пульс, казалось, заглушал все звуки внешнего мира.

Марку удалось подобраться достаточно близко, чтобы за завесой общего шума различить голоса врачей. Дрожащими руками он извлек свой ингалятор — этот верный спутник его притворной немощи.

— …слишком рискованно увеличивать дозу, — донесся до него скрипучий голос незнакомца. Этот неприятный звук заставил Марка невольно поморщиться.

— Разве я просил вас вступать со мной в пререкания? Отчего вы возомнили, что вправе пренебрегать моими распоряжениями? — голос Доктора Мартина не возвысился ни на йоту, он оставался пугающе спокойным, но в его ледяных интонациях таилась такая угроза, что пространство вокруг них, казалось, начало сжиматься. Собеседник его умолк, по всей видимости, тщетно пытаясь подыскать достойный ответ.

— Ее психика еще пребывает в стадии изучения… Мы не можем столь безрассудно обрушить на нее такую мощь, Доктор. Вспомните… «того самого», — незнакомец замялся, явно ссылаясь на некоего безымянного узника этих стен. — После подобного опыта его покой вынуждены были охранять пятеро санитаров…

Доктор Мартин издал резкий, прерывистый вздох, и наступила пауза, полная мрачных предчувствий. Марк, поглощенный услышанным, не заметил опасности, пока массивная тень не скользнула по стене, предвещая беду. В следующее мгновение чья-то грубая рука мертвой хваткой вцепилась в его плечо, заставив развернуться.

— Что ты здесь вынюхиваешь, Рид? — над самым ухом раздался голос, который Марк ненавидел всеми фибрами души. То был санитар, давняя вражда с которым едва не стоила Марку рассудка — лишь заступничество Лесли, этого нежного ангела, уберегло его тогда от ужасов электрошока. Санитар, судя по его торжествующему виду, до сих пор упивался тем призрачным превосходством, которое давала ему его жалкая власть.

Собрав в кулак остатки самообладания, Марк поспешно нацепил маску испуганного безумца. Он начал жадно, с хрипом втягивать воздух через ингалятор, проклиная необходимость казаться жалким. Скрепя зубы, он опустился на колени, прикрываясь свободной рукой и издавая нечленораздельные звуки, подобающие сломленному человеку. Санитар разразился злобным, ликующим смехом.

— Что, бедняжка, дух захватило? Никак боишься вновь отведать наших «особых» процедур? — мужчина смеялся от всей души, сжимая плечо Марка. Он бесцеремонно схватил его за ворот больничной рубахи, вынуждая подняться. На деле санитар был едва ли не вдвое меньше Марка, но ослепленный властью и адреналином, он не замечал этой разницы. Марку стоило огромных усилий не распрямиться во весь рост, он смиренно поддавался, позволяя этому ничтожному существу наслаждаться мнимой победой.

— Смотри, не вырони свою трубку, — продолжал глумиться санитар, точно невоспитанный подросток, — не то захлебнешься собственным страхом.

Марка едва не захлестнула горькая ирония: как мало нужно некоторым, чтобы почувствовать себя господами мира. Одному лишь — унизить того, кто лишен прав. Он шел, притворно ссутулившись под натиском своего врага, а в уме его бился и бился обрывок подслушанного разговора о «дозе» и «том самой» несчастном.

***

Утром Александра успела принять очередное лекарство под наставлением Лесли. Кажется, ей стало все чуть более безразличным. Чувства внутри потихоньку стали отмирать. Мысль о том, чтобы сойти здесь с ума, не так уж и страшила. Это было всяко лучше, чем осознавать, в какой ситуации оказалась.

— Куда мы направляемся? — безжизненно спросила Александра, точно речь шла о ком-то другом. Она шла покорно, санитарам не пришлось прибегать к силе — на этом настояла Лесли, знавшая, сколь жестокой бывает хватка этих бугаев, по-другому не назовешь.

— Вас ожидает терапия у Доктора Мартина, — Лесли позволила себе слабую улыбку, но Александра даже не обернулась. Меж бровей сестры милосердия пролегла тень сочувствия. — Вы будете заниматься живописью…

Пациентка усмехнулась, бесцеремонно прервав ее. Кажется, остатки иронии еще не покинули ее разум.

— Живописью? — Александра вскинула брови. — Что ж, полагаю, это окажет мне неоценимую помощь.

— Вы в самом деле так считаете? — Лесли едва не подпрыгнула от неожиданности, глядя на подопечную с внезапной надеждой. Александра одарила ее столь изумленным взором, что сестра милосердия смешалась. Остаток пути они проделали в молчании, нарушаемом лишь тихим шелестом шагов.

Проходя мимо соседнего кабинета, Александра мельком заглянула в приоткрытую дверь. Там она вновь увидела Кайла, и внезапный удар сердца напомнил ей, что она еще жива. Она поспешно отвела взгляд, силясь сохранить маску безразличия. Кайл тоже заметил ее, и в его глазах мелькнула тень сострадания.

