Эвелин в другом мире

Екатерина Зуева

Эвелин в другом мире

Глава 1

**Ну здравствуй другой мир!**

Я ненавижу запах дешёвого чистящего средства «Лимонный бриз». Он въелся в поры моей униформы, в волосы, в подкорку мозга. Каждый вечер, ровно в десять, я провожу шваброй по одному и тому же куску плитки у кассы. За два года я могла бы выложить эту дорожку кирпичом, залить бетоном, выжечь лазером — но я просто тру её тряпкой. Снова. И снова.

Меня зовут Эвелин Харпер. Мне двадцать семь. Я – архитектор пустоты.

— Харпер! — голос менеджера, мистера Грейвза, резанул по ушам громче, чем скрип тележки с колесом-квадратом. — Ты свой стеллаж «Заморские сладости» довела до кондиции? Или так и будешь пялиться в одну точку, пока в «Моррисонс» не откроют отдел сновидений?

Коллеги захихикали. Дженни, с её вечной улыбкой в пол-лица, поправила бейдж и стрельнула в меня взглядом, который обещал: «Боже, какая же ты серая мышь». Сара за кассой сделала вид, что не слышит, но я видела, как дрогнул её палец на сканере — она ловила каждое слово, чтобы вечером пересказать мужу.

Они думают, я глупая. Что у меня нет ушей. Но в супермаркете, где эхо разносит каждый шорох, слышно всё. «Эвелин? Придурочная. Она же даже шутки не понимает». «Слышали, она до сих пор верит в эльфов? Взрослая тётя, а сказки читает в обед».

Я не спорю. Я просто киваю, беру стремянку и поправляю пачку печенья, которая стоит ровно. Дома, в моей комнатушке с видом на кирпичную стену, меня ждёт книга о северных легендах. На полке стоят фигурки драконов — я сама их расписывала, мелкими кисточками, пока за окнами завывал ветер. Это единственное, что у меня есть. Родители погибли в той проклятой экспедиции в Исландию двенадцать лет назад. Сказали, что лавина. Я не была на похоронах — мне сказали, что нечего смотреть.

Они забрали с собой всё волшебство мира. Оставили мне только эту серую плитку.

В 23:47 гаснет свет.

Не постепенно, не с миганием — просто *хлоп*. Как будто гигантская рука накрыла здание. Жирная тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь писком сканера, который пытался перезагрузиться.

— Чёрт! — рявкнул Грейвз. Я услышала, как он споткнулся о коробку с крупами.

Стало холодно. В супермаркете всегда холодно, но сейчас будто кто-то открыл люк в вечность. Дженни взвизгнула, но не испуганно, а по-театральному.

— Это во всём квартале, — сказала Сара, сверившись с телефоном. — Авария на подстанции. Резервные генераторы взбесились.

Грейвз включил фонарик на телефоне, его лицо — красное, потное, злое — вынырнуло из мрака.

— Харпер! Ты — самая ненужная здесь. Иди в подвал, включи ручной рубильник. Мы сами тут управимся.

Я замерла. В горле пересохло.

— Сэр, я не... Я не знаю, где там щиток. И там темно.

— Темно? — он хрипло рассмеялся, и остальные поддержали. — Возьми фонарик с кассы. Или ты боишься мышек? Или, может, пауков?

Я взяла с кассы старый, облезлый фонарь «Эверди». Он был жёлтым, пластмассовым, с царапиной на стекле. Он весил как кусок прошлого.

— Хорошо, — сказала я тихо.

Сара похлопала меня по плечу, но это было похоже на то, как хлопают по двери, когда хотят, чтобы та закрылась. Я открыла тяжёлую металлическую дверь в служебную зону. За ней пахло сыростью, картошкой и плесенью.

Дверь за мной захлопнулась с лязгом отбойного молотка.

Ступени вниз были скользкими. Я считала их, чтобы унять дрожь. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать — поворот. Подвал пах машинным маслом и железом. Тени от моего фонаря скакали по трубам, как привидения. Я слышала, как где-то глухо капает вода. Кап. Кап. Кап.

