Полная версия
— Это тоже вы?
— Что именно?
— Подпорка. Печь. Дверной проём.
— Дверной проём сам.
— А подпорка и печь?
Я молчал.
Он подошёл к опоре, внимательно посмотрел на клин, на угол, на балку.
— Грубо, — сказал он. — Но верно.
Вот теперь он меня удивил.
— Вы разбираетесь?
— Я веду записи по аварийным строениям в нижних кварталах уже семь лет. Если бы кто-то наверху их читал, половину домов здесь давно бы расселили.
— А если бы не читал?
— Тогда ничего бы не изменилось. Как видите, не изменилось.
В этой фразе не было сочувствия.
Но и презрения не было.
Просто усталый факт.
Писарь провёл пальцем по трещине у косяка.
— Как вы узнали, что притолока сдвинется?
— Скрипела.
— Я не слышал.
— Вы не слушали.
Он повернулся ко мне.
Очень медленно.
Светлые глаза стали ещё внимательнее.
— А вы слушали?
— Я с болтом в боку. Делать особо нечего.
Молчание.
Потом он сказал:
— Меня зовут Савелий Ратников.
Не знаю, зачем он это сказал.
Может, потому что решил стать человеком, а не только функцией.Может, потому что имя — это тоже крючок.Может, потому что хотел, чтобы я понимал, кто именно меня запомнил.
Плохая новость во всех вариантах.
— Макар Лютов, — сказал я. — Но вы уже записали.
— Записал.
Он вышел.
Стражник у двери остался.
Комната выдохнула.
Сенька первым нарушил тишину:
— Ну, могло быть хуже.
Лиска посмотрела на него.
— Тебя могли записать как навозного инженера?
— Звучит прибыльно.
Гвоздь сел на лавку. Доски под ним жалобно скрипнули.
— Он тебя не отпустит.
— Писарь?
— Да.
— Знаю.
Мишка подошёл ко мне.
— Тебя заберут?
— Не сегодня.
— Ты всё время так говоришь.
— Это удобно. Сегодня — понятный срок.
Арина смотрела на дверь.
— Макар, что происходит?
Я хотел ответить честно.
Что не знаю.
Что вчера я умер в другом мире.Что теперь у меня в голове штука, которая видит трещины в домах и в реальности.Что херцогские могут прийти за браконьером.Что писарь уже складывает из меня дело.Что Пахом через три дня захочет долг.Что болт надо вынуть через сутки, иначе я могу сгореть от жара.Что ваш сын, возможно, уже не совсем ваш сын, хотя я не знаю, делает ли это меня чудовищем или просто должником.
Вместо этого сказал:
— Пытаюсь разобраться, мам.
Она закрыла глаза.
— Ты всегда сначала делал, потом разбирался.
— Значит, буду менять порядок.
Лиска стояла у окна и смотрела, как стража ходит по двору.
— Они Тишку трясут.
— Давно пора, — сказал Сенька. — Он шкуры водой из канавы моет.
— Не об этом.
Она повернулась ко мне.
— Если Тишка скажет, что ты командовал…
— Он скажет.
— Если скажет, что без тебя бы не закрыли…
— И это скажет. Особенно если решит, что так он выглядит важнее.
Сенька поморщился.
— Тогда плохо.
— Да.
Гвоздь сжал кулак.
— Можно поговорить с Тишкой.
— Нельзя, — сказал я.
— Почему?
— Потому что если после вашего разговора он изменит показания, писарь это увидит. А если не изменит, получим ещё одну драку в деле.
Гвоздь подумал.
— Писарь хуже стражника.
— Я же говорил.
С улицы донёсся голос Савелия Ратникова. Спокойный, ровный. Он задавал вопросы. Люди отвечали перебивая друг друга, как всегда в Нижних. Потом он резко сказал что-то короткое, и все замолчали.
Умел.
Плохо.
Через некоторое время в дом заглянула Устинья. Она протиснулась мимо стражника с таким видом, будто тот был не представителем власти, а плохо поставленной табуреткой.
— Жив? — спросила она.
— Все сегодня начинают с этого.
— Потому что ответ неочевиден.
Она подошла, откинула край повязки и нахмурилась.
— Кровь пошла.
— Разлом был против постельного режима.
— Разломы часто невоспитанные.
Устинья работала быстро. Обработала, перетянула, заставила выпить ещё один горький отвар. Я не спорил. Когда человек удерживает тебя на этой стороне земли, лучше не критиковать вкус.
