«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Ветров в третий раз проверял радиостанцию. Не включал — только проводил большим пальцем по разъёму гарнитуры, нажимал фиксатор аккумулятора и снова убирал руку.

Лобанов сидел напротив и следил за двумя серыми контейнерами, притянутыми ремнями к полу. Смотрел на них так, будто в любой момент ожидал, что один из ящиков начнёт дышать.

Савельев держал ладонь на левом ботинке Рыжего.

— Болит? — спросил он.

— Нет.

— Значит, болит.

— С чего ты взял?

— Когда не болит, люди отвечают сразу.

Рыжий усмехнулся и отвернулся к иллюминатору.

Его действительно звали Рыжим не только по радио. Волосы у него были тёмно-медные, а редкая борода проступала уже через несколько часов после бритья. В группе шутили, что в горах его можно использовать вместо сигнального флажка.

Обычно он отвечал, что флажок хотя бы первым видит, откуда стреляют.

Сегодня не ответил.

Я наклонился к нему.

— После посадки идёшь рядом со мной.

— Товарищ старший лейтенант, вы обо мне беспокоитесь?

— Я беспокоюсь о строе.

— А я уже решил, что понравился.

— Не льсти себе.

Рыжий улыбнулся шире, но, когда вертолёт провалился в очередную воздушную яму, его лицо на мгновение побелело.

Савельев это увидел.

Я тоже.

Старое осколочное ранение Рыжего считалось зажившим. Врачи разрешили службу, Рыжий убедил комиссию, что левая нога не отличается от правой, а нас — что комиссия состояла из людей умных и неподкупных.

Никто ему не поверил.

Но в группу он вернулся.

Зорин спал, привалившись затылком к обшивке и положив ладонь на пулемёт. Позывной у него был Барс, хотя на снежного барса он походил примерно так же, как бронетранспортёр на домашнюю кошку. Зорин был широкоплеч, тяжёл и говорил редко. В горах он доверял только камню, погоде и собственным ногам. Всё остальное считал временным недоразумением.

Особенно людей, которые называли себя специалистами по пространственно-временным параметрам.

Беляев сидел рядом с ним и спрашивал у каждого, сколько времени.

— Без трёх семь, — ответил Ветров.

— У тебя часы спешат.

— На сколько?

— На две минуты.

— А у тебя какие?

Беляев поднял пустое запястье.

Часов у него не было.

Именно поэтому его и прозвали Часовщиком.

Он мог разобрать, починить и собрать почти любой механизм с пружиной, шестерёнками или контактной группой, но наручных часов не носил никогда.

— Часы заставляют человека думать, что он понимает время, — объяснил он однажды.

Тогда это показалось нам шуткой.

Теперь уже не казалось.

Каргинцев держал на коленях тонкую непромокаемую папку. В группе его называли Немцем — не за происхождение, а за язык. Он говорил по-немецки спокойно, точно и без русского акцента, читал дореформенную печать, разбирался в старых документах и мог по форме буквы определить, в каком ведомстве печатали машинописный приказ.

Сейчас он в четвёртый раз изучал копию служебного удостоверения образца 1936 года.

Бумага была искусственно состарена.

Печати изготовлены по архивным оттискам.

Фотография — его собственная, только причёску на ней изменили.

Каргинцев смотрел на документ с таким выражением, словно надеялся обнаружить ошибку, достаточно серьёзную, чтобы отменить всю операцию.

— Немец, — позвал я.

Он поднял голову.

— Документ плохой?

— Документ хороший.

— Тогда что?

Каргинцев провёл пальцем по краю папки.

— Хороший документ доказывает только то, что кто-то хорошо подготовил документ.

— Полезное наблюдение.

— Я стараюсь.

— Боишься?

Он посмотрел на меня без обиды.

— Да.

Ответил просто.

Не начал рассказывать, что страх является нормальной физиологической реакцией. Не улыбнулся. Не попытался спрятаться за шуткой.

Поэтому я ему поверил.

— Я тоже, — сказал я.

Рыжий повернул голову.

— А вот это уже нарушение устава. Заместитель командира обязан быть железным.

— Железное здесь только то, что в контейнерах.

Лобанов не отрывался от серых ящиков.

— Там цветные сплавы.

— Спасибо, капитан.

— Точность важна.

