Мэй Раддмил. Часть 3.

Но в тот миг, когда магия Мэй и Ями через зеркало коснулась его израненной души, мужчина в отражении вдруг замер. Он поднял голову, словно почувствовал их невидимое присутствие. Рыдания прекратились, его дыхание выровнялось, а лицо, застывшее в гримасе боли, разгладилось. Ему мгновенно стало легче — незримая связь с домом и любимыми людьми подействовала как самое сильное лекарство, утихомирив бурю в его голове.

Тем временем Мартин вернулся в свой дом, но порог родного очага не принес ему покоя. Внутри стоял невообразимый шум и крики. Родители в полном отчаянии носились по комнатам. Его мать рыдала, прижимая к себе маленького Уильяма, а отец лихорадочно листал телефонный справочник в поисках врачей. Семилетний мальчик сидел на стуле, бледный как полотно. Он открывал рот, пытался что-то сказать, но из его горла не вылетало ни звука. Малыш полностью лишился дара речи. Но Мартин стоял в дверях, незаметно сжимая в кармане украденное гранатовое ожерелье Валерии. Глядя на суету родителей и на перепуганного брата, он не почувствовал ни капли жалости. Напротив, в его изумрудных глазах сверкнуло мрачное удовлетворение.

- Что случилось? — притворно-обеспокоенным голосом спросил он, проходя в гостиную.

- Он замолчал, Мартин! Наш мальчик просто перестал говорить! — всхлипнула мать.

Школьник подошел к брату и положил руку ему на голову. Уильям вздрогнул и забился в угол кресла, инстинктивно чувствуя холод, исходящий от старшего брата. Перстень из мха на руке Мартина под покровом рукава слабо пульсировал, впитывая энергию страха, царившего в доме. Теперь, имея при себе гранаты Валерии, Мартин чувствовал, что его сила растет с каждой минутой, и эта власть над чужими жизнями пьянила его сильнее любого вина.

Мэй не могла отвести взгляда от туманной поверхности зеркала. Но вдруг образ плачущего Варфоломея начал таять, сменяясь резкими, болезненно-зелеными вспышками. Картинка внезапно переменилась, и в серебряной раме возникла комната Мартина. Мэй вскрикнула, увидев, как новенький с жадностью разглядывает украденное гранатовое ожерелье. Оно полыхало в его руках, словно живой уголь. Теперь сомнений не осталось: Герард был прав, а её слепое доверие к Мартину обернулось бедой для подруги. Но следом зеркало показало нечто более жуткое: Мартин, склонившийся над колыбелью своего маленького брата, и то, как магия земли, словно тяжелый свинец, сковывает голос ребенка.

Мэй широко распахнула глаза, её дыхание перехватило от ужаса перед этой тихой, домашней жестокостью. Ями рядом с ней тоже вздрогнул, его лицо побелело. Но туман в зеркале закружился вновь, становясь нежно-серебристым. Из этой дымки проступили два бесконечно родных силуэта.

— Доченька... — нежный, едва слышный голос мамы коснулся слуха Мэй, словно теплый ветер, и она выглядела спокойной и светлой, - не кори его. Варфоломей не виноват в нашей смерти. Наша гибель была естественной, хоть и трагичной... Мы не выдержали того спиритического сеанса, наши сердца просто остановились. Варфоломей ни в чем не виноват.

— Мама! — воскликнула девочка, и слезы облегчения хлынули из её глаз, - я так счастлива это знать! Я уже сама в этом разобралась, спросив у Рима!

Силуэты родителей растаяли, и зеркало снова стало обычным мутным стеклом. Дети, тяжело дыша, отложили его и вышли в гостиную. Тяжесть, которая месяцами давила на плечи Мэй, наконец-то исчезла. Варфоломей был чист перед ними. Но на смену одной проблеме пришла другая.

— Теперь всё понятно, — Мэй сурово прищурилась, её разноцветные глаза блеснули решимостью, - этот Мартин оказался гораздо опаснее, чем я думала. Ожерелье — мой подарок Валерии, и это я, по своей глупости, привела его в наш круг. Я не успокоюсь, пока не верну эту вещь Валери и не заставлю его ответить за свои поступки.

Ями сделал шаг вперед, в его взгляде больше не было детского испуга — только твердое желание помочь.

- Доверься мне, Мэй, — умоляюще произнес он, заглядывая сестре в лицо, - я же сам верну это ожерелье. Я не маленький, я справлюсь.

