Мэй Раддмил. Часть 3.

Мэй Раддмил. Часть 3.

Глава 1. Тень боли.

Субботнее утро началось с тихой, почти семейной работы. Мэй и Ями молча помогали Варфоломею заметать осколки разлетевшегося стекла, убирать обломки мебели и оттирать застывшую кровь в холле. Михаэль выносил тяжелые мешки, а гробовщик, тяжело опираясь на трость, хмуро следил за порядком. Между ним и Мэй не было произнесено ни единого слова, но в этой совместной работе чувствовалось хрупкое единение.

Однако, ночью покой покинул девочку. Ей приснился странный, пугающе реалистичный сон. Она стояла посреди заснеженной, безмолвной площади заброшенного города. С неба медленно падал пушистый снег. Вдруг с высоты шпилей к ней спустился огромный, нахохлившийся чёрный ворон. Его перья отливали тем самым иссиня-чёрным, благородным цветом, что и новые волосы Варфоломея. Ворон отважно и нежно укрыл её своим большим, тёплым крылом, защищая от ледяного ветра, а затем... коснулся её губ в глубоком, почти человеческом поцелуе. В следующую секунду они вместе взмыли ввысь, летя над спящим, укрытым снегом городом, свободные от всех проклятий.

Мэй резко проснулась. На часах было раннее утро воскресенья. На её бледных щеках блестели горячие слёзы. Сон оставил в её душе щемящее, сладкое и одновременно мучительное послевкусие.

Она встала, набросила на плечи чёрную вельветовую шаль и спустилась на первый этаж. Варфоломей сидел в гостиной у камина, задумчиво играя, переборами на гитаре. Мэй подошла к нему, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе и пряча руки в карманы платья.

— Варфоломей, — тихо, но холодно произнесла она.

Гробовщик отложил инструмент и медленно повернул к ней своё бледное лицо. Его ясные, почти белые глаза вопросительно уставились на неё.

— Как бы там ни было, — твёрдо продолжила Мэй, вонзая невидимые иглы в собственное сердце, — я думаю, мы сохраним нормальные, опекунские отношения. Ради Ями. Но парой мы не станем с тобой никогда. Это моё окончательное решение. Пожалуйста, соблюдай мои личные границы.

Варфоломей замер. На его лице отразилось глубокое, сокрушительное потрясение. Прямая чёрная чёлка качнулась, приоткрывая край багряного креста. Он заглянул прямо в её разноцветные глаза, и в его голосе-кларнете зазвучала глухая, раненая обида:

— Это... это из-за твоих родителей, Мэй? — тихо спросил он, - но ведь ты не можешь мне не верить! Я клянусь тебе, я не травил их! Рим солгал!

— Перестань, — ледяным тоном отсекла Мэй, не давая ему продолжить этот ранящий спор, и поспешно ушла в свою комнату.

Так и начали течь холодные, морозные зимние дни в предвкушении Нового года и Рождества Христова.

Мэй всегда искренне ненавидела эти праздники. Её любимым временем года был мрачный, таинственный Хэллоуин с его тенями и спиритизмом. А Новый год сейчас приносил ей лишь невыносимое смятение, острую душевную боль и звенящее одиночество. Ведь в глубине своей ведьминской души, вопреки здравому смыслу и страшным обвинениям Рима, она отчаянно, безумно мечтала быть рядом со своим принцем — Варфоломеем. Но её гордость и страх не позволяли ей сделать шаг навстречу.