— Особенно перед исчезновением, — сказал Ветров.

Лобанов посмотрел на него.

— Если после включения твоя станция продолжит работать, значит, я что-то подключил неправильно.

— Наконец-то признался.

— Я давно признаю, что радио мешает людям думать.

— А взрывчатка помогает?

— Очень. После неё обычно остаётся одна версия.

В обычный день кто-нибудь засмеялся бы.

Сейчас только Рыжий тихо хмыкнул.

У передней переборки сидел майор Воронцов.

Гроза.

Командир группы.

Дирижёр.

Последнее слово использовалось только в документах проекта, но за несколько месяцев подготовки прижилось и среди нас. Не потому, что Воронцов размахивал руками. Наоборот. За три года я слышал, как он повышает голос, всего дважды.

Оба раза — перед взрывом.

Сейчас он сидел неподвижно, положив ладони на колени, и смотрел не на нас, а на дверь пилотской кабины.

На его разгрузке не было ничего лишнего. Автомат, магазины, аптечка, нож, фляга, два герметичных пакета. Всё проверено, подогнано, закреплено.

У меня на груди под тканью разгрузки висела небольшая металлическая пластина.

БЕССОНОВ А. С.

Группа крови.

Личный номер.

Край пластины при каждом сильном толчке ударял в грудину.

Будто кто-то изнутри напоминал, кем я пока ещё являюсь.

Воронцов поднял два пальца.

Разговоры прекратились.

Даже Зорин открыл глаза.

— До посадки двенадцать минут, — сказал Воронцов. — После выгрузки работаем по прежнему порядку. Дистанция на маршруте — десять метров. У Сцены собираемся только по моей команде. Радио — приём. Передача только у Ветрова.

— Если она доживёт, — сказал Лобанов.

Воронцов перевёл на него взгляд.

— Она доживёт.

— Так точно.

— Окно одно. Повторного включения не будет. Отставших не оставляем. Упавших не переступаем. Самостоятельно внутрь контура никто не входит.

Он сделал короткую паузу.

— И без геройства.

Рыжий поднял руку.

— Товарищ майор, а если геройство само начнёт?

— Задушить на месте.

На этот раз улыбнулись почти все.

Ненадолго.

Воронцов посмотрел на меня.

— Росомаха.

— Я.

— При потере управления принимаешь Оркестр.

— Принял.

Это было предусмотрено приказом. Обсуждалось на каждой тренировке. Я должен был ответить именно так.

Но Воронцов продолжал смотреть на меня.

Он говорил не о приказе.

— Принял, — повторил я тише.

Он кивнул.

Теперь разговор был закончен.

За бортом снова показались горы.

Мартовское утро только начиналось. Снег лежал в тенях, а на освещённых склонах уже проступала мокрая чёрная земля. Внизу, между камней, шла вода. Её не было слышно за двигателями, но я видел белые полосы пены.

Где-то впереди находилась Сцена.

Так в документах называлась точка перехода.

Обычный участок горного ущелья размером примерно сорок на шестьдесят метров. Никаких древних развалин, загадочных знаков или природных ворот. Камни, осыпь, несколько искривлённых деревьев и старый геодезический репер, установленный ещё при Союзе.

Учёные любили повторять, что место выбрано не из-за истории, а из-за совокупности геологических и электромагнитных факторов.

Лобанов однажды перевёл это на человеческий язык:

— Никто не знает, почему именно там.

До июля тридцать шестого оставалось меньше часа.

Если расчёты не врали.

Там ещё не началась большая чистка армии. Ежов ещё не поднялся достаточно высоко. Люди, которых через год поведут в подвалы, пока подписывали приказы, получали новые должности, спорили о манёврах и обещали семьям вернуться к ужину.

У каждого из нас во внутреннем кармане лежал герметичный пакет.

Документы.

Деньги.

Адреса.

Фотографии.

Три фамилии.

Первая была напечатана крупнее остальных:

ЕЖОВ.

Приоритетная цель.

Мне объяснили, что после её устранения история получит возможность пойти по другому пути.

Я спросил, кто гарантирует, что новый путь окажется лучше.

Человек из комиссии ответил:

— Гарантий не существует.

— Тогда на каком основании мы вмешиваемся?

— На том основании, что знаем последствия невмешательства.