— На тебя можно положиться, братик? — Мэй с сомнением покачала говолой, - ты ведь даже не знаешь, где он живет, и город сейчас занесен снегом.

- Я найду его по следу, — вмешалась Хлоя, её голос прозвучал уверенно и дико, - а мой нюх не обмануть. Я проведу Ями к самому порогу этого воришки. Мы заберем то, что принадлежит нашей семье.

Мэй посмотрела на решительного брата и на преданную Хлою. Она поняла, что Ями нужно это — совершить мужской поступок, чтобы защитить честь семьи и подруги.

— Хорошо, братик, — она ласково погладила его по кудрявой голове. — Иди. Но будь осторожен. Мартин коварен.

Ями радостно закивал, его глаза загорелись азартом. Он чувствовал, что сегодня он — настоящий рыцарь.

***

Рождественский Сочельник начался с пронзительного холода. Небо было затянуто серой пеленой, из которой лениво опускались крупные хлопья снега. Пока Мэй спала беспокойным сном, Ями уже был на ногах. Хлоя, чьё звериное чутье обострилось в морозном воздухе, ждала его у порога. Одним плавным движением девушка обернулась в изящную, огненно-рыжую лисицу. Ями, сжав кулаки от решимости, взобрался к ней на спину, вцепившись в густой мех. Хлоя стрелой понеслась по заснеженным улицам города, ведомая едва уловимым запахом сырой земли и гранатов, который исходил от Мартина.

Она остановилась у старого, перекошенного деревянного дома на окраине. Стены его почернели от времени, а из щелей несло бедностью и запустением. Лисица тихо тенью скользнула в кусты, а Ями, поправив куртку, смело постучал в дверь. Мартин открыл не сразу. Он выглядел помятым, в его изумрудных глазах читалась настороженность.

- Это ты, брат Мэй? — хрипловато спросил он, - не помню, как тебя там... Заходи, раз пришел.

Внутри дом встретил Ями грязью и тяжелым, застоявшимся запахом немытой посуды и пыли. Всего три тесные комнаты, где роскошь Статимэда казалась далеким, несбыточным сном. Едва дверь в комнату Мартина закрылась, Ями, не желая больше притворяться, выпалил:

- Это ты своровал украшение Валерии! Я всё знаю. Я пришел за ним, отдай его немедленно!

Мартин прислонился к косяку и медленно, вызывающе усмехнулся.

- Это не я... — начал он по привычке, но потом пожал плечами, - ладно, признаю, оно мне понравилось. Но ты правда думал, что я просто так его отдам? Я-то надеялся, ты пришел за чем-то более интересным.

- Хватит! — командно выкрикнул Ями, и в его голосе на миг прорезались властные нотки Раддмилов, - довольно разговоров. Отдай то, что принадлежит Валери!

- Давай выйдем на улицу, — спокойно предложил Мартин, - здесь стены давят. Поговорим по-мужски.

Они вышли на заснеженные, пустынные улочки. Мартин остановился, достал папиросу и, щелкнув спичкой, глубоко затянулся. Сизый дым смешался с морозным паром.

- Да, это я украл ожерелье, — признался он, глядя на Ями сквозь прищур, - оно усилило меня. Но послушай, дружище... Я ведь вижу тебя насквозь. Я знаю, что у тебя на душе. Тебе тошно. Твоя сестра тебя не замечает — она одержима своим гробовщиком, его болячками и его тайнами. А ты для неё лишь тень. И друзей у тебя нет. Ты всегда «брат Мэй», приложение к её величию. Те ребята, с которыми ты сдружился... они ведь предали тебя, едва появилась возможность. А твоя Роуз?

Мартин ядовито усмехнулся.

— Она предпочла Юлиана. Она вытерла об тебя ноги. Как ты с этим справляешься, Ями? Как ты терпишь эту пустоту?

Мальчик замер. Слова старшеклассника, словно острые ледяные иглы, вонзались в самые старые раны. Вся та обида, которую он копил неделями, весь тот холод одиночества, который он чувствовал в пустых коридорах школы, вдруг поднялись к горлу горьким комом.

— Мне... мне тяжело, — тихо прошептал он, и его плечи поникли.

