Голуби

Для многих мнение окружающих настолько важно, что даже мысль о том, что о них подумают дурно, для них невыносима.

Позже старшие товарищи объяснили мне, как важно иметь собственное мнение. Не полагаться на других, а учиться отстаивать свою точку зрения, независимо от того, что думает большинство, — это и делает человека личностью.

* * *

Незаметно пролетели три года начальной школы, и настало время прощаться с первой учительницей.

Признаться, я испытывал смешанные чувства: с одной стороны, мне было грустно расставаться с Любовью Николаевной — за это время мы сильно сблизились, и я был благодарен ей за её труд и те знания, которые она нам дала. Но случай с линейкой я не мог забыть. Я старался не думать об этом и даже простил её в душе, но осадок остался.

Помню, как подарил ей цветы, и она, обняв меня, расплакалась. С моей стороны не было фальши, я был искренен в своих чувствах.

Мне могут возразить и сказать, что это называется стокгольмским синдромом — когда жертва оправдывает своего палача, пытаясь спасти его от заслуженного наказания, — и в некоторой степени будут правы. Но я склонен терпимее относиться к ошибкам, которые совершают люди. Ибо кто из нас без греха? Учитывая собственный бэкграунд, я отлично осведомлён, с какой лёгкостью люди совершают плохие поступки, особенно в юном возрасте, поэтому не берусь никого судить.

Думаю, моей первой учительнице тогда было немногим больше двадцати, и у неё было право на ошибку. Но когда взрослые люди делают глупости, найти этому оправдание намного сложнее.

Например, многие женщины терпят унижения в семье, списывая это на горячий нрав мужа. Им кажется, что со временем всё изменится, муж станет другим, и в доме воцарятся любовь и радость. Это самообман: ничего подобного не случится.

Если люди поступают дурно по отношению к вам, это не ваша проблема — причина не в вас. Причина в тех, кто позволяет себе так относиться к людям, причинять боль и неудобства. Проблема в их воспитании, в их отношении к жизни и к самим себе. Иногда необходимо принять трудное решение и расстаться, чтобы спасти себя, а не беспокоиться о чужой жизни.

* * *

Переходя в четвёртый класс, я чувствовал себя безгранично счастливым. Я давно мечтал стать пионером и теперь был в шаге от этого, но не всё вышло гладко на пути к заветной цели.

Если в октябрята нас принимали скопом, то с пионерией дело обстояло иначе. Был специальный отбор, и в первую очередь обряд посвящения проходили лучшие: активисты, принимавшие участие в жизни школы, отличники и хорошисты. Их везли на автобусе на Красную площадь, и торжественная церемония проходила рядом с Мавзолеем, где покоится вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин.

Несмотря на то что учился я хорошо, а мои работы висели на доске почёта как образцовые, я не вошёл в круг избранных по причине моего неудовлетворительного поведения.

Я дрался, отнимал у одноклассников вещи, приставал к девочкам и грубил учителям. Маму часто вызывали в школу, и она каждый раз возвращалась оттуда в слезах, не в силах сдерживать эмоции. Я был неуправляемым ребёнком, никого не слушался, и мама уже не знала, что со мной делать.

От ощущения безысходности она была вынуждена прибегнуть к нестандартным методам воспитания и, для того чтобы привести меня в чувство, ставила в угол голыми коленями на горох. Это было больно. Горох врезался, причиняя нестерпимую боль, и я плакал, умолял маму простить меня. Мне казалось, что я не сделал ничего такого ужасного, чтобы заслужить столь суровое наказание.

Мама возвращалась в комнату и строго спрашивала, буду ли я ещё так себя вести. Я, конечно, клялся, что впредь ничего похожего не повторится, и был готов на любые ухищрения, лишь бы избавиться от страшной боли. Так я научился врать.

Хватало меня ненадолго, и через какое-то время всё повторялось.

«Благодаря» моему поведению мама потеряла миллиарды нервных клеток, была эмоционально разбита, а её волосы стали седыми, когда ей не было ещё и сорока. Я до сих пор чувствую вину перед ней.