Красивый ответ.

На совещаниях вообще любят ответы, которые звучат завершённо.

В жизни завершёнными бывают только списки погибших.

Ми-8 резко пошёл вниз.

Красная лампа у двери загорелась.

Ветров закрепил гарнитуру. Лобанов проверил ремни контейнеров. Савельев убрал руку с ботинка Рыжего. Зорин поднял пулемёт. Каргинцев спрятал папку под разгрузку.

Воронцов встал первым.

Мы поднялись следом.

В грузовой кабине сразу стало тесно.

Двенадцать человек.

Оркестр.

Я посмотрел на них и впервые подумал не о том, что должен буду сделать в 1936 году.

Подумал о том, сколько из нас туда дойдут.

Вертолёт сел жёстко.

Колёса ударились о камень, корпус качнуло вбок, и Рыжий едва не упал. Я поймал его за плечо.

— Нога?

— Камень кривой.

— Конечно.

— Я бы пожаловался местной администрации, но она вооружена.

Дверь отъехала в сторону.

В кабину ворвался холодный воздух, наполненный пылью, запахом мокрого камня и выхлопом двигателей.

Первым вышел Зорин. Опустился на колено, осмотрел склон. За ним — Ветров, затем Каргинцев и Савельев.

Лобанов отстегнул контейнеры.

Мы с Рыжим взяли первый. Второй понесли Беляев и ещё двое бойцов. Груз оказался тяжелее, чем на тренировках, или вертолёт просто приучил тело к невесомости.

Воронцов спрыгнул последним.

Борттехник показал ему поднятый большой палец.

Гроза ответил тем же.

Дверь закрылась.

Ми-8 начал набирать обороты.

Мы пригнулись.

Винт поднял пыль, мелкие камни и обрывки старой травы. На несколько секунд мир исчез в серо-коричневом облаке. Двигатели ревели совсем рядом, воздух бил по лицу, тянул одежду, пытался сорвать ремни.

Потом вертолёт поднялся.

Показалось его тёмное брюхо.

Колёса.

Хвостовая балка.

И через несколько секунд машина ушла за склон.

Шум ещё долго катился по ущелью, отражаясь от скал.

Потом исчез.

Тишина оказалась тяжелее контейнеров.

Зорин поднял голову.

— Погода ломается.

Я посмотрел на небо.

Облака стояли высоко. Ветра почти не было.

— По чему видишь?

— Не вижу.

— Тогда откуда знаешь?

— Горы замолчали.

Рыжий прислушался.

— Они с тобой обычно разговаривают?

Зорин поправил ремень пулемёта.

— Со мной — нет. Я им нравлюсь.

— А мы?

— Вы шумные.

Воронцов дал знак двигаться.

До Сцены было чуть меньше двух километров.

На карте маршрут выглядел простым. В реальности простых маршрутов в горах не бывает. Бывают только те, на которых ещё не случилось ничего плохого.

Мы шли вдоль склона, обходя осыпи и глубокие промоины. Камень под ногами был мокрым. Иногда ботинок соскальзывал, и тогда вес снаряжения дёргал тело назад.

Рыжий держался рядом со мной.

Не хромал.

Именно поэтому я понимал, что нога беспокоит его сильнее, чем он показывает.

Человек с больной ногой обычно щадит её.

Рыжий заставлял себя наступать ровно.

Савельев несколько раз смотрел на него, но ничего не говорил.

Через семьсот метров Ветров поднял кулак.

Колонна остановилась.

Он снял наушник.

— Помеха.

— Какая? — спросил Воронцов.

— Широкая. По всему диапазону.

Лобанов поставил край контейнера на камень.

— Мы ещё ничего не включали.

— Я в курсе.

— Тогда почему смотришь на меня?

— Привычка.

Ветров повернул регулятор.

Из наушника донёсся сухой треск.

Потом голос.

Очень тихий.

Мы услышали только несколько слогов.

— …ход… девять… Орке…

Связь оборвалась.

Ветров замер.

— Повтори, — приказал Воронцов.

Радист нажал передачу.

— Пульт, я Оркестр. На маршруте. Приём.

Тишина.

Потом из наушника снова донёсся тот же обрывок:

— …ход… девять… Орке…

Ветров медленно снял гарнитуру.

— Это не Пульт.