— Но ты ведь смог постоять за себя тогда с Демпси! — Мартин подошел ближе, его голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — В тебе есть сила, Ями. Но ты тратишь её на то, чтобы быть «хорошим». Зачем? Отомсти за себя, как это сделал я. Роуз должна пожалеть о том дне, когда отвернулась от тебя. И твои бывшие друзья должны почувствовать ту же боль. В этот великий праздник... давай покажем им, кто здесь на самом деле главный.

В душе Ями что-то с тихим хрустом надломилось. Свет рождественских огней в окнах соседних домов показался ему издевательством.

— Ты прав, — внезапно произнес он, и его взгляд стал холодным и неподвижным, как замерзшее озеро. — Они должны пожалеть.

— Вот это слова мужчины, — Мартин одобрительно похлопал его по плечу. — Пойдем в лес. У меня есть книги, которые помогут нам направить твой гнев.

Они ушли в глухую чащу, где деревья стояли, словно черные скелеты. Там, под сенью старой ели, они раскрыли гримуары. Мартин шептал слова, а Ями, ведомый темной обидой, громко произнес заклинание проклятия. «Пусть Роуз лишится своей красоты, пусть зеркало станет её врагом. А те, кто звал себя моими друзьями... пусть дыхание жизни покинет их в эту ночь».

Воздух в лесу запульсировал черным пламенем. Ями почувствовал странную, опьяняющую мощь. Он больше не был «маленьким братом». Теперь он был тем, кто вершит судьбы. Но в тени деревьев за ними наблюдала пара напуганных зеленовато-ореховых глаз Хлои. Она видела всё, и её сердце разрывалось от ужаса — маленький ангел Ями в одно мгновение превратился в падшего демона. Вдруг, Ями увидел, что лисичка следила за ними, но Мартин одним магическим ударом сбил ее с ног, она жалобно заскулила. Он ее ранил, и она, прихрамывая, скрылась в лесу.

- Ей больно, - грустно пропищал мальчик.

- А как тебе было больно, - Мартин заглянул ему в глаза.

Тем временем, в доме Роуз внезапно погасли свечи, и она потеряла сознание, а лицо покрылось страшными шрамами. Она начала кричать, родители вызвали ей скорую помощь. Те, его бывшие друзья ехали в машине, и внезапно в них врезались. Произошла авария, они умерли на месте.

***

В гостиной поместья Клотильды пахло воском и старой пылью. Мэй сидела в глубоком кресле, прижимая к себе плюшевого мишку с разными глазами — прощальный подарок Варфоломея. Этот медвежонок был её единственной связью с «принцем», который сейчас томился в белых стенах клиники. Она ждала брата, и с каждой минутой её сердце наполнялось дурным предчувствием.

Когда входная дверь со скрипом отворилась, Мэй резко вскочила. На пороге стоял Ями. Но это был не тот ласковый мальчик, который уходил утром. Его одежда была припорошена снегом, лицо казалось застывшей маской, а в глазах, обычно таких добрых, застыл холодный, колючий блеск.

- Ями! — встревоженно воскликнула Мэй, делая шаг навстречу. — На тебе лица нет! Где ты был? Где Хлоя? И... где ожерелье?

Брат медленно снял куртку, не глядя на сестру. Его движения были властными, лишенными детской суетливости.

- Пусть ожерелье останется у него! — отчеканил он, и его голос прозвучал непривычно низко, - так надо, Мэй. Забудь о нём.

Девочка замерла, не веря своим ушам. Её ведьминское чутьё буквально закричало об опасности: от брата пахло не только морозом, но и едкой, свежей магией проклятий.

- Что за чушь?! — вспылила она, и её разноцветные глаза гневно сверкнули, - ты пошёл туда, чтобы восстановить справедливость! Ты обещал вернуть подарок Валерии! Как это понимать, Ями? Мартин — вор!

- Так будет лучше для всех, — сухо отрезал мальчик, поворачиваясь к ней, а его лицо исказилось в недоброй ухмылке, - с теми, кто вмешивается в чужие дела, Мэй, всегда случается что-то плохое. Пора бы тебе это усвоить.

- Нет! — Мэй замахала руками, словно крыльями, и её длинные чёрные волосы растрепались. — Это он лезет к нам! Он украл вещь моей подруги! Ты должен был забрать её, а не защищать этого дурака!

— Замолчи! — Ями внезапно шагнул к ней, и его лицо стало по-настоящему злым, - не смей на меня кричать. Я больше не твоя тень, Мэй. И если ты не хочешь закончить так же, как те, кто меня обижал... лучше не лезь.