Я добралась до щитка. Ржавая металлическая коробка на стене, с облупившейся краской. Рычаг был опущен вниз.

Я взялась за него. Металл под пальцами был тёплым. Слишком тёплым.

Я дёрнула вверх.

Ничего не произошло. Ни искры, ни щелчка. Только тишина стала гуще, и фонарь на моём поясе — этот старый жёлтый «Эверди» — вдруг замигал. Не как при разряде батарей. А как будто он пытался передать сигнал азбукой Морзе.

А потом из щитка, из самой его глубины, вырвался свет.

Красный.

Густой, пульсирующий, как артериальная кровь, свет хлынул через щели, через ржавые заклёпки, просочился в воздух и *вошёл* в меня.

Я не почувствовала удара. Я почувствовала, как меня *выворачивают*. Как будто кто-то взял мою душу за шиворот и потянул — медленно, неумолимо, сквозь кожу, сквозь кости, сквозь бетонный пол.

Я раскрыла рот, чтобы закричать, но вместо крика из горла вырвался только пар. Холодный, белый, как дыхание зимы. Моё тело не дёргалось. Оно застыло, как восковая фигура. Глаза открыты, но я смотрела на себя со стороны — сверху, из угла подвала, где плесень расползалась по трубам.

Красный свет залил всё. А потом — *хлоп*. Как перегоревшая лампочка. Как захлопнувшаяся дверь.

Тьма.

---

Я очнулась от холода. Ледяного, острого, как лезвие ножа, который приставили к затылку.

Я лежала на мокрой земле. Вокруг пахло соснами и... гнилью. Не так, как в супермаркете. Живой гнилью, леса, травы. Где-то ухала птица, но её крик был похож на вопль ребёнка.

Я открыла глаза.

Надо мной был не потолок. Надо мной были ветви. Огромные, переплетённые, с листьями цвета запёкшейся крови и серебряными прожилками.

Я попыталась сесть, и моя рука... она была чужой. Тонкая, бледная, с длинными, изящными пальцами. На ней — грубая мужская рубаха, перепачканная грязью и тёмными пятнами. Кожа на моих пальцах была чистой, но я чувствовала под ногтями сухую корку — это была моя, но не моя рука.

Я поднесла её к лицу. Трясущейся рукой коснулась волос. Волосы были длинные, почти до пояса, выбившиеся из грязного хвоста, и... светлые. С серебряным отливом. Не мои. Мои — коричневые, мышиные, вечно спутанная коса.

Я зажмурилась. Сильно. До звёзд.

«Это сон. Это последствия удара. Я в больнице».

Медленно, с замиранием сердца, я провела рукой в бок, туда, где у человека были уши.

Мои пальцы нащупали не мочку. Они нащупали заострённый, тонкий, трепещущий кончик. Хрящ, нерв, живой. Я дёрнула себя за него — и пронзительная боль прошила череп.

Я вскрикнула. Гортанно, хрипло. Голос был не мой — ниже, с хрипотцой.

И тут до меня дошло.

Я не Эвелин Харпер. Или я Эвелин Харпер, но внутри... *этого*.

В голове вспыхнули обрывки — не мои воспоминания. Лица. Золотой трон, залитый кровью. Крик женщины в белом платье. Бег. Бег по лесу, ветки хлещут по лицу, и мужской голос, хрипящий: *«Беги, Лиара. Беги. Они найдут тебя по ушам. Скрывай их. Скрывай всё. Ты — последняя»*.

Я сидела в грязи, держась за свои новые, острые уши, и пыталась не сойти с ума.

А потом до меня дошло кое-что ещё.

---

В подвале супермаркета, на бетонном полу, лежало моё тело. Моё настоящее тело. Коричневые волосы, дешёвая униформа, руки, которые никогда не держали ничего тяжелее швабры.

Меня нашли через десять минут. Сара спустилась, потому что я не возвращалась. Она увидела меня — распластанную, с открытыми глазами, без пульса.