— Источник?

— Не определяю.

— Запись?

— Нет.

— Уверен?

Ветров посмотрел на Воронцова.

— Это был мой голос.

Никто не пошутил.

Лобанов открыл боковой карман контейнера, достал небольшой прибор и посмотрел на стрелку.

Она дрожала.

Не отклонялась вправо или влево.

Именно дрожала — быстро, мелко, будто внутри прибора билось насекомое.

— Поле уже растёт, — сказал он.

— До расчётного времени двадцать шесть минут, — заметил Беляев.

Ветров посмотрел на него.

— Откуда знаешь? У тебя часов нет.

— У тебя есть.

— Мои спешат.

— Уже нет.

Ветров поднял запястье.

Секундная стрелка его часов стояла.

Он постучал по стеклу.

Стрелка двинулась назад.

Один раз.

Потом остановилась снова.

Воронцов посмотрел на меня.

— Ускоряемся.

Мы подняли контейнеры.

Оставшийся путь прошли почти без остановок.

Последние двести метров Рыжий начал отставать. Не больше чем на шаг, но в группе шаг иногда означает больше, чем сотня метров.

Я забрал у него часть снаряжения.

— Не надо.

— Это не предложение.

— Донесу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы после перехода ты мог идти, а не доказывать, что умеешь ползать.

Он хотел возразить.

Передумал.

Передал мне подсумок с частью боеприпасов.

— Вернёшь в тридцать шестом.

— Под расписку.

— С процентами.

Воронцов наблюдал за нами, но не вмешивался.

Сцена находилась за узким каменным проходом.

Мы вошли туда по одному.

За скалой открылась небольшая впадина. Почти правильный круг, окружённый серыми стенами. На дне лежал мелкий щебень. По краям стояли четыре чёрные стойки высотой по пояс, закреплённые в камне.

От стоек тянулись толстые кабели.

В центре находился старый геодезический знак — низкий бетонный столб с металлической пластиной.

Место выглядело слишком обыкновенно.

Невозможное вообще редко выглядит убедительно.

Обычно оно собрано из окрашенного металла, резины, болтов и подписанных от руки проводов.

Техническая группа подготовила площадку ночью и ушла за три часа до нашего прибытия. По инструкции в момент включения внутри километровой зоны не должно было находиться никого, кроме Оркестра.

Наблюдать за переходом собирались дистанционно.

Лобанов и Беляев поставили контейнеры у центрального знака. Открыли крышки.

Внутри находились блоки приборов, аккумуляторы, свёрнутые кабели и два цилиндра матового металла.

Ветров развернул антенну.

Каргинцев проверил герметичные пакеты.

Савельев снова опустился перед Рыжим.

— Снимай ботинок.

— Сейчас?

— Нет, после перемещения во времени. Конечно, сейчас.

— Распухнет — не надену.

— Если не снимешь, внутри уже распухло.

Рыжий посмотрел на меня.

— Командир.

— Снимай.

— Предатели.

Он сел на камень и начал развязывать шнуровку.

Левая щиколотка действительно распухла.

Савельев выругался тихо и профессионально.

— Связка.

— Не порвана.

— Спасибо, доктор.

— Я её чувствую.

— Ты много чего чувствуешь неправильно.

Савельев наложил тугую повязку.

— До перехода дойдёшь. После — разгрузим.

Рыжий усмехнулся.

— После перехода я потребую отпуск.

— В тридцать шестом?

— Там Чёрное море уже есть?

— Есть.

— Значит, договоримся.

Зорин стоял у края площадки и смотрел вверх.

— Птиц нет, — сказал он.

Я тоже посмотрел.

Небо над впадиной было пустым.

Ни одной птицы.

Ни звука насекомых.

Даже вода, которую мы слышали по дороге, здесь исчезла.

Ветров установил связь.

— Пульт, я Дирижёр, — сказал Воронцов в микрофон. — Оркестр на Сцене. Состав двенадцать. Готовность по предварительному протоколу.

Сначала пришёл треск.

Потом далёкий голос:

— Дирижёр, вас понял. Состав двенадцать. До окна девять минут сорок секунд. Подтвердите состояние стабилизаторов.

Лобанов поднял большой палец.

— Стабилизаторы в норме, — передал Воронцов.