— Болт надо вынимать сегодня вечером или завтра утром, — сказала она. — Дальше жар сожрёт.
— Денег нет.
— Я заметила, что тут не дворец.
— Сколько возьмёт резчик?
— Если я позову старого Мелентия — серебрушку и половину. Может, серебрушку, если скажу, что ты уже почти труп и торговаться не можешь.
— Половина серебра есть?
Лиска молча высыпала на стол наши деньги. Медь, половинник, две монеты Трофима.
Устинья посмотрела.
— Не хватает.
— Насколько?
— Если Мелентий будет добрый — на треть серебра. Если трезвый — на половину. Если злой — на всё.
— А если нет?
— Тогда я сама попробую. Но если наконечник раскрылся внутри, я могу тебя добить.
— Ценю честность.
— Она дешевле похорон.
Снаружи снова послышались шаги. Стражник у двери выпрямился.
Писарь вернулся.
В руках у него была серая тряпка, в которую что-то завернули. Он положил её на стол и развернул.
Остатки твари.
Вернее, то, что от неё осталось: серый хрупкий панцирь, похожий на высохшую кожу, тонкие костяные пальцы и кусок пасти, раскрытой на четыре части. Мишка сразу отвернулся. Арина побледнела. Сенька, наоборот, наклонился ближе.
— Не трогай, — сказал я.
Писарь посмотрел на меня.
— Почему?
Я сам не знал.
Просто Контур неприятно дрогнул.
Не вся тварь.
Только остаток.
[Объект: остаток малого разломного падальщика]Активность: остаточная.Риск:кратковременное токсическое воздействие при контакте со слизистыми;привлечение других падальщиков при наличии открытого разломного следа.Рекомендация:изоляция.сжигание после высушивания.
Голова заболела.
— Может быть ядовитой, — сказал я. — И запах может тянуть других тварей, если след ещё живой.
Писарь медленно завернул остатки обратно.
— Интересно.
— Нет, — сказал я. — Опасно.
— Одно другому не мешает.
Вот это была фраза человека, из-за которого происходят лабораторные аварии.
— Откуда вы знаете?
— Предполагаю.
— На основании?
— Она падальщик. Реагировала на кровь, звук, тепло. Если тварь из разлома рассыпается не полностью, остатки могут сохранять связь со следом. Лучше сжечь.
Писарь смотрел на меня слишком долго.
— Вы говорите как гильдейский техник.
— Я говорю как человек, которого эта дрянь чуть не съела.
— Нет, Лютов. Большинство людей, которых чуть не съели, говорят проще.
— Мне больно. Я экономлю слова.
— Не похоже.
Устинья вмешалась:
— Господин писарь, если вы закончили пугать больного куском дохлой мерзости, может, дадите ему не сдохнуть до вечера?
Ратников посмотрел на неё.
— Вы лечите его?
— А вы записываете. Каждый мучает как умеет.
Сенька тихо сказал:
— Бабка Устинья сегодня прекрасна.
Лиска шикнула.
Писарь, кажется, всё-таки почти улыбнулся. Почти.
— Лютов должен явиться в управу для повторного опроса, когда сможет ходить.
— Он сейчас не сможет ходить даже до нужника без переговоров с предками, — сказала Устинья.
— Тогда через три дня.
— Через три дня он может быть мёртв.
— Тогда явка отменяется.
Мне определённо не нравился этот человек.
Писарь достал из папки небольшой лист, быстро написал несколько строк и положил на стол.
— Предписание. Макар Лютов обязан оставаться в Нижних Клиньях до повторного опроса. Самовольный уход из района будет рассматриваться как попытка скрыться.
— А если мне к лекарю? — спросил я.
— С уведомлением стражи.
— А если разлом?
Он посмотрел на меня.
— Особенно с уведомлением стражи.
Прекрасно.
Меня только что привязали к району бумажкой.
В старом мире это называлось административной мерой. Здесь, видимо, тоже умели делать жизнь неприятной без лишнего шума.
— Разлом, по предварительной оценке, будет записан как самопроизвольно закрывшийся вследствие действий жителей, — сказал писарь. — Ваше имя будет указано среди свидетелей.
Среди свидетелей.
Не среди виновников.
Пока.
— Благодарю, — сказал я.
— Не стоит. Это не оправдание. Это формулировка до выяснения.
— Разумеется.
Он убрал папку.
— И ещё.