Он развернулся и, тяжело ступая, поднялся на второй этаж, оставив сестру одну в пустой гостиной. Юная ведьма опустилась обратно в кресло, чувствуя, как внутри всё леденеет. Она посмотрела на мишку в своих руках. Теперь она была по-настоящему одинока. Варфоломей — в лечебнице, Хлоя исчезла вновь, а её единственный брат... её маленький Ями только что стал чудовищем.

В этот момент за окном, в тишине морозного города, раздался вой сирен. Одна, вторая, третья... Кареты скорой помощи и полиции неслись по улицам. Мэй подошла к окну и увидела вдали отблески синих огней.

Она ещё не знала, что в эти минуты Роуз в ужасе смотрит в зеркало на свои шрамы, а родители её бывших друзей рыдают над искореженным металлом машины на шоссе. Но тёмная энергия, сотворенная Ями и Мартином в лесу, уже накрыла город плотным саваном.

— Ох, Варфоломей... — прошептала Мэй, прижимаясь лбом к холодному стеклу, - как же ты мне нужен сейчас. Ты бы знал, что делать с этой тьмой...

***

В Рождественский вечер в гостиной поместья Клотильды было тихо. Мэй сидела у камина, заворожённо глядя на догорающие поленья. В угасающем багряном пламени ей вдруг почудился лик Варфоломея. Его губы беззвучно шевелились, пытаясь предупредить девочку о чём-то важном: он указывал на Ями, а затем его черты исказились в гримасе боли, когда рядом возникла тень Мартина. Но Мэй, одурманенная собственным горем и радостью от видения матери, пока не понимала этого предостережения. Она лишь видела, что Ями изменился, но списывала это на тяжёлое время.

Внезапно входная дверь отворилась, впуская в дом облако морозного пара и колючего снега. На пороге стоял гробовщик. Мэй и Ями замерли. Их опекун выглядел иначе. Его прекрасные иссиня-чёрные волосы были полностью сбриты — в клинике не щадили ничьей красоты. Обнажённая голова делала его черты лица более резкими, почти скульптурными. Высеченный крест-печать на лбу почти затянулся, превратившись в бледный, едва заметный шрам, но в самом взгляде мужчины что-то безвозвратно надломилось. Его глаза теперь сияли не мертвенно-белым, а мягким, глубоким небесным цветом, но этот свет был холодным, как звёзды в январе. Несмотря на болезненную худобу и отсутствие волос, он оставался пугающе красив — как ледяная статуя.

- С Рождеством Христовым! — негромко произнёс он, проходя в гостиную и снимая цилиндр, - меня выписали из больницы, мои дорогие.

- Варфоломей! — Ями первым сорвался с места и подбежал к нему, - я так рад, что ты вернулся!

Мужчина медленно опустил руку на плечо мальчика. Его пальцы были неподвижны. Он внимательно, пронзительно взглянул в глаза Ями, и его брови едва заметно дрогнули. Как некромант, он мгновенно ощутил исходящую от ребёнка тяжёлую, липкую негативную энергетику и шлейф свежих, смертоносных проклятий. Но Варфоломей промолчал, лишь сильнее сжав плечо мальчика.

Мэй подошла следом, чувствуя, как внутри всё переворачивается от вины.

— Прости меня, — промолвила она, глядя в его небесные глаза, - мне очень стыдно, что я не верила тебе. Теперь я знаю правду... Мы тоже приготовили тебе подарки.

Она протянула ему изящный, дорогой зонтик с костяной ручкой и красивый кожаный ремень с серебряной пряжкой. Ями вручил ему записную книжку в переплёте из телячьей кожи и чернильную ручку. Варфоломей принял дары. Его лицо оставалось неподвижным, словно застывшая маска.

- Благодарю, — сухо ответил он.

Его голос больше не вибрировал, как кларнет, он стал ровным и бесцветным. Не глядя на детей, он медленно, тяжело опираясь на трость, направился в ванную комнату.

Мэй осталась стоять посреди гостиной, прижимая ладони к груди. Она чувствовала исходящий от него холод — не тот привычный мороз некромантии, а душевную мерзлоту. Варфоломей стал невероятно ледяным, отстранённым, словно та часть его души, которая умела нежно щёлкать по носу и смеяться, навсегда осталась в стенах психиатрической лечебницы. Ями, чувствуя, как внутри него растёт холодная, расчётливая решимость, бесшумно прокрался в комнату опекуна. Он должен был спрятать зеркало, пока он не вернулся из ванной.