— Господи, — выдохнула она. — Вызовите скорую! Она упала! Она ударилась головой!

Они вызвали. Приехали врачи. Сделали реанимацию. Забрали в больницу.

Я не знала этого тогда, но я узнаю позже. Я чувствую это сейчас, в этом лесу, в этом чужом теле — связь. Тонкая нить, серебряная, как нить паука. Она тянется от моего запястья куда-то в пустоту. Туда, где моё тело лежит в палате интенсивной терапии, подключённое к аппаратам. Глаза закрыты. Лицо бледное. Врачи говорят: «Глубокая кома. Мы не знаем, проснётся ли она».

Моё тело спит. Моё тело пустует.

А я здесь. В теле мёртвой принцессы, которую убили в этом лесу несколько часов назад. Я не знаю, как она умерла. Но я знаю, как выглядит её смерть — это её последние воспоминания, они вплетены в мои. Я вижу сверкающий клинок. Слышу женский смех. Чувствую, как земля уходит из-под ног.

Она упала. И её тело освободилось ровно в тот момент, когда красный свет вырвал меня из моего.

Не зов. Не предназначение. Не великая миссия.

Просто совпадение.

Смерть одной и кома другой, которые встретились на перекрёстке реальностей.

— Чёрт, — прошептала я. — Я просто хотела домой.

Я встала. Ноги слушались плохо. Я подняла с земли потёртый плащ и набросила капюшон, скрывая волосы и, главное, проклятые острые уши.

В груди заныло. Не моя боль. Её боль. Смертельная рана, которая уже затянулась, но оставила шрам — под рёбрами, на сердце.

«Они убили её. Кто-то хотел, чтобы она умерла. И теперь они будут искать тело. Или то, что в нём осталось».

Вдалеке, за деревьями, раздался низкий, гулкий рёв. Он сотряс землю, и я почувствовала, как мои новые уши реагируют на каждый оттенок звука, даже на то, как падает хвоя.

Я сжала кулаки. На запястье, там же, где был шрам от красного света, я увидела едва заметную серебряную нить. Она пульсировала. Тянулась в никуда. Туда, где моё тело лежало в палате, дышало через трубку, и ждало.

— Так, — прошептала я самой себе. Голос дрожал. — Ты — Эвелин. Ты работала в супермаркете. Ты боялась мышей и своего менеджера. А теперь ты — принцесса эльфов, которую убили, в мире, где водятся твари, которые сожрут меня на ужином.

Я перевела дух и посмотрела на небо — чужое, с двумя лунами, висящими низко, как жёлтые глаза.

— И если я умру здесь, я не вернусь. Потому что там моё тело просто выключат из аппаратов. И меня не станет. Ни там, ни здесь.

Я сглотнула. Вкус крови и страха был на языке.

— Значит, надо выжить.

Я сделала шаг вперёд. Лес зашептал, зашевелился, зажил своей жизнью. Где-то впереди, между стволами, мелькнула тень. Высокая. В плаще.

Она видела меня.

И я видела её.

— Отлично, — сказала я, поправляя капюшон. — Первое знакомство.

---

Я услышала топот лошадиных копыт и побежала, а потом. Они ударили меня по затылку, и тьма пришла не мягкой, а тягучей, как патока. Я проваливалась в неё, но на дне меня ждали картинки, которые не были моими.*

Я бегу по мраморному коридору. В руках — светящийся камень. За спиной крики. Я знаю этот коридор. Знаю, где поворот. Я тут выросла. Солнце пробивается сквозь витражи, и на полу танцуют разноцветные зайчики. Я слышу голос матери: «Лиара, не бегай, ты упадёшь». Голос тёплый, как молоко. Я оборачиваюсь — и вижу только тень. Тень с мечом. Рука. Мужская, жилистая, с наколкой. Жёлудь. Маленький, аккуратный, будто вырезанный из дерева.*

Я открыла глаза — и мир перевернулся.