В замке Статимэд жизнь наконец-то вошла в мирное русло. Без интриг Дилана и Чарльза в школе воцарился покой. Но для Мэй этот покой стал пыткой. Валерия теперь всё своё свободное время уделяла Герарду. Рыжеволосый юноша, хоть и лишился магии, благодаря Варфоломею был полностью здоров, и его сердце больше не принадлежало Мэй. Они с Валерией стали счастливой, влюблённой парой. Они вместе гуляли по заснеженному школьному саду, смеялись и держались за руки. Эстер тоже часто проводила с ними время. А Мэй снова осталась совершенно одна. Она сидела у окна библиотеки, кутаясь в чёрную шаль, и наблюдала за их счастьем. Внутри неё росла ледяная пустота. Её «принц» остался в пустом поместье Клотильды, и между ними стояла непреодолимая стена из мёртвых родителей и невысказанных обид.

***

Накануне Нового года, когда замок Статимэд сковали суровые декабрьские морозы, а готические окна покрылись плотными ледяными узорами, в их класс пришёл новый ученик. Это был парень невысокого роста, но на редкость крепкого, даже плотного телосложения. Из-под его тёмной школьной мантии виднелись широкие плечи. У него были короткие чёрные волосы, упрямый подбородок и поразительные, пронзительно-зелёные изумрудные глаза. На его пухлом пальце красовался массивный старинный перстень, искусно отлитый в виде переплетённого лесного мха. На уроке истории магии строгая Госпожа Виолетта, обычно презиравшая новичков, встретила его с удивительной, приторной вежливостью:

— Рада приветствовать вас в нашем классе, Господин Мартин, — приподняв брови, мягко произнесла она. — Присаживайтесь на свободное место.

Мартин лишь глухо, хрипло угукнул в ответ. Его голос был грубоватым и низким, словно он долго молчал на морозе. Он медленно прошёл по рядам и сел за парту к Мэй — она была единственной в классе, с кем оставалось свободное место. Он шумно опустил на стол кожаную сумку, даже не взглянув на соседку. Мэй повернула к нему свою голову, поправляя воротник чёрного вельветового платья.

— Здравствуй, новенький, — негромко, из вежливости произнесла она, устремив на него свои разноцветные глаза.

Но Мартин промолчал. Он даже не повернул головы в её сторону, уставившись мертвенным изумрудным взглядом на доску. Мэй буквально оцепенела от такого откровенного хамства. Внутри неё поднялась ведьминская гордость, но она заставила себя сохранить царственное, ледяное самообладание и ничем не выдала своего возмущения, молча отвернувшись к окну. Но перстень в виде мха на его руке показался ей странно знакомым — от него веяло той же древней магией земли, что и от домика гнома Рима.

После окончания занятий Мэй вышла во внутренний заснеженный дворик замка. У раскидистой ели, укрытой белыми шапками снега, стояли Валерия и Герард. Они то и дело тихо смеялись, перешёптывались и стояли так близко, словно во всём мире были только они двое. Валерия бережно поправляла воротник его пальто, а Герард смотрел на неё своим единственным уцелевшим ярко-зелёным глазом с такой нежностью, о которой Мэй могла только мечтать.

Внутри нее колола острая, удушающая ревность. Ей было больно видеть, что её единственная близкая подруга Валерия теперь полностью принадлежала другому. Она чувствовала себя лишней на этом празднике чужого счастья. Мэй медленно подошла к паре, плотнее запахивая на плечах чёрную вельветовую шаль.

— Герард, — негромко спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, - ты что, решил всё-таки остаться в нашей школе? Я думала, твои родители переводят тебя.

Рыжеволосый юноша повернулся к ней и ровно, спокойно ответил:

— До Нового Года точно останусь здесь. А там посмотрим, Мэй.

Юная ведьма перевела взгляд на подругу. В её разноцветных глазах отразилась робкая, почти детская мольба об общении:

- Может... может, вместе пойдём, погуляем сегодня в городе, Валери? Посмотрим на рождественские ярмарки?

Валерия виновато, но счастливо улыбнулась, крепче сжимая ладонь Герарда:

- Прости, Мэй... Но мы с Герардом уже запланировали этот вечер. Мы хотели пойти к морю. Давай как-нибудь потом?

