Эвфемизм для безумия

Лесли всегда невольно задавалась вопросом: чья участь более тяжкая — тех ли, кто в своем недуге обрел спасительное беспамятство, или же ее собственная, вынужденная изо дня в день нести бремя бодрствующей совести? Быть тюремщиком при чужом безумии значило постепенно утрачивать и свою свободу, становясь частью этой системы.

Здесь, в доме скорби Святого Георгия, даже самые ясные мысли со временем теряли остроту, а границы между милосердием и жестокостью стирались, оставляя после себя лишь немое и безразличное послушание. Она чувствовала, что это место забирает нечто ценное у каждого, кто переступал его порог, и неважно, в качестве ли господина или раба.

III

Александра потеряла счет минутам, а быть может, и часам. Она пребывала в том тягостном оцепенении, когда взор застывает в одной точке, а все вокруг теряет четкость. Белые, испещренные трещинами стены палаты казались теперь слишком близкими, точно пространство сужалось, оставляя ей лишь этот холодный островок постели. В воздухе стоял тяжелый дух сырости, который лишь подчеркивали едкие запахи хлора и лекарств.

«Александра Лонгсворт… Неужели это имя действительно принадлежит мне?»

Доктор, без сомнения, понимал, к чему приведут его речи. Именно этого омрачения он и добивался, оставив несчастную на растерзание ее собственным раздумьям.

«Отец нарек меня так. Помню, как долго он препирался с матушкой… Она мечтала видеть во мне Офелию».

Невольная улыбка коснулась губ Александры — она нежно любила своих родителей, и одни лишь мысли о них прежде даровали ей тепло родного дома. Пациентка попыталась воскресить в памяти их лица, но воспоминания рассыпались в прах, а прошлое предстало перед ней забытым сном. Она изо всех сил напрягла память, стараясь различить лица близких, но в мыслях плыли лишь неясные силуэты. И чем отчаяннее Александра пыталась удержать их, тем стремительнее они ускользали меж пальцев, обернувшись пугающе чужими.

Она резко выпрямилась на постели, вцепившись пальцами в простыни. Ладони ее увлажнились, а сердце столь сильно билось о ребра, точно норовя выпрыгнуть из груди. Александра закрыла глаза, пытаясь унять дрожь и справиться с дыханием, от которого в горле сделалось сухо. Но вместо привычных воспоминаний в сознании всплывали лишь обрывки слов и чужие тени, некогда составлявшие смысл ее жизни.

«Что они сотворили со мной? Отчего я не могу вспомнить их лица?»

Александра распахнула глаза, и от нахлынувшего волнения стены палаты потеряли четкость, ее била мелкая дрожь. Медлить было нельзя: она чувствовала, что должна во что бы то ни стало удержать остатки своей души и рассудка, пока они не исчезли окончательно. Ей необходимо было выбраться из этого дома скорби, прежде чем безмолвие поглотит ее.

Чувство абсолютного, леденящего одиночества медленно разливалось по телу. Александра неосознанно обхватила колени, слишком сильно впиваясь пальцами в бледную кожу. Как она очутилась здесь? Что именно произошло до того, как этот холодный покой стал ее единственной реальностью? И отчего лишь теперь эти вопросы всплыли на поверхность? Тревожное предчувствие подсказывало ей, что правда может оказаться куда невыносимее самого беспамятства.

Она взглянула в окно, откуда лился скудный свет, в котором медленно танцевали пылинки. В этой безучастности мира таилась некая несправедливость — солнце продолжало совершать свой привычный путь и освещать лучами все вокруг, даже когда ее собственное время замерло в этой тишине.

***

Лесли спешила к Доктору Мартину, едва не переходя на бег, однако, стараясь при этом сохранить внешнее спокойствие и не нарушить гнетущую тишину этих стен излишней суетливостью. Она едва не сбила с ног одного из пациентов, застывшего у окна. Столкновение вышло неловким: мужчина пошатнулся и, теряя опору, инстинктивно ухватился за ее халат. Лесли отпрянула, рискуя упасть следом, но крепкие руки подхватили ее и удержали на месте. Оцепенение на миг сковало сестру милосердия, и в этом невольном объятии она замерла, не в силах сразу осознать, как быстро все произошло.