Решётка. Толстые, ржавые прутья. Запах соломы, мочи и — да, я узнала этот запах — дешёвого железа. Как в том подвале. Только здесь пахло ещё и лошадьми. И страхом. Чужим страхом, который витал в воздухе, как туман.

Я сидела на грязном полу, привалившись спиной к холодной стене. Мои руки были связаны впереди грубой верёвкой — она натирала запястья, но не сильно. Я попробовала пошевелить пальцами — кровь циркулировала. По крайней мере, они не собирались оставлять меня без кистей.

Голова гудела. Затылок пульсировал, и каждый удар сердца отдавался во всех новых, слишком чувствительных ушах. Я осторожно коснулась их сквозь капюшон — они всё ещё были на месте. Спрятаны. Но ненадолго.

Передо мной, на грубом деревянном табурете, сидел мужчина. Человек. Это я поняла сразу, хотя в этом мире я не могла бы объяснить, откуда знаю. Но я знала. Широкие плечи, грубое лицо, щетина, тяжёлый взгляд, который смотрел сквозь меня, как сквозь мебель. На поясе у него висела дубинка и нож. Рядом стоял факел — чадящий, шипящий, бросающий пляшущие тени на каменные стены.

Я сглотнула. Язык присох к нёбу.

— Эй, — мой голос сорвался. Я закашлялась. — Эй, мужчина.

Он даже не шевельнулся.

— Эй! — крикнула я громче. Звук ударил в уши — мои *новые* уши — и я поморщилась от боли. — Почему я за решёткой? Как вы смеете меня запирать! У меня есть права! Я...

— Заткнись, эльфийка.

Он сказал это так равнодушно, будто отмахивался от мухи. Даже не взглянул в мою сторону. Просто поправил дубинку и зевнул.

— Нелюди чертовы, — продолжил он уже себе под нос, но я слышала каждое слово. Каждое шуршание его одежды. Каждый вздох. — От вас одни беды. Заткнись, или я снова тебя вырублю.

Он потянулся и сжал дубинку.

Я замерла. Во рту пересохло. Мои руки, тонкие и чужие, задрожали, но я заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. Как учила мама — *настоящая* мама Эвелин, когда я маленькая боялась грозы. «Считай до трёх на вдохе. До трёх на выдохе. Гроза не кусается».

Но здесь кусались.

Человек с дубинкой наконец повернул голову и уставился на меня с ленивым интересом, с каким разглядывают паршивую овцу.— Скоро аукцион на рынке, — сказал он, и на его губах заиграла кривая ухмылка. — Так что не рыпайся.

Скоро твой хозяин принесёт тебе приличное платье. Тебя вымоют, приведут в порядок. Такие, как ты, дорого стоят. Или подарят царской семье, если повезёт. Принц любит всякие диковинки. Коллекционер.

Коллекционер.

Слово ударило меня в грудь, как тот электрический разряд. Я вспомнила, как в моей прежней жизни — *в моей реальной жизни* — я рассматривала фигурки драконов на полке. Я собирала их. Я любила их. Я *коллекционировала* их.

А теперь меня будут коллекционировать. Как вещь.

— В Грейграде, — продолжал он, словно читая лекцию, — вы редкость. Эльфы давно не показываются в городах людей. Думают, что они слишком хороши для нас. А вот смотри-ка, попалась, — он хмыкнул и сплюнул на пол. — Принц заплатит за тебя целый мешок золота. Может, даже два.

Грейград.

Слово прозвучало, и в моей голове — *не в моей, чужой* — вспыхнула карта. Не чёткая, как в учебнике, а смазанная, будто нарисованная углём на промокшей бумаге. Грейград. Город людей. Серый город. Я видела его с высоты — черепичные крыши, трубы, дым, пар. Механические машины. Колёса. Шестерёнки. Люди в кожаных фартуках у станков.

*Но я не оттуда*, — прошептал чужой голос в моей голове. *Я с другой земли. Мы живём уединённо. Наш замок и город окружены зеленью. Мы не показываемся людям. Мы не хотим их войны.