— Принято. После отметки минус три минуты канал остаётся открытым. При расхождении показателей более чем на восемь процентов переход отменить.

Ветров посмотрел на прибор.

— А как мы его отменим?

Лобанов ответил:

— Не войдём в контур.

— А если контур войдёт в нас?

Лобанов не нашёлся что сказать.

Это не понравилось мне больше всего.

Воронцов передал микрофон Ветрову и подозвал меня.

Мы отошли на несколько шагов.

— После выхода проверяешь людей, — сказал он. — Не место. Не время. Сначала людей.

— Знаю.

— Я не напоминаю.

— Тогда что?

Он посмотрел на Оркестр.

На Рыжего, которому Савельев зашнуровывал ботинок.

На Каргинцева с папкой.

На Зорина у скалы.

На Ветрова, который слушал собственный голос в помехах.

— Если нас раскидает, собирай тех, кого найдёшь.

— Соберу.

— Даже если задача потребует другого.

Я посмотрел на него.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда что?

Воронцов помолчал.

— Я слишком долго командую, чтобы верить, будто задача существует отдельно от людей.

Это было самое длинное объяснение, которое я когда-либо от него слышал.

Он протянул мне руку.

Мы пожали друг другу запястья.

— Увидимся на выходе, — сказал он.

— Увидимся.

Ни один из нас не добавил: «если расчёты верны».

До включения оставалось пять минут.

Мы встали внутри контура.

Двенадцать человек образовали неровный круг вокруг геодезического знака. Контейнеры работали почти бесшумно. Только внутри одного блока ритмично щёлкало реле.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк.

Беляев нахмурился.

— Ритм неправильный.

— Что именно? — спросил Лобанов.

— Пауза укорачивается.

— По схеме так и должно быть.

— Не настолько.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк.

Пауза стала ещё короче.

Лобанов посмотрел на индикаторы.

— Показатели в пределах.

— Пределы придумали люди, которые здесь не стоят, — сказал Беляев.

Из гарнитуры Ветрова донёсся голос Пульта:

— Минус три минуты. Канал открыт. Дирижёр, подтвердите готовность.

Воронцов нажал передачу.

— Оркестр готов.

Голос из наушника повторил:

— Оркестр готов.

Но губы Воронцова ещё не успели закрыться.

Ветров резко повернулся к нему.

Мы все услышали.

Ответ пришёл раньше передачи.

— Пульт, у нас временное опережение сигнала, — сказал Ветров.

Треск.

— …опережение сигнала, — повторил его собственный голос.

— Пульт, подтвердите приём.

— …подтвердите приём.

Потом другой голос:

— Дирижёр, сохранять позиции. Отклонение допустимое.

Лобанов посмотрел на прибор.

— Семь процентов.

Стрелка дрогнула.

— Семь и три.

Каргинцев перекрестился.

Быстро, почти незаметно.

Рыжий увидел.

— Немец, ты же говорил, что не верующий.

— Я говорил, что не практикующий.

— Сейчас практика?

— Учебная тревога.

Зорин повернул голову к скале.

— Там кто-то идёт.

Все замолчали.

Я тоже услышал.

Шаги.

За каменным проходом.

Много людей.

Они двигались по нашему маршруту. Камни скрипели под ботинками, снаряжение тихо звенело, кто-то тяжело дышал.

Воронцов поднял кулак.

Мы направили оружие к проходу.

Шаги приближались.

Показалась тень.

Не человеческая фигура — только тёмное пятно на камне.

Затем из прохода донёсся голос Воронцова:

— После выхода проверяешь людей. Не место. Не время. Сначала людей.

Точно те слова, которые он сказал мне несколько минут назад.

Воронцов стоял рядом.

Лицо его не изменилось.

Только палец лёг на спусковую скобу.

Из прохода ответил мой голос:

— Знаю.

Шаги прошли мимо.

Никто не появился.

Звук удалился к той стороне площадки, где не было выхода, и растворился в скале.

— Восемь и один, — сказал Лобанов.

— Переход отменить, — приказал Воронцов.

Ветров нажал передачу.

— Пульт, превышение. Переход отменяем.

Радиостанция молчала.

— Пульт, я Оркестр. Отмена перехода.

В ответ пришёл голос:

— Минус десять секунд.

Воронцов повернулся к контейнерам.