Вот это “и ещё” мне сразу не понравилось.
— До прибытия гильдейского осмотрщика место разлома никто не трогает. Остатки тварей не продавать, не сушить, не молоть в порошок, не давать детям играть.
Сенька возмутился:
— Да кто бы…
Писарь посмотрел на него.
Сенька замолчал.
В Нижних, видимо, продавали и мололи всё, что не успевало убежать.
— Если кто-то нарушит, — продолжил Ратников, — отвечать будет дом, ближайший к месту разлома.
Я медленно повернул голову.
Ближайший дом.
Наш.
— То есть мы.
— Да.
— Удобно.
— Обычно власть такой и бывает.
Он сказал это без насмешки. Просто факт.
После этого Савелий Ратников вышел.
Стражники ушли следом, оставив после себя грязь на полу, предписание на столе и ощущение, что комната стала меньше.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Сенька выдохнул:
— Ну… тебя не забрали.
— Радость дня, — сказал я.
Лиска взяла лист со стола, посмотрела на буквы, нахмурилась.
— Что тут?
Мишка подошёл ближе.
— Я немного читаю.
Он начал медленно разбирать написанное. Арина слушала с закрытыми глазами. Гвоздь стоял у двери. Устинья собирала свои тряпки.
А я смотрел на потолочную балку.
Стабильность дома немного выросла. Стабильность моей жизни — сомнительно.
Теперь у нас было:
болт, который надо вынуть;долг Пахому;предписание писаря;след разлома у стены;слухи по кварталу;и, вероятно, херцогские ловчие, которые рано или поздно узнают, что браконьер не умер.
Список задач выглядел бодро.
Почти как план капитального ремонта объекта, который уже горит.
В дверь снова постучали.
На этот раз осторожно.
Все напряглись.
— Да что ж за день такой, — прошептала Лиска.
В проёме появился дед Яр, бывший каменщик. Тот самый, что спрашивал, кто сказал, где тянуть.
Он вошёл медленно, опираясь на палку, и посмотрел на меня.
— Лютов.
— Дед Яр.
Имя пришло из памяти Макара, но старик заметил паузу.
— Помнишь ещё.
— Кусками.
— После болта бывает.
Он подошёл к столу и положил на него маленькую серебряную монету.
Настоящую.
Комната застыла.
Лиска первой нашла голос:
— Это за что?
— За работу.
— Какую?
Дед Яр кивнул в сторону улицы.
— У вдовы Марфы навес над мастерской повело. Ещё один дождь — задавит ей внучку или разнесёт полстены. Я посмотрел — плохо. Но глаз уже не тот, нога не та. А этот, — он ткнул палкой в мою сторону, — видит.
— Он ранен, — сказала Арина.
— Потому и не пойдёт. Его принесут к окну или на лавку. Посмотрит. Скажет, куда ставить. Мы сделаем.
Я смотрел на монету.
Серебро.
Не всё, что нужно. Но уже жизнь.
— Почему вы верите, что я смогу? — спросил я.
Дед Яр усмехнулся.
— Не верю. Проверю. Если соврёшь — заберу монету обратно. Если прав окажешься — завтра пол-Клиньев придёт.
Лиска тихо сказала:
— Вот теперь точно плохо.
Да.
Потому что деньги были нужны.
А внимание — опасно.
Я посмотрел на серебрушку, потом на предписание писаря, потом на Мишку, который всё ещё держал край моего рукава.
В старой жизни я много раз видел объекты, где ремонт откладывали слишком долго.
В новой, похоже, объектом был весь мой мир.
Я взял монету.
— Ладно, — сказал я. — Посмотрим, что у вашей вдовы держится на честном слове.
Дед Яр кивнул.
— Всё, Лютов. В Нижних всё.
И впервые за это утро я не нашёл, что возразить.
Глава 6. Первая работа
Переносить раненого человека по Нижним Клиньям оказалось делом несложным.
Если, конечно, не спрашивать самого раненого.
Гвоздь подхватил меня под левую руку так, будто я был мешком с углём, который по какой-то причине ещё огрызался. Сенька шёл справа, придерживая доску, привязанную к болту, и всё время повторял, что если меня уронят, то виноват будет не он, а неровная улица, плохая погода и общее состояние мира.
Лиска шла впереди с ножом и лицом человека, которому очень хотелось ударить кого-нибудь просто для профилактики.
— Если уронишь меня, Гвоздь, я буду недоволен, — сказал я.