*И там, в этом обрывке, я увидела свой дом — *её дом*. Белые стены, вьющиеся растения, мост через реку, вода такая чистая, что видно камни на дне. Деревья с серебряными листьями. И тишина. Такая глубокая тишина, что слышно, как растёт трава.

Это воспоминание было тёплым. Оно пахло мёдом и дождём.

А потом — резкая боль. Тень. Рука с мечом. Жёлудь.

Я сжала зубы так сильно, что они заскрипели.

— Грейград, — повторила я вслух, пробуя слово на вкус. Оно было горьким, как таблетка.

Охранник удивлённо приподнял бровь.

— Ты что, не знаешь, где находишься? Совсем дура, что ли? — он усмехнулся. — За решёткой Грейграда идиотка. Хорошо, что продадим тебя быстро.

Я медленно поднялась на ноги. Мои колени дрожали. Я подошла к решётке, взялась за холодные прутья и посмотрела ему прямо в глаза.

— Слушай меня, — сказала я тихо. Голос Лиары — низкий, с хрипотцой — звучал твёрже, чем я ожидала. — Ты не знаешь, кто я. И ты не знаешь, что я могу сделать.

Он рассмеялся. Громко, с хрипом.

— Ой, смотрите-ка, принцесса гнева!

Он даже не понял, как близок к истине.

Я не стала говорить ему, что я — королевская кровь. Что у меня в жилах магия древнего рода. Что я не знаю, как ею пользоваться, но у меня есть это странное знание — знание, которое пришло вместе с телом. Я чувствовала внутри себя что-то тёплое, пульсирующее, как второй пульс. Оно спало. Но оно было там.

Вместо этого я улыбнулась. Криво, тонко — как учила меня школьная травля. Улыбка, которой я говорила одноклассникам: «Мне всё равно».

— Ты прав, — сказала я. — Я идиотка. Но у идиоток есть одна особенность. Мы иногда делаем неожиданные вещи.

Он нахмурился и поднялся. Я почувствовала, как воздух вокруг него стал тяжёлым. Он был опасен. Он был силён. И он был готов ударить.

Но я отступила на шаг, убрала руки с решётки и села обратно на солому. Спиной к нему. В угол.

— Всё равно ты ничего не сделаешь, — бросил он. — До утра сидеть тебе здесь.

Я не ответила.

Я закрыла глаза и начала дышать. Считать. Три на вдохе. Три на выдохе.

Внутри меня, там, где текла кровь эльфийской принцессы, что-то шевельнулось. Я не знала, что это. Но я знала одно: меня купит какой-то принц-коллекционер, и это — не конец.

Это начало.

Потому что Эвелин Харпер, которую дразнили в школе и унижал менеджер, может и сдалась. Но та, кто сидит в камере сейчас, принцесса Лиара — нет.

Тень с желудём на руке ещё заплатит за всё.

Я не знала, как выберусь из этой клетки. Но я знала, что выберусь.*

А пока что... надо выспаться. Мне понадобятся силы.*Я прикрыла глаза, прислушиваясь к дыханию охранника, к звукам ночного лагеря, к далёкому вою — и поняла, что это не волки.

Я сжалась в углу, всё ещё чувствуя на груди призрачную боль от удара черным клинком. Сердце колотилось где-то в горле. Я провела ладонью по животу — ребра, втянутый от голода живот, тонкая кожа. Никакой раны. Но память о сне была осязаемой. Тень. Капюшон. Желудь на руке.

Она была там. Она реальна. И она уже нашла меня однажды.

— Проснулась, как раз вовремя, — сказал охранник, загремев ключами. Я вздрогнула.

Он был не один. Сзади стоял ещё один мужчина — пониже, кривоногий, с лицом, которое будто сплющили сковородой. Оба смотрели на меня, как на мясо в витрине.

— Пора идти на рынок, — продолжил первый и с хрустом открыл решётку. Железо завыло, как живое. — Хозяин дал вот это. Надевай.