— Вы не ушиблись? — негромко спросил пациент у самого ее уха. Его близость подействовала на нее отрезвляюще, и Лесли высвободилась из мужских рук, поспешно оправив халат и вернув лицу привычную сосредоточенность.

— Благодарю вас, Марк, — кратко отозвалась Лесли. — Где ваш флакон?

Мужчина извлек из больничной пижамы карманный ингалятор и показал его сестре. Она удовлетворенно кивнула и, одарив его нежным взглядом, уже более степенно направилась к Доктору. Пациент же, нахмурившись, еще долго глядел вслед ее удаляющемуся силуэту.

Поднявшись к кабинету, Лесли занесла руку, чтобы постучаться, но дверь распахнулась прежде, чем сестра успела коснуться ее. Лесли не вздрогнула и не отступила, ибо за годы службы она уже привыкла к его пугающей манере возникать на пороге именно тогда, когда его ждали меньше всего. Доктор Мартин замер в проеме, вопросительно изогнув бровь.

— Что привело вас сюда, Лесли? Не припомню, чтобы я посылал за вами, — произнес он, скрестив руки на груди. В голосе Доктора Мартина за поверхностной вежливостью скрывалось раздражение человека, чей покой и строгий распорядок были нарушены без веских на то оснований.

— Я… я желала переговорить с вами, — Лесли стушевалась под его тяжелым взором, в котором отчетливо читалось недовольство. — Впрочем, вижу, что час выбран неудачно.

Лицо Мартина исказилось, он резко развернулся и проследовал к своему столу. Сестра милосердия, привыкшая к его необузданному нраву, поспешно затворила дверь.

— Я слушаю вас, — бросил он, присев на край стола. Лесли медлила, подыскивая слова, чтобы не отнимать у него лишней минуты.

— Ваше поведение сегодня было… несколько необычным, — она неловко пожала плечами, избегая его глаз. Под этим взором всякий невольно чувствовал себя загнанным в угол. — Обычно вы рассказываете мне о своих намерениях и…

Она не успела договорить, поскольку Доктор властным жестом прервал ее, выставив ладонь и отвернувшись.

— Вы явились сюда, дабы призывать меня к ответу? — в его ледяном тоне послышалась угроза, от которой по коже прошел колючий мороз.

— Простите, Доктор, — Лесли спрятала дрожащие руки в карманы, опустив голову и повернувшись в сторону двери. — Мне не следовало беспокоить вас.

Мартин не переставал удивляться Лесли — робкая и ранимая вне рабочего времени, она преображалась, едва речь заходила о профессиональном долге, становясь воплощением твердости и ясности ума.

— Вам достаточно будет знать, что эта пациентка требует иного отношения, — промолвил он, и голос его неожиданно смягчился, когда Лесли уже была у дверей. Она замерла, пораженная нежданным признанием, но, не найдя слов для ответа, безмолвно покинула кабинет.

***

Александра сидела в углу палаты, обхватив колени. С улицы доносился приглушенный гул ветра и крики птиц — здесь они казались звуками из иного, недосягаемого мира. Холод кафельного пола пробирал сквозь тонкую ткань пижамы, но пациентка этого не замечала. Все ее чувства сосредоточились в уме, где беспрестанно роились обрывки воспоминаний, подобные снимкам, вырванным из старого альбома.

Кое-что она помнила отчетливо: смех отца, подбрасывающего ее в воздух; ощущение надежных рук; яркий аромат маминого вишневого пирога и бескрайнее поле на закате, где ветер ласкал ее волосы. Но чем глубже она пыталась заглянуть в прошлое, тем больше натыкалась на пустоту. Части ее жизни исчезли, словно их вырезали из ткани памяти, оставив лишь рваные края и ощущение невосполнимой утраты. Это было подобно потере близкого человека, только еще хуже — она теряла саму себя.

Из мертвенного оцепенения ее вывели слова Лесли, внезапно всплывшие в голове: «…пациенты, которые только что вышли из продолжительного бессознательного состояния, нередко страдают от бессонницы». Тогда это прозвучало как простое сочувствие, но теперь, после допроса Доктора Мартина, картина предстала в ином свете. В его глазах был не профессиональный интерес, а сладостное любопытство.