Слова подруги ледяным осколком вонзились в грудь Мэй. Внутри неё вспыхнула горькая, обиженная злость.

— Понятно, — резко бросила она.

Не дожидаясь ответа, Мэй круто развернулась и зашагала прочь по хрустящему декабрьскому снегу. Одиночество окутало её, как холодный погребальный наряд. Ей казалось, что её предали и бросили абсолютно все: Герард, Валерия, Эстер... Она осталась совершенно одна в этом огромном, морозном и чужом мире.

Мэй ушла в самый дальний, заброшенный уголок зимнего школьного сада. Сев на каменную скамью, покрытую тонкой коркой льда, она плотно завернулась в свою чёрную шаль, пряча подбородок от ледяного ветра. Горячие слёзы обиды подступили к глазам, но она заставила себя сглотнуть их. Она устремила свои печальные очи на воротник платья. Там, согреваясь теплом её бледной кожи, зашевелился её верный Чернобог. Тёмная, чешуйчатая змея медленно выползла из-под складок шали, обвила её тонкую шею и подняла свою изящную голову, заглядывая Мэй прямо в лицо своими крошечными чёрными глазками.

И вдруг в морозной тишине сада Мэй отчётливо услышала его голос. Это не было обычное ведьминское шипение — Чернобог заговорил с ней на чистом, тихом и вибрирующем ментальном языке:

— Не грусти, Мэй... — прошипел он в её сознании, и его голос был мягким, как шелест травы, - но открой свою израненную душу Варфоломею. Ты ведь погибаешь без него.

Мэй ахнула, её разноцветные глаза расширились от немого потрясения. Она испуганно отпрянула, едва не сбросив змею с плеч.

— Ты... ты что такое говоришь?! — сорвавшись на шёпот, воскликнула девочка, прижав ладонь к груди. — Он убил моих родителей! Он чудовище! Я пообещала держать дистанцию!

— Твоё сердце знает правду, которую разум отрицает, — тихо прошелестел Чернобог, медленно прячась обратно под тёплый воротник её вельветового платья. — Твой принц ждёт тебя в пустом холодном доме. И только ты можешь спасти его от вечной тьмы...

Мэй осталась сидеть на ледяной скамье. Слова змеи-фамильяра, родившиеся из её собственного глубокого, подавленного подсознания, эхом отдавались в её мыслях. Зима выла вокруг неё, но внутри разгорался настоящий пожар.

Зима безжалостно забирала последнее тепло. Даже Ями, её маленький преданный брат, постепенно отдалялся: он наконец-то смог сдружиться с мальчишками из своего класса. Теперь после уроков он беззаботно смеялся, бросался снежками во дворе Статимэда и убегал с новыми друзьями, проживая ту простую, обычную детскую жизнь, которой у него никогда не было. Мэй осталась совершенно одна. Ненужная, холодная и покинутая всеми.

Вечером в тринадцатой комнате царила звенящая пустота — Валерия снова отсутствовала, проводя всё время с Герардом. Мэй сидела на подоконнике, уткнувшись подбородком в колени. За окном расстилался прекрасный, но мертвенно-холодный зимний пейзаж: укутанные снегом вековые сосны и серебряная луна, застывшая в ледяном небе. Глядя на эту безразличную красоту, Мэй снова горько заплакала. Слёзы обжигали её бледные щёки. Завернувшись в тяжёлую чёрную шаль, она легла на кровать и забылась тяжёлым сном.

И снова ей приснился он. Огромный, нахохлившийся чёрный ворон. В её сновидении он бережно укрывал её своим тёмным крылом, спасая от вселенского холода, и этот сон казался реальнее самой жизни.

Утром Мэй, сонная и опустошённая, пошла на занятия. Сегодня был последний день, когда практическую магию вёл Варфоломей. Мужчина стоял у кафедры. Его сине-чёрные прямые волосы были аккуратно причёсаны, а ясные, белые глаза казались непривычно мягкими.