* * *

Но вот и до меня дошла очередь стать пионером. На Красную площадь меня никто не повёз, церемония прошла в классе. Я произнёс клятву, после чего двое старшеклассников-комсомольцев — девушка и парень — повязали мне красный галстук. Так я стал пионером.

Поначалу всё шло замечательно. Мне нравились пионерские собрания: мы обсуждали жизнь школы, планировали совместный отдых и культурные мероприятия. К нам часто присоединялись упомянутые мной девушка и парень, которые принимали меня в пионеры. Они были комсомольцами и вызывали у нас уважение. Они с придыханием рассказывали нам о Ленине и о его идее объединить миллионы людей по всей планете.

Было много разговоров о странах, находящихся в перманентном состоянии борьбы с империалистическим Западом.

Эти страны нуждались в нашей помощи, которую каждый из нас обязан был оказать; по-другому настоящий пионер поступить не мог. Мы сдавали ластики и другие канцелярские товары в пользу детей из этих стран и были счастливы от того, что творили добро.

* * *

После обсуждения вопросов мировой политики фокус внимания смещался на тех школьников, которые своим поведением бросали тень на пионерскую организацию либо делали для неё недостаточно.

Я был одним из первых, кого подвергли подобной критике. На переменах я часто устраивал заварушки: мы с одноклассниками носились друг за другом по коридору, боролись, толкались, и нередко наши игры заканчивались разбитыми носами. Мне дали понять, что моё поведение может стать большой проблемой для меня и что лучше быть скромнее. Я испугался и на какое-то время «залёг на дно» — я не хотел расставаться с пионерским галстуком.

* * *

Однажды в школе проходил субботник: мы облагораживали территорию, собирали листву и сажали деревья.

Во время перерыва я направился к учебному корпусу, чтобы сходить в уборную. Войдя в здание, я услышал, как хлопнула дверь этажом выше. Мне это показалось странным, поскольку все школьники и учителя, включая директора, трудились на улице, и в школе никого не было. Я решил подняться и проверить.

Обойдя несколько классов, я подошёл к Ленинской комнате, заглянул в замочную скважину, и увиденное повергло меня в шок. Девушка с парнем, лёжа на партах, занимались любовью. Присмотревшись, я узнал в них тех комсомольцев, которые рассказывали нам на собраниях о морали и правилах поведения в обществе. Меня поразило и то, что делали они это под портретом Ленина, уныло и безразлично наблюдавшим за творившимся перед ним бесстыдством.

Я уже знал, что слова часто расходятся с делом — этому я научился дома. Но я и представить не мог, что пропасть между делом и словом может оказаться бездонной.

В тот момент я снова испытал чувство вины, так же, как и моя мама, когда мы становились невольными свидетелями романтических сцен в советских фильмах.

Мои щёки горели от стыда, и я думал о том, как остаться незамеченным.

Какое-то время я простоял под дверью, пытаясь прийти в себя, после чего тихо покинул место происшествия.

* * *

По всем предметам у меня были хорошие оценки: практически одни пятёрки, иногда четвёрки и ни одной тройки. Мне безумно нравилось учиться. Я с жадностью впитывал знания, понимая, что в них великая сила. Позднее я стал одним из лучших учеников по русскому языку и литературе, а учительница немецкого считала меня своим любимчиком. С успеваемостью у меня всё было в порядке, сложности я испытывал в коммуникации.

Я дружил с несколькими ребятами из класса, но выстраивать добрые отношения мне удавалось с трудом. Я был неуравновешенным, агрессивным и задиристым. Моё поведение было неадекватным.

Вспоминая себя, с уверенностью могу сказать, что отчасти это было наигранным: однажды я придумал себе роль, вжился в образ и носил маску, не снимая её даже дома. На самом же деле я был другим, не таким, каким хотел казаться.

Сейчас я понимаю природу такого поведения: я вёл себя развязно и демонстрировал высокую степень внутренней свободы, потому что на самом деле ею не обладал. Я старался скрыть от всех и, в первую очередь, от себя самого, свои комплексы, неуверенность и страхи.