«Они что-то сделали со мной. Стерли мою память».

Мысли заработали с пугающей ясностью. Но был один нюанс: почему часть воспоминаний уцелела? Возможно, они допустили просчет. Доктор мнил, что Александра — чистый лист, готовый принять любую навязанную реальность. Но в глубине сознания еще тлели остатки истины, и она должна была раздуть их в пламя.

«Нужно притвориться, что я ничего не помню. Стать идеальной пациенткой, послушной и смиренной. Иначе они отнимут последнее».

Мысль о том, что у нее могут отобрать даже эти крохи памяти о семье, приводила ее в ужас. Плечи Александры мелко дрожали, но страх постепенно уступал место новому чувству — надежде. Какое именно воспоминание они так тщательно скрыли? Что было настолько важным, что стоило заточения в этом месте? Предчувствие подсказывало, что скрытая правда — это знание ко всему, но искать ее было все равно что пытаться найти путь в бушующем море без компаса — обреченность на скитания вслепую, лишь с маленькой надеждой в руках.

Серый рассвет просачивался сквозь решетки, окрашивая стены в унылый цвет безнадежности. Александра почти не сомкнула глаз: едва сон пытался увлечь ее, разум восставал, страшась утратить контроль. Она знала, что скоро придет Лесли, единственный человек, внушавший хоть какое-то доверие, и начнется этот мрачный день, в котором ей придется подыгрывать.

Точно по расписанию, в замке повернулся ключ. Лесли вошла с привычным набором — лекарства и стакан с водой на подносе. В ее глазах читалась странная смесь жалости и вины.

— Доброе утро, Александра, как вы се… — Лесли осеклась, припомнив прежнюю резкость подопечной. — Быть может, вам сегодня что-то снилось?

Брови пациентки взметнулись вверх от столь необычного вопроса, она безмолвно глядела на сестру с горьким скепсисом. Лесли, почувствовав себя неловко, суетливо опустила поднос на тумбу и приступила к утренним процедурам. Вновь Александра уловила тонкий, едва различимый аромат ромашек и некой свежести, исходящий от ее светлых локонов. Девушка прикрыла веки, стремясь удержать тот запах, точно он сулил ей избавление, перенося из стен лечебницы на залитый солнцем луг.

Закончив, Лесли бесцеремонно вырвала ее из забытья, протягивая лекарство. Александра замерла, с трудом сглотнув подступившую к горлу тяжесть.

«Что мне делать? Отказ лишь навлечет на меня грубую силу».

— Это лекарство лишь уймет вашу тревогу, — протараторила сестра милосердия, точно сама не верила в правдивость своих слов. Александра смиренно приняла лекарство.

«Еще один шаг в пустоту», — мрачно рассудила она.

Вскоре они спустились в столовую, где дух апатии и безжизненности душил без того подавленную волю. Даже солнечный свет мнился здесь насмешкой. Больные в серых одеждах бродили меж столов, подобно бесплотным теням. Лесли покинула ее, и Александра, оставшись под надзором суровых стражей, принялась за скудную трапезу. Каша, вкусом напоминавшая клейстер, вызывала тошноту, но она принудила себя съесть хоть немного, дабы сохранить остатки сил.

Ничем не примечательные пациенты молча ели ту же самую кашу, и их лица не выражали ровно ничего. Александра почувствовала прилив горькой жалости к самой себе — она знала, что здорова, но теперь была заперта среди тех, чей разум давно угас. Эта мысль отозвалась в ней странным, болезненным смешком. Ее блуждающий взгляд вдруг остановился на молодом человеке, сидевшем посредине зала. Он пристально наблюдал за Александрой, подперев щеку рукой и едва касаясь ложкой своей тарелки.

Пациентка невольно вздрогнула, тело охватило мгновенным ознобом. Однако взгляд незнакомца был настолько осмысленным, и оттого пугающим, что она не смогла отвернуться. Его осознанность пугала и притягивала одновременно. Юноша, будто почувствовав, что замечен, резко поднялся, оставив еду нетронутой. Он направился к выходу мимо других больных, которые продолжали безучастно жевать, не глядя по сторонам. В этот момент они окончательно показались ей бездушными манекенами, играющими роли в чужом, бессмысленном сценарии. Александра ощутила себя героиней трагедии, страницы которой перелистывает насмехающийся драматург. В груди у нее что-то оборвалось.