— Приветствую вас, дети! — негромко произнёс он, и его глубокий голос-кларнет эхом разнёсся по классу, а на его бледных губах играла грустная улыбка, - сегодня мой последний урок с вами. Ваш постоянный преподаватель завтра наконец-то возвращается с больничного. Я думал, что буду вести у вас всего две недели, правда, вышло немного больше...

В его глазах на секунду сверкнула глубокая, затаённая боль. Его взгляд — нежный, тоскующий и просящий — медленно скользнул по Мэй, заставив её сердце судорожно сжаться. Но она упрямо отвела взор.

Он провёл этот последний урок безупречно. Когда прозвенел звонок, ученики начали шумно собирать вещи и покидать класс. Мэй медлила, делая вид, что ищет тетрадь. Вдруг к столу Варфоломея подошла Эстер. Она остановилась прямо перед ним, поправив свою светлую косу.

- Господин Варфоломей, — тихо, но искренне произнесла девочка, глядя на него снизу вверх, - вы мне всегда очень нравились. И я безгранично признательна вам за то, что вы спасли мою жизнь от некротического яда.

С этими словами Эстер отвесила ему низкий, уважительный поклон, а затем, сделав шаг вперёд, порывисто и крепко обняла мужчину.

Варфоломей мгновенно замер. На его лице отразилось крайнее замешательство, он сильно прикусил свою нижнюю синюю губу, не зная, куда деть руки. Он по-прежнему робел перед чужой искренностью.

- Эстер... — негромко промолвил он, и его бледные щёки слегка порозовели, - это... весьма неожиданно с твоей стороны. Учись прилежно. Желаю тебе удачи.

Он аккуратно, бережно обнял её в ответ, и Эстер, улыбнувшись, вышла из класса. Мэй, наблюдавшая за этой сценой из-под прикрытия книжного шкафа у двери, почувствовала, как внутри неё взметнулся настоящий адский пожар. Дикая, резкая ревность и слепая злость обожгли её душу. Как Эстер смела прикасаться к нему?! Как он смел обнимать другую?! Но Мэй тут же вспомнила свои собственные слова: «мы парой не станем никогда...

Соблюдай мои границы». Она сама загнала себя в эту клетку.

Не в силах выносить этот удушающий гнев и одиночество, школьница после занятий сбежала из учреждения. Ноги сами понесли её прочь из замка — туда, где никто не мог её увидеть. На городское кладбище. Она шла мимо занесённых снегом старых склепов, пока не набрела на тихий, заброшенный уголок погоста. Мэй опустилась на ледяную каменную скамью возле безымянной, забытой всеми могилы.

Силы окончательно покинули её. Девочка прижала бледные, дрожащие ладони к лицу и снова отчаянно, горько разрыдалась. Её хрупкие плечи судорожно вздрагивали под чёрной вельветовой шалью.

- Эта жизнь... она просто невыносима, — навзрыд всхлипнула она, и её тихий голос потонул в свисте холодного декабрьского ветра, - почему всё так сложно?..

Вокруг выла метель, заметая старые могильные кресты сухим колючим снегом. Мэй казалось, что она замерзает — и снаружи, и изнутри.

Вдруг сквозь вой ветра до её слуха донёсся знакомый, ритмичный звук. Сухой стук дерева по обледенелым плитам. Тяжёлый, прихрамывающий шаг.

Мэй замерла, медленно отнимая ладони от мокрого от слёз лица. Сквозь пелену метели к ней по кладбищенской аллее медленно шёл высокий мужчина в длинном чёрном пальто и цилиндре. Варфоломей. На его плечах лежала точно такая же чёрная шаль, а сине-чёрная чёлка была запорошена снегом. Он шёл за ней по следу, чувствуя её боль через невидимую связь.