* * *

Я всегда тянулся к старшим ребятам, большинство из которых были такими же озорными, как и я.

Как-то один из старшеклассников принёс в школу эротические фотографии, и на перемене вокруг него образовалась толпа мальчишек. В то время старались избегать публичного обсуждения темы секса, но запретный плод всегда сладок, поэтому всем хотелось поглазеть на то, чего «у нас в стране не было».

Обладатель эротических фотографий считался продвинутым и смелым, пользовался всеобщим уважением. Эти фотографии он обменивал на другие «ценности»: иностранные ручки, ластики и жвачки, которые тогда можно было достать исключительно по знакомству — в продаже их не было.

Однажды я стащил из дома сигареты Marlboro и предложил их на обмен. Сделка прошла успешно, и мне удалось приобрести несколько красивых фотографий. Вокруг, как обычно, собралась толпа зевак, и, как только прозвенел звонок, я поспешил удалиться.

Я вошёл в класс и сел за парту. По правде сказать, физика не была моим любимым предметом. Но и не могу сказать, что я находил скучной зубрёжку законов термодинамики или формул средней скорости, вовсе нет. Всё было намного прозаичнее: у меня не сложились отношения с учительницей. Не знаю почему, но она сразу меня невзлюбила и «валила» даже тогда, когда я отвечал правильно.

Угли взаимной ненависти тлели долго, и костру представилась возможность разгореться с новой силой.

Учительница вызвала меня к доске и попросила дневник. Это было обычной практикой, все ребята были к этому готовы, но не в моём случае. При первой удобной возможности учительница оставляла в моём дневнике огромное количество замечаний, написанных красной ручкой, чтобы их невозможно было не заметить. Она писала обо всём: о моих опозданиях на урок, даже если я заходил в класс всего лишь на минуту позже, о том, что я разговаривал на уроке, а также о том, что я был пассивен и слушал её невнимательно.

В какой-то момент я перестал придавать этому значение, и мне было безразлично, какую оценку она мне поставит.

* * *

Я стоял у доски и уже собрался отвечать, но не успел: учительница издала истошный крик, и я едва разобрал собственную фамилию.

Повернувшись, я увидел на её столе мой дневник и вывалившиеся из него эротические фотографии. Я понял, что дела плохи и записью в дневнике уже не отделаться. Смысла оправдываться не было, и я стоял молча, глядя ей в глаза. С каждой секундой неистовство учительницы нарастало, она теряла контроль.

Её губы побелели, лицо покрылось пятнами и изменило цвет, а за запотевшими стёклами очков её глаз почти не было видно. Она схватилась за сердце, и мне показалось, что она вот-вот упадёт в обморок.

Не знаю, как так вышло, но я положил эротические фотографии в свой дневник и забыл о них. Злой рок, не меньше.

На следующий день маму вызвали в школу для проведения воспитательной работы. Она, в свою очередь, придя домой, стала воспитывать меня, и я снова стоял в углу на горохе.

Я посчитал, что на этом конфликт исчерпан, но ошибся.

На следующий день на уроке географии дверь в класс внезапно распахнулась, и вошли несколько человек. Это была представительская делегация: директор школы, завуч и учительница физики. Также с ними пришли наши кураторы — та самая пара комсомольцев-активистов, которых я вряд ли когда-то забуду.

Пришли они по мою душу.

Меня вызвали к доске и рассказали классу о случившемся, будто никто не знал об этом.

Я не был готов к такому повороту событий и чувствовал себя ужасно, мне хотелось провалиться сквозь землю.

Учительница физики обратилась ко мне и, дрожа от возмущения, спросила, не стыдно ли мне за свой поступок и не хочу ли я покаяться.

Я ответил, что мне стыдно, попросил у неё прощения и пообещал, что впредь ничего подобного не повторится. Мне казалось, что моих извинений и чистосердечного признания будет достаточно, но я ошибся. Учительница не унималась и пожаловалась, что после случившегося не спала всю ночь.