«Куда же он? Зачем?»

Сердце ее забилось с неистовой силой. Повинуясь безотчетному порыву, она бросилась вслед за незнакомцем, словно ведомая чьей-то невидимой рукой. Пациент ускорился и, переступив порог, обернулся, бросая ей немой вызов. Санитары вмиг среагировали на ее рывок и преградили ей путь. Ее запястья были больно сжаты грубыми руками, пресекающими всякие попытки вырваться. Юноша же взирал на эту сцену с легкой, презрительной усмешкой, точно знающий финал этой пьесы.

«Кто ты такой? Ты предвидел каждый мой шаг!»

В сию минуту страх в ее душе уступил место пылающему гневу — гневу на незнакомца, на Доктора Мартина и на весь этот проклятый дом скорби.

IV

Санитары вели Александру грубо, не скрывая пренебрежения, точно преступницу к месту казни. Каждый шаг отзывался в ее голове гулким эхом, подобным ударам похоронного колокола. Она не знала, какая участь уготована ей на сей раз, но предчувствовала беду. В коридоре на нее устремились взгляды: одни — осуждающие, другие — полные праздного любопытства. Разница с безразличием пациентов в столовой была столь велика, что Александра невольно содрогнулась от страха.

Появление Лесли, которая почти бежала им навстречу, принесло слабую искру надежды. Сестра милосердия замерла, и глаза ее расширились от ужаса, когда она увидела багровые следы на руках Александры.

— Довольно! Ослабьте хватку! — вспыхнула Лесли, ударив по руке одного из санитаров. Тот же нехотя подчинился, и Александра ощутила, как кровь вновь приливает к кистям, возвращая им чувствительность. Она одарила сестру мимолетным признательным взглядом. — Зачем вы преследовали его? — шепнула Лесли.

Вопрос застал пациентку врасплох. Преследовала? Кого же она могла преследовать? Александра не нашла сил для ответа и отрешенно отвернулась, уставившись в пол.

Вскоре они замерли перед массивной дверью. Едва Александра прочла на табличке: «Мартин Норман», сердце ее пропустило удар, а почва под ногами, казалось, окончательно ушла в небытие. Лесли коснулась ее руки, и в этом жесте было столько мольбы и робкого тепла, что Александра на миг вернулась к реальности.

— Молю вас, будьте благоразумны, — прошептала сестра милосердия. Она постучала, и из-за двери донеслось краткое: «Входите».

В кабинете царил полумрак. Доктор Мартин сидел за столом, не отрывая руки от бумаг. Стены были увешаны свидетельствами его достижений — холодная гордость человека, привыкшего к триумфам. В кабинете царило тяжелое благородство: дорогая отделка из дуба и массивность мебели красноречиво отражали то, как глубоко хозяин дорожил своим уединением. Он казался не врачом, а всесильной тенью, вершащей судьбы. Наконец Мартин отложил бумаги и поднял голову. В его тяжелом взгляде Александра прочла не гнев, а вновь то же сладостное любопытство. Он едва заметно кивнул санитарам, и они бесшумно удалились. Лишившись их грубой поддержки, девушка почувствовала себя беззащитной.

— Александра, присядьте.

Она медленно опустилась в глубокое кресло, не сводя глаз с Доктора. Он не спеша поднялся и замер напротив нее, скрестив руки на груди.

— Так что же произошло в столовой? — на его губах заиграла легкая, почти доверительная усмешка. Александра пыталась заговорить, но слова застряли в горле. Ее била лихорадка, но она из последних сил старалась сохранить остатки достоинства.

— Я не понимаю… — хрипло начала она, прочистив горло. — Не понимаю, о чем вы говорите.

Доктор сузил глаза, оценив ее попытку держать лицо.

— Вы нарушили порядок, Александра. Вы преследовали пациента. А ведь послушание — единственный путь к вашему исцелению, — его голос звучал вкрадчиво и мягко, что пугало ее сильнее всякого крика.

— Почему я здесь? — внезапно перебила она. Этот вызов заставил Доктора на миг умолкнуть. — От какого недуга вы намерены меня излечить?