— Если уроню, тебе уже будет всё равно.
— Вот поэтому и предупреждаю заранее.
Сенька хмыкнул.
— Лютый стал вежливый. Мир точно треснул.
— Он и треснул, — сказала Лиска. — Ты проспал?
— Я спас Нижние навозной плотиной. У меня теперь право на комментарии.
— У тебя теперь запах на три дня.
— Истинный герой пахнет обстоятельствами.
Гвоздь молча переставил меня удобнее.
Боль в боку решила, что её мнения недостаточно учитывают, и вспыхнула так, что я на несколько секунд перестал слышать Сеньку. Это было почти приятно. Но потом слух вернулся.
В Нижних Клиньях уже знали.
Не всё, конечно. Здесь редко знали всё. Зато быстро знали достаточно, чтобы пересказать дальше с улучшениями.
Из дверей и окон на нас смотрели люди. Кто-то крестился. Кто-то шептался. Кто-то при виде меня сразу прятал взгляд — старый Макар явно успел оставить в памяти квартала не только благодарности. Пара мальчишек побежала следом, пока Лиска не повернулась и не сказала:
— Ещё шаг — и будете помогать Устинье мыть его повязки.
Мальчишки исчезли так быстро, что я оценил эффективность угрозы.
Улица, если это можно было назвать улицей, тянулась вдоль канавы. Дома стояли тесно, криво, с пристройками, подпорками, навесами и лестницами, которые нарушали все известные мне нормы безопасности и, вероятно, несколько неизвестных. Всё здесь было временным. Даже то, что стояло по тридцать лет.
Временное, если его не трогать, часто становится историческим.
А потом падает.
Контур зудел где-то за глазами. Не включался полностью, но реагировал на окружающее, как нервный мастер на цех, где каждый насос стучит не в такт. Я старался не смотреть слишком внимательно. Если начать анализировать весь квартал, меня можно будет сразу заносить обратно и класть рядом с Ариной.
Не всё.
Только работа.
Только навес вдовы Марфы.
Дед Яр шёл впереди. Палка стучала по грязным камням. Его хромая походка выглядела медленной, но почему-то мы всё равно едва успевали. Старик ни разу не оглянулся, будто был уверен: если уж я взял серебро, меня донесут.
Рабочий подход.
Мне нравился.
— Далеко ещё? — спросил Сенька.
— Два дома, — ответил дед Яр.
— Вы это уже три дома назад говорили.
— Значит, плохо считаешь.
— Я считаю прекрасно. Особенно чужие деньги.
— Поэтому и живёшь как крыса.
— Крысы умные.
— И коротко живут.
Сенька задумался.
— Убедительно, но обидно.
Мы свернули в узкий проход между двумя стенами, где пахло мокрой шерстью, старой золой и чем-то кислым. За проходом открылся маленький двор. Слева стоял низкий дом, справа — навес над мастерской, если эту конструкцию можно было так назвать.
Я сразу понял, почему дед Яр пришёл.
Навес не стоял.
Он договаривался с землёй об отсрочке.
Четыре стойки, две поперечные балки, крыша из старых досок и обломков черепицы. Левая передняя опора просела. Правая выглядела гнилой, но ещё держалась. Крыша перекосилась, и весь навес ушёл диагональю, словно его кто-то медленно выкручивал. Под ним стояли верстак, сундук с инструментами, связки каких-то деревянных заготовок и маленькая девочка лет семи, которая держала куклу без головы.
— Кира! — рявкнула женщина у двери. — Отойди оттуда!
Девочка отскочила.
Из дома вышла вдова Марфа.
Я узнал её по памяти Макара смутно. Он когда-то украл у неё моток проволоки. Потом вернул. Не из совести — Лиска заставила, потому что Марфа одна растила внучку и “у таких не берут, если ты не совсем падаль”.
Марфа была невысокая, крепкая, с тёмным платком на голове и руками, которые привыкли держать инструменты, тесто, ребёнка и жизнь одновременно. Она посмотрела на меня без всякого умиления.
— Его?
— Его, — сказал дед Яр.
— Он же еле живой.
— Глаза живые.
— Руки вороватые.
— Сегодня не руками работать будет.
Марфа подошла ближе, остановилась в двух шагах.
— Макар Лютов.
— Вдова Марфа.
— Помнишь хоть, как меня зовут?
— Кусками.
— Удобная болезнь.
— Не очень. Болит.
Она посмотрела на мой бок, на доску, на повязку, потом на Лиску.