— Лобанов, отключить!

Лобанов бросился к первому блоку.

Ударил по аварийному выключателю.

Ничего.

Сорвал защитную крышку второго.

— Питание не снимается!

— Кабели!

Зорин схватил один из кабелей обеими руками и рванул.

Толстая резиновая оболочка натянулась.

Не оторвалась.

Лобанов выхватил нож.

Лезвие коснулось кабеля.

Синий огонь пробежал по металлу.

Лобанова отбросило на спину.

— Девять секунд, — произнёс голос Пульта.

Небо над нами потемнело.

Не закрылось облаками.

Просто стало другим.

Солнце продолжало освещать вершины, но свет падал сразу с нескольких сторон. У каждого человека появилось по две тени. Одна лежала на щебне. Другая поднималась по скале вверх.

Металлическая пластина на моей груди нагрелась.

Во рту появился вкус крови.

Рядом вскрикнул Каргинцев.

У него из носа пошла тонкая тёмная струйка.

— Восемь секунд.

Щёлканье реле превратилось в частый треск.

Скалы дрогнули.

Не земля.

Именно скалы.

На мгновение мне показалось, что они стали прозрачными. За серым камнем проступил лес — зелёный, летний, залитый солнцем.

Потом снег.

Потом кирпичная стена, чёрная от копоти.

Потом снова горы.

— Сомкнуть строй! — приказал Воронцов.

Мы сблизились.

— Семь секунд.

Рыжий шагнул ко мне.

Левая нога подвернулась.

Он упал на колено.

Я схватил его за разгрузку.

Савельев нагнулся с другой стороны.

— Вставай!

— Шесть секунд.

Звук исчез.

Полностью.

Я видел, как Воронцов кричит приказ, но не слышал голоса. Видел открытый рот Ветрова. Видел, как Лобанов бьёт кулаком по прибору.

Рыжий что-то сказал.

Я понял по губам:

«Держи».

Я дёрнул его вверх.

Он вцепился пальцами в ремень моей разгрузки.

Звук вернулся весь сразу.

Крик.

Треск.

Рёв вертолётного двигателя, хотя вертолёта не было.

Выстрелы.

Немецкая речь.

Плач ребёнка.

Гул танковых моторов.

Слова, произнесённые десятками голосов в разные годы.

— Пять секунд.

Зорин находился в трёх шагах от меня.

И одновременно далеко в снегу.

На нём была другая форма. Лицо покрывал иней. Он поворачивал башню танка, которого не существовало на площадке.

Потом снова стал Зориным.

Потом исчез.

Не вспыхнул.

Не растворился.

Просто между двумя мгновениями его больше не оказалось.

На щебне остался пулемётный ремень.

— Барс! — закричал я.

Ветров потянулся к тому месту.

Его рука вытянулась слишком далеко — на метр, на два, будто пространство стало мягким. Лицо радиста постарело. Волосы побелели. Затем он снова стал молодым.

Радиостанция упала на камни.

Ветрова не было.

— Четыре секунды.

Каргинцев стоял, прижимая к груди папку.

Вокруг него мелькали люди в незнакомой форме. Советская гимнастёрка. Немецкий мундир. Лётный комбинезон. Белый шарф. Кожаная куртка.

Он закричал.

Крик пришёл раньше, чем открылся рот.

Каргинцев исчез.

Папка исчезла вместе с ним.

— Оркестр! — голос Воронцова пробился сквозь грохот. — Держать строй!

Строя уже не было.

Время разбирало нас по одному.

Не переносило.

Сортировало.

Лобанов лежал у контейнера и пытался подняться. Савельев полз к нему. Беляев стоял у геодезического знака, глядя на пустое запястье.

— Теперь понятно, — сказал Часовщик.

Я не узнал собственный голос:

— Что понятно?

Он посмотрел на меня.

— Почему часы не нужны.

Исчез.

— Три секунды.

Рыжий всем весом повис на моей руке.

Я держал его за лямку разгрузки. Он держал меня за грудной ремень.

Наши лица были совсем рядом.

Кожа у него побелела. В глазах лопнули мелкие сосуды.

— Саныч…

— Держу!

— Не отпускай.

— Держу!

Его пальцы сжали ремень сильнее.

— Две секунды.

Позади Рыжего открылось небо.