В ее тоне звучало отчаяние, граничащее с безрассудством.

— Ваше расстройство весьма тяжело, Александра. Вы причиняли страдания и себе, и окружающим, — ответил Доктор Мартин, внимательно наблюдая за ее реакцией. Он знал, что сомнения в собственном прошлом — самый верный способ сломить волю.

— И в чем же оно заключается? — повторила она, силясь не выдать дрожи.

Доктор Мартин выдержал томительную паузу.

— У вас диссоциативное расстройство, усложненное бредовыми идеями и вспышками агрессии, — произнес он ровным, бесстрастным тоном. — Вы представляли серьезную угрозу. Именно поэтому ваши родители приняли столь мучительное, но необходимое решение — вверить вас заботам нашей лечебницы.

— Ложь! — Александра вскочила с места, ее голос сорвался на крик. Сердце пылало в груди, а шум в ушах заглушал все прочие звуки. Слезы застлали взор, и облик Доктора поплыл в тумане. — Это наглая ложь!

Она чувствовала, как гнев вытесняет страх, но в самой глубине души шевельнулся ядовитый червь сомнения. Она вовсе не верила словам Мартина, и его речи рассыпались, едва сталкиваясь с рассудком. Где же были доказательства? Где хоть единая крупица истины в том потоке напыщенных заверений? Но куда страшнее лжи была другая, невыносимая мысль — быть может, родители действительно могли обречь ее на это заточение?

Мужчина аккуратно смахнул скатившуюся по щеке слезу Александры, медленно приподняв ее голову за подбородок. Его прикосновение было обманчиво нежным.

— Я понимаю ваши чувства, — тихо произнес Доктор, заставив девушку внимать его голосу. — Но это правда. У нас есть все документы и свидетельские показания. Ваши родители… очень переживают за вас.

Пациентка безучастно хлопала ресницами, устремив взгляд в пол. Она глубоко зарылась в свои мысли и боролась с каждой из них.

— Мои родители… Я не могу их вспомнить, — тихо сказала Александра. В ее глазах застыли слезы; и эти слезы, медленно катившиеся по бледным щекам, жгли ее, как расплавленный свинец — столь беспощадным было чувство предательства. Доктор хранил тяжелое молчание, он смотрел на пациентку с тем бесстрастным выжиданием, которое свойственно людям, привыкшим препарировать чужую боль. Он давал ей время осознать неизбежное, позволив тишине кабинета довершить начатое — окончательно растоптать веру в родительское милосердие.

— Именно в этом и заключается проблема, Александра, — он говорил мягко, словно успокаивал ребенка. — Ваша память избирательна. Вы подавляете воспоминания о тех событиях, которые причинили вам боль. Это защитная функция вашего разума.

— Что это за события? — спросила Александра, распахнув свои покрасневшие от слез глаза. Доктор удерживал свой взор еще какое-то время, резко отойдя от пациентки. Он вернулся в свое кресло, сложив руки в замок перед собой.

— Это очень болезненная для вашей психики история. Сейчас еще рано знать об этом, — Доктор отчеканил это так холодно, словно заканчивая на этом их беседу. — Мы отошли от темы, Александра. Но я решил простить вам сегодняшнюю оплошность… на первый раз. Следующей уже не потерплю в стенах своей лечебницы.

Но Александра была уже бесконечно далека от стен этого кабинета. Доводы Доктора сделались для нее не более чем докучливым шумом. Ей не было решительно никакого дела ни до его диагнозов, ни до самой своей участи. Пусть распоряжается судьбой как угодно, пусть хоть под гильотину отправляет — в душе ее выжженная пустота была страшнее любого эшафота.

Сердце сжималось под гнетом предательских мыслей. В самой глубине души прорастало сомнение: а что, если слова Доктора — истина? Противоречивые чувства вонзались в нее. Дыхание Александры сделалось прерывистым, руки похолодели. Она отчаянно цеплялась за обрывки воспоминаний, но память по-прежнему хранила лишь звонкий смех отца и нежную ласку матери. Как могли эти люди обречь ее на подобную участь? Образы прошлого были столь яркими, что разум отказывался верить в предательство.