Ящик комода был приоткрыт. Внутри серебристым светом пульсировало старинное зеркало. Ями протянул руки и забрал его.

Варфоломей вышел из ванной. Его бледное лицо было свежим после воды, но глаза оставались холодными, небесного цвета. Он вернулся в свою комнату и сразу же достал из-под кровати новый блокнот, который подарил ему Ями. Он начал записывать имена — имена тех, кого он чувствовал в проклятии, что теперь жило в его «брате». Его пальцы, привыкшие к некромантии, скользили по бумаге. Он чувствовал Мартина. Он понимал, что тот сделал с Ями.

Мужчина закрыл блокнот, и тут его взгляд упал на комод. Ящик был приоткрыт. Зеркала не было. Он вышел из комнаты и, тяжело опираясь на трость, направился в гостиную, где сидели Мэй и Ями. Его взгляд был холоден и пронзителен.

- Дорогие мои, — ровно произнёс он, остановившись в дверном проёме, - у меня пропала ценная вещь. Моё зеркало. Вы не знаете, где оно?

Ями вздрогнул. Он мгновенно указал пальцем на сестру.

- Да, — выпалил он, его голос был непривычно резким, - мы с ней пытались помочь тебе, Варфоломей. Мы смотрели в зеркало, чтобы понять, что с тобой. И у нас это получилось. Потом Мэй с ним что-то делала.

Мэй вскочила с кресла, её разноцветные глаза пылали от возмущения.

- Да! Я смотрела в него! Но я точно не убирала его, Варфоломей!

- Откуда я знаю? — трусливо сжался мальчик, его лицо исказилось.

Он посмотрел на Варфоломея с подобострастием, пытаясь выслужиться.

— Она всегда что-то злоумышляет плохое против тебя, Варфоломей. Она тебя ненавидит.

- Достаточно! — голос Варфоломея стал острым, как бритва, и он мгновенно перебил Ями, его небесные глаза сузились. — Хорошо. Если в вас взыграет совесть, то верните его мне. Спокойной ночи.

Он развернулся и, тяжело хромая, ушел. А Мэй растерянно взглянула на брата. Её сердце сжималось от боли и недоверия.

— Ями, — тихо, со слезами на глазах, потянула она, — что с тобой происходит? Почему ты так говоришь?

— Я сказал правду! — вскричал он, его голос был полон ярости. — В чём я не прав, Мэй? Ты ведь ненавидишь его! Ты хотела его уничтожить!

— Я ничего не злоумышляю против Варфоломея! — ответила она, и слёзы хлынули по её щекам. — Я просто хочу разобраться! А ты... ты стал таким вредным!

Она развернулась и, не дожидаясь ответа, убежала в свою комнату. Чернобог, почувствовав её отчаяние, тревожно начал ползать по её шее, пытаясь успокоить хозяйку. Мэй прижимала ладонь к змее, а в её мыслях, как набатный колокол, билась одна-единственная мысль: где сейчас Хлоя? Лисица — единственная, кто мог бы ей помочь. И огромный Бегемот, её верный кот, тихо мурчал ей в ноги, чувствуя её боль.

***

Поздним вечером в поместье Клотильды царила звенящая тишина. Мэй, не в силах вынести боль одиночества и гнетущую пустоту, осторожно спустилась по лестнице. Она остановилась у двери Варфоломея. Сделав глубокий вдох, она аккуратно, почти благоговейно постучалась.

Дверь быстро отворилась. Варфоломей стоял в одной белой сорочке. Его побритая голова казалась беззащитной, а бледное лицо было измождённым. Руки заметно тряслись. Он выглядел невероятно хрупким и призрачным, словно вот-вот растворится в воздухе, напоминая ведьме доброго призрака из сказки с слезящимися простуженными глазами, с неестественными яркими пятнами под нижними веками, с избитыми коленями и костяшками белых пальцев.

Мэй, не раздумывая, нырнула к нему, обнимая его за пояс.

- Тебе не спится? — тихо спросил он, его голос был слабым, безжизненным.

Они вместе зашли в его комнату. Мэй села вплотную рядом с ним на край кровати и взяла его холодную, дрожащую руку в свои. В этот момент гробовщик замер, его глаза расширились от растерянности — он не ожидал такого проявления нежности.