Он бросил в меня свёрток ткани — тот ударился о мою грудь и упал на грязную солому. Зелёный. Яркий, неестественно яркий, как елка в канун Рождества. Длинное, до пят, с длинными рукавами и глубоким вырезом. Ткань была мягкой, дорогой — шёлк или что-то подобное, скользкое и холодное на ощупь.

— Прям здесь переодеваться? — спросила я, не поднимая головы. Я знала ответ.

— Нет, мы тебе предоставим личные покои, — кривоногий хохотнул. Его смех был похож на лай. — И завтрак с шампанским.

Они оба расхохотались. Звук отражался от каменных стен, превращаясь в какофонию.

— Живей давай, — первый шагнул вперёд. — Или мы сами тебя разденем. Мне не жалко — платье всё равно потом в химчистку.

Я сжала зубы так сильно, что свело челюсти.

— Отвернитесь, — сказала я тихо, но твёрдо.

— Чего?

— Отвернитесь, сволочи.

Они переглянулись. Наверное, решили, что я не опасна. Что я просто перепуганная девчонка, которую легко сломать. Тот, что повыше, пожал плечами, сделал шаг назад и показательно отвернулся к стене. Второй, сплюснутый, нехотя последовал примеру.

— Давай, только быстро, — буркнул он.

Я отползла в самый тёмный угол клетки, насколько позволяла верёвка. Руки дрожали так, что я едва развязала узел. Верёвка упала на пол, и я почувствовала себя голой — даже не сняв одежды.

Я стянула грязную мужскую рубаху и штаны, которые были на мне. Тело под ними было чужим, но красивым. Я впервые увидела его толком — бледная, почти светящаяся кожа, изящные ключицы, тонкая талия. На бедре — странный шрам в виде трёх царапин, как от когтей. Не моих. Её.

Я вдруг вспомнила, чьё это тело. И как она смеялась — она, Лиара, — стоя на балюстраде и глядя вниз, на сад. Она была дерзкой. Она была своенравной. Она отказывалась носить те платья, которые ей выбирали.

— Ты безрассудна! — голос матери, красивой эльфийки с серебряными волосами, звенел где-то в глубине сознания. Её лицо было размытым, но я видела, как она гневно всплескивает руками. — Ты капризна и избалованна! Принцесса не может бегать по лесам в штанах! Ты позоришь род!

Лиара тогда рассмеялась. Она поцеловала мать в щёку и выбежала в окно — по плющу, как кошка.

«Мама, я не хочу быть куклой», — ответила она. И это эхо отозвалось во мне сейчас.

Я замерла, сжимая в руках зелёное платье. Мать Лиары была жива тогда. Она любила её. Сейчас она мертва. И тень с желудём стояла над её телом.

Я надела платье. Ткань скользнула по коже, холодная и липкая. Оно было великовато в груди — у Лиары была небольшая грудь, но моя, Эвелин, ещё меньше, поэтому я чувствовала, как ткань собирается складками. Длинные рукава закрывали руки до самых пальцев, скрывая тонкие запястья.

Я накинула капюшон. На всякий случай. Мои уши — её уши — надёжно спрятались в складках шёлка.

— Готова, — сказала я.

Они обернулись. Взгляд первого охранника задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Он качнул головой:

— Ничего так. Товар хороший.

— Заткнись, — сказала я.

Он ухмыльнулся, но промолчал.

Аукцион был шумным, грязным и пах кровью. Я никогда не видела ничего подобного. Рынок рабов в Грейграде находился на главной площади, окружённой серыми домами из камня и кирпича, из труб которых валил густой чёрный дым. Пар поднимался от люков. В воздухе пахло углём, потом и жареным мясом. Люди — люди, почти все люди — толпились у помоста, выкрикивали цены, хлопали по плечам друг друга. Над их головами висел прозрачный, маслянистый смог, и солнце казалось тусклой, больной монетой.