Пока пациентка пребывала в этом мучительном оцепенении, Доктор Мартин беззвучно нажал на кнопку вызова. Санитары явились в кабинет незамедлительно, словно ждали знака за дверью.

— Верните ее в палату, — распорядился Мартин ледяным тоном. — И будьте осторожны. Перед вами женщина!

Сотрудники подняли ее с неожиданной бережливостью, опасаясь вызвать гнев начальника. Александру устроили на носилках и закрепили ремнями, но она не оказала ни малейшего сопротивления. Девушка безучастно взирала в пустоту; она казалась лишь безжизненной оболочкой, покинутой духом. Стоило процессии пересечь порог, как к ним бросилась Лесли.

Увидев состояние подопечной, сестра милосердия едва не вскрикнула от испуга, заподозрив худшее, но тотчас сдержала порыв, зная, что объяснения с Доктором сейчас не принесут плодов.

И вновь Александру несли по злосчастным коридорам, точно печальный трофей, заставляя праздных зевак отрываться от своих занятий.

***

Вторники вызывали у Кайла чувство глубокого, почти физического отвращения. В особенности те тягостные часы, что были посвящены общественным беседам под надзором доктора Смита. Этот джентльмен, чье лицо застыло в маске вечной благожелательности, терзал Кайла расспросами о душевной боли с настойчивостью, достойной худшего из инквизиторов.

Кайл обыкновенно занимал место поодаль, у самых дверей, и мерно постукивал пальцем по колену, коротая время в плену этой навязанной вежливости. Он в совершенстве овладел искусством притворного внимания, хотя в действительности мысли его блуждали далеко.

Внезапно монотонное бормотание доктора было прервано резким шумом, донесшимся из коридора. Сначала послышались торопливые шаги, затем — приглушенные, тревожные голоса. Это происшествие заинтересовало Кайла куда более, нежели стенания миссис Джонс, оплакивавшей своего кота. Бедное животное, судя по деталям рассказа, отошло в мир иной еще в прошлом столетии, да и сама почтенная дама казалась ровесницей древних руин.

«Что, если я просто покину групповую терапию?» — дерзкая мысль промелькнула в его уме. Он едва сдержал усмешку, представив изумление на лице Смита, но рассудил, что в его положении хитрость послужит лучшим путем, нежели открытое хамство.

Вдруг, Кайл судорожно схватился за горло и, издав глухой, хриплый звук, соскользнул со стула. Внимание присутствующих мгновенно переключилось на него. Он забился в натужном, мучительном кашле, корчась на полу и, будто в беспамятстве, продвигаясь к выходу.

— Воздуха… — выдохнул он, искусно изображая смертное удушье. — Тяжесть… в груди…

Его рука коснулась двери, и в образовавшуюся щель он увидел то, что заставило его сердце на миг замереть. Мимо носилок, которые несли санитары, проплыло бледное лицо Александры. Она пребывала в пугающем, неестественном спокойствии, точно восковая фигура, а следом, едва поспевая, шла бледная, как полотно, Лесли. Их взгляды встретились лишь на краткое мгновение, но в этом невидящем, пустом взоре пациентки Кайл прочел нечто столь ужасающее, что содрогнулся всем телом. Над этим хрупким созданием совершенно точно издевались!

— Мистер Мерфи! — доктор Смит уже склонился над ним, тщетно пытаясь поднять подопечного. — Что с вами, Кайл? Придите в себя!

Санитары уже скрылись за поворотом коридора. Кайл повернулся к врачу, по-прежнему имитируя немощь, но кашель его постепенно утих. С помощью доктора он поднялся и опустился на стул, тяжело переводя дух.

— Прошу простить… мне уже легче, — прошептал он, прижав руку к сердцу.

Мучительный, навязчивый вопрос теперь пульсировал в его висках, заглушая наставительные речи Смита о пользе глубокого дыхания. Перед его внутренним взором застыл призрак Александры — ее алебастровая кожа и взгляд, устремленный в никуда.

Групповая терапия вновь вернулась к работе. Миссис Джонс с тем же монотонным усердием обратилась к своим утратам, а доктор участливо кивал в такт ее словам. Мир вновь обрел свое обманчивое равновесие, точно и не было этого минутного потрясения. И только Кайл более не находил покоя.