— Он не помрёт у меня во дворе?
— Стараюсь не дать, — сказала Лиска. — Но он упрямый.
— Это я помню.
Марфа достала из кармана передника маленькую монету и зажала в кулаке.
— Я плачу не Лютову, — сказала она. — Я плачу глазам, которые сегодня закрыли разлом. Если глаза соврут — Лютову больше в мой двор лучше не заходить. Даже умирающим.
— Справедливо, — сказал я.
— Ещё бы ты спорил.
Гвоздь и Сенька посадили меня на низкую лавку у стены. Сели — громко сказано. Скорее аккуратно сложили, как повреждённую деталь, которую пока не решили выбрасывать. Бок пульсировал. Перед глазами плавали тёмные точки.
Лиска сразу присела рядом и проверила повязку.
— Крови больше.
— Это потому что я наслаждаюсь прогулкой.
— Ещё слово — и понесу обратно.
— Ты не донесёшь.
— Тогда брошу здесь.
— Мотивирует.
Дед Яр встал рядом с навесом и ткнул палкой в правую стойку.
— С виду вот эта хуже. Гнилая.
Марфа кивнула.
— Я её и хотела менять.
— А я сказал — не трогать, пока не посмотрим.
Старик повернулся ко мне.
Проверяет.
Хорошо.
Я посмотрел на навес.
Не весь двор.
Не дом.
Не людей.
Только навес.
Сначала контур пришёл мягко — линии по стойкам, нагрузка в балках, перекос крыши. Потом резче, глубже. Левая опора вспыхнула тусклым жёлтым. Поперечная балка — красным у стыка. Правая гнилая стойка, как ни странно, была почти ни при чём. Она выглядела хуже, чем работала. Бывает. Внешний вид часто врёт. Особенно у старых конструкций и людей.
[Фокусированный анализ]Объект: навес мастерской.Состояние: аварийное.Несущая устойчивость: 29%Критические зоны:левая передняя опора;поперечная балка;крепление крыши.Условие обрушения:дождь;боковой ветер;ударная нагрузка;попытка замены правой стойки без разгрузки.Рекомендация:разгрузить крышу;установить временную диагональную связь;заменить или усилить левую опору;правую стойку не трогать до стабилизации.
Голова кольнула, но терпимо.
Я выдохнул.
— Правая гнилая, но не главная.
Марфа нахмурилась.
— Она же труха.
— Снаружи. Она почти не несёт перекос. Если её сейчас выбить, крыша уйдёт на левую сторону и потащит поперечину. Вот левая — хуже. Не потому что гнилая. Потому что держит то, что не должна.
Дед Яр прищурился.
— Почему левая?
Я указал рукой, стараясь не двигать корпус.
— Крыша съехала туда. Поперечная балка давит на левый узел с перекосом. Правая стойка выглядит страшнее, но она уже почти разгружена. Если Марфа начнёт менять правую, вся нагрузка пойдёт через левую и стык лопнет.
Старик молчал.
Потом подошёл к левой стойке, постучал палкой у основания, посмотрел вверх, провёл пальцем по месту соединения балки.
— М-м.
Это было не согласие.
Но уже и не отрицание.
— А если дождь? — спросил он.
— Рухнет не сразу. Сначала поведёт крышу, потом лопнет стык. Если в это время под навесом будет ребёнок — не успеет выбежать.
Марфа резко обернулась к внучке.
— Кира, в дом.
— Баб…
— В дом.
Девочка ушла, прижимая безголовую куклу к груди.
Марфа посмотрела на меня уже иначе. Не тепло. Тепла от неё вообще ждать было рано. Но внимательнее.
— Что делать?
Вот это был главный вопрос дня.
И второй человек за два дня задал его мне, не требуя сначала доказать, что я не мерзавец.
Я посмотрел на навес ещё раз.
— Сначала убрать тяжёлое с крыши. Вон ту черепицу и мокрые доски. Не всю крышу — только левый край. Потом поставить диагональную связь от задней правой стойки к передней левой. Потом под левую опору клин и короткую подставку. Не поднимать резко. Только принять часть нагрузки. После этого можно будет думать о нормальной замене.
Сенька почесал затылок.
— Можно на человеческом?
Дед Яр хмыкнул.
— С крыши снять хлам. Доску наискось поставить. Левую стойку подпереть. Правую не трогать, пока не скажут.
— Вот, — сказал я. — На человеческом.