- Ох... — тяжело сглотнул он, пытаясь отвести взгляд.

- Я люблю тебя, — тихо, но с абсолютной искренностью призналась Мэй, глядя ему в глаза, - давай будем вместе. Давай поженимся.

Он мгновенно резко отдёрнул руку. Его тело напряглось, а голос-кларнет прозвучал слабо, почти хрипло, но с ледяной, непоколебимой твердостью:

- Нет, Мэй. Я никому не принадлежу. Ты жестоко предала меня. Сначала тогда, когда вы меня убили, я простил тебя, дорогая. Потом повторно, с гибелью родителей, ты мне не поверила. Я один пережил смерть моей мамы, и ни одна живая душа не поддержала меня. В моём сердце больше нет для тебя места.

— Это... это слишком жестоко, — прошептала Мэй, и слёзы хлынули из её глаз. Она прижалась к нему, пытаясь растопить лёд в его душе.

Гробовщик обнял её в ответ. Его руки были ледяными, но в них чувствовалась нежность, смешанная с глубокой печалью.

- Давай повременим, — его голос слегка смягчился. — Не плачь, моя дорогая. Всё будет хорошо.

Мэй почувствовала, как эти слова вселили в неё радость и уверенность. Он не до конца разлюбил её. У него были тёмно-русые, выгоревшие брови, почти светлые реснички, слабый голос, но запах... тот самый родной запах лаванды, хвои и прохлады. В его ледяном сердце ещё теплилась искорка надежды.

В то же время, в заснеженных глубинах Проклятого леса, раненая Хлоя-лисица пригрелась в старой, заброшенной пещере. Её рыжая шкура была измазана кровью, а лапа болела после удара Мартина. Она скулила, прижимаясь к холодному камню.

Вдруг в пещеру скользнула тень. Хлоя испуганно вскинула голову, её глаза яростно вспыхнули. Это был лис — огромный, с золотистой шерстью и мудрым, внимательным взглядом. Он осторожно подошёл к ней. Хлоя зарычала, готовясь к бою, но лис лишь тихо заскулил, предлагая помощь.

Он начал вылизывать её раны, а затем принёс ей свежую дичь. Недоверчивость Хлои постепенно растаяла. Они подружились. Он был таким же одиноким оборотнем, как и она, скрывающимся от мира людей.

На мгновение, почувствовав взаимное доверие, они одновременно превратились в людей. Его звали Николас. У него были прямые светло-русые волосы до плеч, большие, глубокие синие глаза, и ему было тридцать пять лет. Он рассказал ей о своей одинокой жизни, о том, как он годами скрывался, мечтая найти родственную душу.

— Как долго я тебя ждала... — прошептала Хлоя, глядя в его синие глаза.

Они поцеловались, и в этот поцелуй они вложили всю свою тоску, всю надежду и всю боль одиночества. В холодном январском лесу, среди теней и снега, две заблудшие души наконец-то обрели друг друга.

Глава 4. Падение Ями.

Новогодние праздники закончились. Мэй с Ями начали собираться в школу. Они поспешно позавтракали. Варфоломей у входа задержал мальчика.

- Ями, - он положил руку ему на плечо, - не дай тьме победить тебя, но добро дарует любовь внутри и снаружи.

Он замер, призадумавшись.

Дети поехали в карете в замок. Мэй взглянула на брата.

- Ями, - она взяла его за руку, - я же вижу, тебя что-то терзает. Расскажи мне.

- Отстань, - мальчик одернул руку, - я устал из-за твоего эгоизма и гордости. Ты меня не слушаешь, постоянно защищаешь, а я ведь другой. Я могу за себя постоять. Я устал быть твоей тенью, и быть добреньким. У меня темная магия. Я наслал на Роуз проклятия за то, что она предпочла другого, и я проклял тех мальчишек.

- Как?! - у сестры распахнулись глаза, - это после разговора с Мартином?

- Ты его не вини, - произнес он, - это давно было внутри меня, но он помог этому выбраться.

Мэй сидела в карете, чувствуя, как холодный воздух проникает сквозь щели экипажа прямо ей в душу. Ями, сидевший напротив, казался ей чужим. В его глазах, когда он признался в проклятии Роуз и смерти мальчишек, не было ни страха, ни слёз. Только тёмная, густая решимость, которая пугала Мэй гораздо сильнее, чем любые угрозы Варфоломея.