Гробовщик бесшумно сократил расстояние между ними. Он не произнёс ни слова — лишь медленно, с какой-то отчаянной нежностью привлёк Мэй к себе. Его прикосновения были странными: сухими и тонкими, словно ветви зимних деревьев, и острыми, как клюв того самого чёрного ворона из её снов.

Он аккуратно снял с плеч своё тяжёлое, пахнущее лавандой и морозной хвоей пальто и бережно укутал им замёрзшую юную ведьму. Мэй, лишившись последних сил бороться с холодом и собственным горем, беззащитно прильнула к его плечу. Горячие слёзы хлынули из её разноцветных глаз, впитываясь в плотную чёрную ткань. Варфоломей лишь молча прижимал её к себе, его свёрнутая шея подрагивала от ветра.

Но вдруг пелена слабости спала. Мэй вспомнила слова гнома Рима. Вспомнила яд. Вспомнила Герарда. С резким, испуганным вскриком она вырвалась из его рук. Сбросив на обледенелую землю его пальто, она со всей силы оттолкнула Варфоломея назад, в сугроб.

- Я... я нормально к тебе отношусь! — тяжело дыша, сорвалась на крик девочка, её левый зелено-карий глаз лихорадочно блестел в сумерках погоста, - мы можем ладить! Мы можем жить в одном поместье ради Ями! Но смерть моих родителей... смерть мамы и папы я не прощу тебе никогда! Слышишь?! Никогда!

Варфоломей медленно поднялся. Его новые прямые иссиня-чёрные волосы растрепались на ветру, а под чёлкой опасно налился багровым цветом шрам-крест.

- Ты... ты вновь отвергаешь меня, Мэй? — тихо, с какой-то зловещей, дрожащей ноткой спросил он, делая шаг к ней.

Мэй в ужасе попятилась, спотыкаясь о занесённое снегом надгробие. Его белые ясные глаза сейчас горели потусторонним, безумным огнём. Страх сковал её тело, но она собралась с мыслями и выкрикнула прямо ему в лицо:

- Да! Отстань от меня! Оставь меня в покое!

Лицо Варфоломея уродливо исказилось. Тёмная, безжалостная сторона его личности, годами питавшаяся болью и некромантией, окончательно взяла верх над раненым влюблённым мальчиком.

— Тогда я не пожалею тебя, — ядовито огрызнулся он.

Он резко вскинул руки, сжимая трость с серебряным черепом. Воздух на кладбище завыл, превращаясь в ледяной вихрь. Мощным потоком своей магии Варфоломей призвал духов из глубин мёртвой земли. Мэй, задыхаясь от сковавшего её первобытного страха, круто развернулась и бросилась бежать прочь по лабиринту могильных аллей.

Хруст... Скрип... Прямо перед ней земля на одной из заброшенных могил вздыбилась. Из неё, ломая гнилые доски гроба, медленно выполз мертвец. Он тяжело встал на ноги и неестественными, ломаными шагами направился прямо к ней.

Увиденное заставило Мэй похолодеть от омерзения и ужаса. На лбу мертвеца багровела точно такая же высеченная печать-крест, как у Варфоломея. Его глаза горели мертвенно-синим пламенем, а длинные тёмные волосы были покрыты инеем. Самым жутким был его наряд — на покойнике был полуистлевший, нелепый карнавальный костюм, а из его пустых глазниц, рта и складок одежды полчищами лезли жирные тараканы, сколопендры и чёрные могильные насекомые. Визжа от ужаса, Мэй бросилась в сторону, петляя между склепами. В панике она потеряла дорогу и окончательно заблудилась в туманном лабиринте погоста. К счастью, спустя несколько минут безумного бега мертвецы и насекомые отстали, растворившись в метели.Мэй остановилась у старой ивы, тяжело дыша и прижимая руку к бешено бьющемуся сердцу. На её шее испуганно сжался Чернобог.

— Он... он наслал на меня своё грязное колдовство! — в ярости и слезах прошептала она. — Он действительно чудовище! Садист!