Марфа перевела взгляд с меня на деда Яра.
— Он прав?
Старик не спешил.
Мне это понравилось. Быстро соглашаются либо дураки, либо те, кому всё равно.
— Похоже, прав, — сказал он наконец. — По крайней мере, не гадает. Видит нагрузку.
Вот теперь двор изменился.
Не сильно. Просто люди, которые уже начали подтягиваться к воротам, перестали шептаться и стали слушать.
Плохой знак.
И хороший.
— Работать будем? — спросил Гвоздь.
— Будем, — сказал дед Яр. — Ты, здоровый, держишь балку. Рыжий — на крышу, но аккуратно. Лиска — смотри, чтоб никто под навес не лез. Клим где?
— У разломного следа остался, — ответила Лиска. — Стража его допрашивает, как будто он тварей сам родил.
— Ладно. Обойдёмся.
— Я тоже помогу, — сказал Сенька и тут же добавил: — Но если упаду с крыши, виноват будет Лютый.
— Если упадёшь, я скажу, что предупреждал, — ответил я.
— Ты не предупреждал.
— Считай, сейчас предупредил.
Ремонт начался.
Вернее, то, что в Нижних Клиньях называли ремонтом: несколько людей, мало инструментов, сомнительные материалы и сильное желание не быть раздавленными.
Сенька залез на крышу с ловкостью крысы, которую он, видимо, считал комплиментом. Снял первую мокрую доску, передал вниз. Гвоздь держал стойку. Дед Яр командовал руками, я — нагрузкой. Марфа сама принесла верёвку и старую, но крепкую доску для диагонали. Лиска гоняла от ворот любопытных.
— Не лезь! — рявкнула она на какого-то мальчишку. — Хочешь узнать, как выглядит балка изнутри?
— А ты знаешь?
— Если не отойдёшь, узнаешь первым.
Мальчишка отступил.
Я следил за навесом.
Каждое снятие доски меняло картину. Нагрузка уходила рывками. Иногда хорошо. Иногда опасно. Пришлось останавливать Сеньку три раза.
— Не эту.
— Почему?
— Она держит соседнюю.
— Доска держит доску?
— Добро пожаловать в строительство бедных районов.
— А эту?
— Эту можно.
— Ты уверен?
— Нет. Поэтому медленно.
Он послушался.
Доска ушла. Навес скрипнул, но остался.
[Нагрузка кровли снижена]Несущая устойчивость:29% → 34%Риск мгновенного обрушения: снижен.
Мало.
Но начало.
Когда ставили диагональную связь, Гвоздь наконец проявил себя. Он не просто был сильным. Он чувствовал вес. Не умел объяснять, но понимал телом, когда доска принимает нагрузку, а когда просто стоит для красоты.
— Ниже, — сказал я.
Гвоздь сдвинул.
— Ещё.
Он сдвинул на палец.
— Стоп.
— Тут?
— Тут.
Дед Яр посмотрел, прищурился, потом кивнул.
— Тут.
Гвоздь забил первый гвоздь.
Потом второй.
Старый гвоздь погнулся. Сенька сверху засмеялся. Гвоздь поднял на него взгляд.
Сенька перестал.
Второй гвоздь вошёл нормально.
[Диагональная связь установлена]Эффективность: 62%Несущая устойчивость:34% → 46%
Я почувствовал странное удовлетворение.
Не радость. Не гордость.
То самое тихое ощущение, когда на объекте после долгого шума наконец стрелка прибора уходит из красной зоны. Ещё не хорошо. Но уже можно дышать.
— Левую опору, — сказал я.
Марфа принесла короткий брус. Дед Яр ругнулся, сказал, что брус кривой. Я посмотрел через Контур.
Кривой, но плотный.
— Подойдёт.
— Кривой, — повторил дед.
— Зато целый. Поставить выпуклостью наружу. Так лучше примет боковую.
Старик посмотрел на меня.
— Ты где этому учился, Лютов?
Опять.
— Долго объяснять.
— Я старый. Мне некуда спешить.
— Мне есть. Болт.
Он хмыкнул.
— Допустим.
Брус поставили. Клин подбили снизу. На этот раз я сам попросил остановиться после второго удара.
— Ещё можно, — сказал Гвоздь.
— Можно. Но не надо.
— Почему?
— Перенапряжём стык. Сейчас он держит. Если хотим лучше — надо разгружать сверху и менять балку, а не забивать клин до победы.