Дверь нужного кабинета распахнулась. Доктор Мартин ждал их, сохраняя свою обычную позу, исполненную достоинства и холодного спокойствия. От него веяло такой непоколебимой уверенностью, что Александра неосознанно обхватила свои плечи, пытаясь защититься от его пронзительного взора.

— Добрый день, Александра, — промолвил он, точно смакуя каждый звук. Его бархатистый голос, казалось, проникал под самую кожу. Девушка гордо вскинула подбородок, подавляя инстинктивный страх. Доктор заметил это, и губы его тронула улыбка. — Вижу, вы полны решимости приступить к лечению.

Он не сводил с нее глаз, ведя эту безмолвную игру столь непринужденно, будто читал ее потаенные мысли.

— Проходите, — он отступил, приглашая ее войти. Александра колебалась лишь мгновение, прежде чем шагнуть в кабинет, оставив встревоженную Лесли за порогом. Стоило ей войти, как за спиной воцарилась тишина.

Заметив ее напряжение, Мартин тихо рассмеялся и склонился к самому ее уху:

— Не нужно страшиться меня. Страх передо мной — лишь отвлечение. Истинный враг не снаружи, а внутри. Пока вы боитесь меня, он становится только сильнее.

Александра с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу. Слова Доктора уже начали отравлять ее рассудок.

Лишь когда Мартин отстранился и перестал нависать над пациенткой своей огромной тенью, она наконец смогла сделать глубокий, судорожный вдох. Воздух в кабинете, прежде казавшийся застойным и тяжелым, хлынул в легкие, принося временное облегчение, но не избавляя от тяжести в груди. Александра судорожно вцепилась пальцами в больничную пижаму.

Кабинет был почти пуст — белые стены, мольберт и художественные принадлежности. Все здесь было стерильным и безжизненным, как в операционной.

— Присаживайтесь, — распорядился Доктор Мартин, указывая на стул. Девушка подчинилась. — Выбирайте любые материалы, какие придутся вам по нраву.

Руки Александры, повинуясь неведомому импульсу, безошибочно выбрали акрил и широкие кисти. Она сама изумилась этой уверенности, словно ее ладони обладали собственной памятью.

— К чему это занятие? — резко спросила она. Доктор усмехнулся.

— К вам вернулся дар речи? Отрадно слышать. Подобная терапия весьма полезна при расстройствах вашей тяжести.

Он вложил кисть в ее дрожащие пальцы и понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Мы станем изображать ваши чувства. Позвольте себе ощутить их в полной мере. Начните с того, что терзает вас в сию минуту, тревога, гнев. Выплесните их на холст.

«Уж не ваш ли портрет ли мне написать?» — горько подумала Александра, уставившись на чистую поверхность. Она замерла, не зная, как подступиться к работе. Мартин замер за ее спиной, заставив инстинктивно втянуть голову в плечи.

— А если… если я лишена таланта? — прошептала она.

— Я убежден, что в вас сокрыты дары, о коих вы и не мыслите. Позвольте им явиться миру.

Его слова звучали как заклятие, отчего Александра уставилась на холст. Ей почудилось, что точка в центре пульсирует, увлекая ее в неведомую бездну. Медленно, точно в полусне, она обмакнула кисть в алую краску. Первый мазок лег небрежно, положив начало безумию.

— Что вы чувствуете, Александра? — донесся до нее тихий вопрос.

Но она не ответила. Мир вокруг начал стремительно бледнеть, звуки приглушились, словно она погрузилась под толщу темной воды. Она вела линии уверенно и хаотично, смешивая краски в ярости и скорби. Перед внутренним взором вспыхивали образы — звонкий мужской смех, мрачные коридоры и… запах ромашек.

Сердце ее неистово забилось. Александре почудилось, что чьи-то невидимые руки смыкаются на ее шее, лишая кислорода. Она тонула в бездне собственного подсознания, захлебываясь невообразимым ужасом.

Доктор Мартин, прежде неподвижный, стремительно подошел к ней. Он заметил, как ее взгляд утратил осознанность, а губы судорожно ловили воздух. Его записи в блокноте множились, но в душе шевельнулось беспокойство. Он не ожидал столь глубокого, опасного погружения.

— Александра! — позвал он, сперва мягко, а затем сорвавшись на крик. Он грубо встряхнул ее за плечи, но она оставалась безучастной. Холодный пот выступил на лбу. Все его знания казались никчемными перед этим немым оцепенением.

В порыве ярости он схватил стакан с водой и выплеснул его в лицо пациентке. Ледяная влага подействовала подобно удару хлыста. Александра вздрогнула, веки ее затрепетали, и взгляд вновь обрел подобие осознанности.