— Здравствуй, — вдруг раздался в тишине спокойный, грубоватый голос.

Мэй вздрогнула и резко обернулась. Из-за соседнего памятника медленно вышел Мартин — тот самый приземистый, крепкий новичок с изумрудными глазами. Он сделал шаг навстречу, засунув руки в карманы тёплой мантии.

— Что с тобой? — доброжелательно спросил он, и в его глазах блеснул мягкий свет. — Ты... неужели ты так сильно боишься кладбищ?

Едва слышно, парень незлобиво хихикнул, глядя на её растрёпанный и напуганный вид.

— Отстань, — устало и раздражённо отмахнулась Мэй, поправляя съехавшую чёрную шаль. Её разноцветные глаза всё ещё блестели от слёз.

— Идём вместе в замок Статимэд, — ровным, непреклонным, почти приказным тоном произнёс Мартин, беря инициативу в свои руки. — Метель усиливается, ты здесь просто замёрзнешь.

Мэй, понимая, что одной ей дорогу назад не найти, нехотя пошла рядом с ним по заснеженной тропе. Чтобы хоть как-то отвлечься от пережитого кошмара, она спросила:

— Откуда ты вообще взялся, Мартин? Почему ты перевёлся к нам посреди года?

— Я не местный, — хрипловато ответил парень, бросив взгляд на свой перстень в виде мха. — Я из очень бедной семьи, у моих родителей не было денег на такое обучение. Но я выиграл сложную региональную олимпиаду по алхимии и магии земли, и мне дали грант на бесплатное обучение здесь. Это настоящее чудо для меня. И... если честно, я терпеть не могу всех вас — чопорных, высокомерных богачей из Статимэда. Вы думаете, что мир вертится вокруг вашего золота.

Мэй удивлённо посмотрела на его упрямый профиль. В его словах была грубая, но честная правда.

— Я учусь здесь с октября, — тихо поделилась она, глядя под ноги на хрустящий снег. — Мне здесь, в целом, нравится. Но моя семья... Раддмилы. У нас тоже очень много тёмных и грязных тайн. Мы далеко не идеальны, Мартин.

Она неожиданно для самой себя начала рассказывать ему о своей жизни, опуская самые опасные подробности о некромантии Варфоломея. Мартин внимательно, молча слушал её, изредка кивая своими изумрудными глазами. Его простое, приземлённое присутствие странным образом успокоило Мэй.

Когда они наконец подошли к величественным воротам школы Статимэд, Мэй поймала себя на мысли, что этот грубоватый, но искренний парень ей действительно нравится. Он был полной противоположностью Варфоломею: тёплым, прочным, как сама земля, и живым.

Глава 2. Психбольница

Декабрьские холода сковали землю, но настоящий, смертельный мороз пришёл в поместье Клотильды. Вернувшись с кладбища, Варфоломей заперся в пустом, гулком доме. Он сидел в гостиной перед камином, вытянув свою больную, окоченевшую левую ногу. Одна за другой догорали длинные папиросы, наполняя комнату удушливым сизым дымом. В этот вечер он в одиночку выпил две бутылки крепкой водки, но алкоголь не принёс ему ни тепла, ни забвения — лишь слепую, леденящую злость. Он остался совсем один. Хлоя сбежала в леса, Мэй и Ями отвергли его, а за стенами выла зловещая зимняя буря.

И в этот же самый проклятый день случилось то, чего его израненная душа боялась больше всего. Его мама, Риза, тихо и спокойно умерла в своей постели. Её безумные голубые глаза закрылись навсегда, и она испустила свой последний, тихий дух под завывание декабрьского ветра. Для Варфоломея это стало сокрушительным, непоправимым горем. Накануне Нового года и Рождества в его жизни всегда происходило что-то ужасное, и именно поэтому он так яростно ненавидел эти зимние праздники. Мама была его единственным якорем в мире живых, последним человеком, который помнил его нежным кудрявым мальчиком и гладил по искалеченному лбу.