Сейчас, конечно, я задал бы ей уточняющий вопрос: что именно лишило её сна — угрызения совести за то, что устроила мне публичную порку, или внезапное вожделение от увиденного на фотографиях?

Но тогда я чувствовал себя потерянным и думал о том, чтобы поскорее закончилось это судилище. Но оказалось, что главное было ещё впереди.

Следующими слово взяли наши кураторы — комсомольская пара. Они рассказали о несоответствии моего поведения принципам морали и кодексу пионера, а также добавили что-то о тлетворном влиянии подобного контента на детскую психику. Они были настолько убедительны, что я стал сомневаться: точно ли их я видел в Ленинской комнате и не мог ли я ошибиться? Я не понимал, как они могли упрекать меня за то, чем занимались сами. Но, видимо, могли. Я был поражён уровнем цинизма, который они демонстрировали, и, не найдя что ответить, молча опустил голову. Я не пытался защищаться, наивно полагая, что позиция молчаливого согласия позволит мне сохранить человеческое достоинство и избежать наказания. И снова я ошибся.

— Ты запятнал честь пионера, и поэтому мы исключаем тебя из наших рядов. Больше ты не пионер! — это были последние слова, которые я услышал от «наставников».

Они подошли и сняли с моей шеи пионерский галстук.

Я пришёл домой и всё рассказал маме. Она сильно плакала и ругала меня, но внутри меня что-то надломилось, я чувствовал себя опустошённым, и мне было уже всё равно.

* * *

После случившегося я сделал один важный вывод: играть роль жертвы, соглашаться со всем, в чём тебя обвиняют, надеясь на снисхождение и милость победителя, — позиция слабая и деструктивная. Только уверенность в своей правоте и решимость отстаивать своё мнение заставят людей, если не уважать вас, то как минимум считаться с вами.

«У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье и теперь получите войну»[2].

9. Барабан

Зачастую я наделяю людей качествами, которыми они не обладают, и каждый раз переживаю, когда приходит разочарование. Я хотел бы доверять людям больше, чем они того заслуживают. Хотел бы верить, что их слова не расходятся с делом, и они говорят действительно то, что думают, а не то, что от них требуют.

Я высоко ценю в людях такое важное качество, как щедрость. Мне близки по духу те, кто думает и заботится не только о себе, но и о других. С детства я на дух не переношу жадных людей, которые и шагу не сделают, если не увидят в том выгоды для себя.

Высоко ценю людей тактичных и воспитанных, которые заботятся о том, чтобы своими действиями не причинить другим дискомфорта.

Мне приятно видеть, как они, не раздумывая, извиняются, если кого-то нечаянно толкнули или наступили на ногу, и не проходят мимо, делая вид, будто ничего не произошло. А если им помогли, то благодарят незамедлительно.

С глубоким уважением отношусь к тем, кто умеет прощать. Стараюсь поступать так же, если поступки людей не нанесли мне большого вреда.

Я признателен маме за то, что она научила меня в детстве всем этим, казалось бы, простым истинам. Этому я теперь учу своих детей.

* * *

Эту историю я сам не помню, её мне рассказала мама.

Дело было в яслях, во время полдника. Я сидел за одним столом с другом, с которым мы были не разлей вода. Всё было как обычно, и ничто не предвещало бури. Но товарищ совершил ошибку, после чего наша дружба больше не была такой крепкой.

Как ни в чём не бывало он залез ко мне в тарелку и оттяпал ложкой половину моей запеканки. Я не стал ждать: деревянная машинка, что была у меня в левой руке, полетела в него со всего маха. По всей видимости, уже тогда я придерживался принципа: чужого нам не надо, но и своё не отдадим. С раннего детства я не воспринимал грубость и всячески ей противился, поэтому и дал решительный отпор обидчику. Но дети не обижаются надолго, и вскоре мы с товарищем помирились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Райсобес — районный отдел социального обеспечения в советское время.

2

Цитата принадлежит Уинстону Черчиллю. Он произнёс её в 1938 году в палате общин, критикуя политику Адольфа Гитлера.