Меня вывели на деревянную сцену. Мои руки снова связали, но теперь мягкой, бархатной лентой — чтобы не повредить «товар». На шею повесили табличку с цифрами: «28». Рядом со мной стояли другие «экземпляры»: низкорослый мужчина с синей кожей — гном, кажется, судя по обрывку воспоминаний; молодая женщина с волосами цвета мха — полуэльфийка, забитая, с пустыми глазами; и пожилой человек с татуировками на лысой голове.

Но все взгляды были прикованы ко мне.

— Редкий товар! — кричал распорядитель в круглой шляпе, размахивая руками. — Эльфийка! Чистокровная, молодая, дикая, с характером! Отличное тело — отличные гены! Купите её для дома, для постели, для охраны, для коллекции! Торг начинается с пятидесяти золотых!

Золотые. Я не знала, сколько это. Но по тому, как ахнула толпа, поняла — это безумно много.

— Пятьдесят пять! — крикнул толстый мужчина в бархатном камзоле.

— Семьдесят! — перебил его другой, с красным лицом.

— Восемьдесят пять! — женский голос.

— Сто!

Толпа взревела. Я стояла как истукан, глядя в туманное небо. Где-то там, за этим смогом, был мой мир. Супермаркет. Лицо Дженни, которая сейчас, наверное, пьёт чай. Грейвз, который написал рапорт о несчастном случае. И моё тело, холодное и неподвижное в больничной палате.

— Я даю сто пятьдесят! — перекрыл всех низкий, властный голос.

Толпа расступилась, как волны перед носом корабля. Из серого тумана вышел Он.

Принц.

Я поняла это сразу, даже без табличек и герольдов. Он был молод, лет тридцати, с тёмными волосами, забранными в хвост, и пронзительно-синими глазами, которые смотрели на меня, как на игрушку. На нём был длинный чёрный плащ, подбитый мехом, и камзол из тёмно-синего бархата, расшитого серебром. На поясе — кинжал с рукоятью, украшенной рубином. Он двигался не как остальные — плавно, с хищной грацией. Как человек, который привык брать своё.

— Сто пятьдесят, — повторил он, не сводя с меня глаз. — И добавлю десять, если снимете с неё этот уродливый капюшон.

Распорядитель замялся.

— Ваше Высочество, она, эм... дикая. Может, не стоит...

— Я сказал, снимите капюшон.

Мои руки дёрнулись. Двое помощников подошли ко мне и сорвали капюшон с головы.

Мои уши — длинные, острые, с металлическим отливом — сверкнули в свете тусклого солнца. Толпа ахнула. Кто-то ахнул от восторга, кто-то — от отвращения. Принц же улыбнулся. Улыбка у него была красивая. И холодная.

— Да, — сказал он тихо, но я слышала каждое слово. — Она идеальна.

Он подошёл к сцене. Сделал шаг, другой. И поднялся по деревянным ступеням. Его руки, в тонких перчатках, легли на мои плечи. Я вздрогнула.

— Не бойся, — прошептал он, склоняясь к моему уху. Его дыхание было тёплым и горьким — пахло вином и травами. — Я не причиню тебе вреда. Ты будешь жить во дворце. Будешь есть сладкое. Будешь сидеть в клетке из серебра и смотреть, как я работаю.

Он засмеялся. Смех был тихий, на выдохе.

— Потому что ты теперь — моя диковинка, эльфийка. Моя маленькая коллекционная вещь.

Я посмотрела ему в глаза. Голубые. Как лёд. Я почувствовала внутри знакомый жар — тот самый второй пульс. Он шевельнулся в груди, как спящий дракон.

— Сто восемьдесят, — крикнул кто-то из толпы, и я увидела тучного купца с золотыми кольцами на пальцах.

Но принц даже не обернулся.

— Двести, — бросил он через плечо. — И если кто-то перебьёт, я прикажу арестовать его за оскорбление короны.

В толпе зароптали, но никто не посмел перечить.

Распорядитель нервно заулыбался:

— Продано! Ваше Высочество, ваше сокровище!

Принц взял меня за руку. Пальцы его были тонкими и сильными. Он развернулся и повёл меня вниз, в сторону чёрной кареты, запряжённой двумя пепельными лошадьми.