Через три дня Варфоломей похоронил её в мёрзлой, как камень, земле заброшенного сада. На похоронах не было никого, кроме него, угрюмого Михаэля и прислужника Ханса. Опустив гроб в могилу, Варфоломей окончательно изменился. В его душе что-то стихим, страшным хрустом сломалось. Слёзы высохли на его бледных щеках, а ясные белые глаза под прямой чёрной чёлкой стали мёртвыми и безразличными. Он совсем обозлился. Израненный мальчик внутри него умер вместе с Ризой. Варфоломей превратился в черствого, безжалостного и жестокого человека, который возненавидел всех детей, Валерию, Герарда и всё живое в этом мире.

Тем временем в тёплых стенах замка Статимэд Мэй пыталась отвлечься от гнетущих мыслей. На уроке практической магии, который теперь вёл вернувшийся с больничного старый преподаватель, Мэй сидела за одной партой с Мартином. Вдруг она заметила нечто странное. Её верный Чернобог, дремавший под воротником вельветового платья, внезапно зашевелился и высунул свою чёрную чешуйчатую голову. В ту же секунду массивный перстень на руке Мартина, отлитый в виде лесного мха, начал слабо, но отчётливо светиться мягким зелёным светом, словно реагируя на присутствие змеи. Мэй удивлённо прищурила свои разноцветные глаза и тихо спросила, наклонившись к новому соседу:

— Мартин... твой перстень. Он реагирует на моего фамильяра. Откуда у тебя эта вещь?

Крепкий черноволосый парень неохотно опустил взгляд на свои пальцы. Его изумрудные глаза блеснули.

— Мне это кольцо подарил гном Рим, — хрипловато, вполголоса раскрыл он свою тайну, — Рим — мой родной дедушка. Ты... слыхала про него, Раддмил?

Мэй буквально затаила дыхание, а её пальцы до боли сжали край чёрной вельветовой шали.

— Да... — тихо, сдерживая дрожь, ответила она, - мой опекун Варфоломей общался с ним. И Рим лично предупредил меня об опасности. Он рассказал мне...страшные вещи о моей семье.

Мартин услышав это, вдруг тихо, грубовато усмехнулся. Он повернул к ней своё круглое упрямое лицо и произнёс слова, которые заставили Мэй оцепенеть:

— Да, дед сильный маг земли. Но запомни, Мэй: Рим — старый, хитрый лис. За золото он продаст и предаст абсолютно любого. Даже родную кровь.

Эти слова ледяным душем окатили юную ведьму. Земля словно ушла у неё из-под ног. «За золото продаст любого...»

В голове Мэй вихрем пронеслись воспоминания. Спиритический сеанс, на котором указатель выдал имя Варфоломея. Затем визит к Риму, который так легко и «вежливо» подтвердил, что Варфоломей отравил её родителей. И то, как Варфоломей на коленях умолял её поверить ему, клянясь, что он невиновен и что его подставили. Если Рим действительно был алчным и продажным мерзавцем, то кто-то —возможно, безумный Дилан перед смертью или Чарльз — мог просто заплатить гному кучу золота, чтобы тот оклеветал Варфоломея и навсегда разрушил его связь с Мэй! Мэй почувствовала, как её сердце пронзила острая, невыносимая боль раскаяния. Она отвергла его. Назвала отродьем, ударила магией и прогнала, в то время как он, возможно, действительно был невиновен. А теперь... теперь он остался совсем один в пустом поместье, хороня свою мать. Она посмотрела на Мартина. Этот грубоватый, честный парень, сам того не зная, только что раскрыл ей глаза на величайший обман этой зимы. И теперь Мэй должна была во всём разобраться, пока окаменевшее сердце Варфоломея окончательно не поглотила вечная тьма.