Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

Первые научные описания плиточных могил принадлежат русским путешественникам XVIII века. Пётр Симон Паллас, немецкий натуралист на русской службе, посетивший Забайкалье в 1772 году в составе академической экспедиции, изучавшей природу и народы Сибири, назвал их «каменными гробами» и предположил, что они принадлежат «древним татарам», которые, как он полагал, были предками монголов. Паллас был поражён количеством могил: «На пространстве в несколько вёрст, — писал он в своих путевых заметках, впоследствии изданных в Берлине на немецком языке под названием „Reise durch verschiedene Provinzen des Russischen Reichs“, — видны сии каменные ящики, стоящие рядами, как солдаты на параде. Некоторые из них разграблены, и внутри видны лишь обломки костей и черепков». Паллас же впервые обратил внимание, что многие могилы разграблены ещё в древности — видимо, теми же «татарами», которые искали бронзу и золото. В 1890-х годах плиточные могилы изучал Алексей Павлович Мостиц, военный топограф, составлявший карты Забайкалья для русского Генерального штаба. Мостиц был человеком наблюдательным и педантичным. Он не только наносил могилы на карты, но и измерял их ориентацию с помощью компаса, фиксируя азимуты. И он обратил внимание, что длинные оси могил почти всегда ориентированы с запада на восток. «Это не может быть случайностью, — писал он в рапорте, направленном в Императорское Русское географическое общество. — Древние строители имели в виду определённое направление, связанное с восходом или заходом солнца. Отклонения редки и не превышают десяти градусов. Я полагаю, что это связано с солярным культом, который был распространён у древних народов Азии». Мостиц, однако, не был археологом, его наблюдения были попутными, а не систематическими, и они долго оставались без внимания профессионального сообщества, которое в то время было сосредоточено на раскопках в европейской части России.

Систематическое археологическое изучение плиточных могил началось только в 1950-х годах с экспедиций Алексея Павловича Окладникова, который к тому времени уже был признанным авторитетом по палеолиту Сибири и неофициально считался «хозяином» всей сибирской археологии. Окладников — выходец из крестьянской семьи Иркутской губернии, человек необычайной работоспособности и страстной увлечённости своим делом — раскопал несколько десятков плиточных могил в долине реки Селенги, на берегах Байкала, в окрестностях Улан-Удэ и в долине реки Джиды. Он установил, что они относятся к бронзовому веку — от XIV до VI века до нашей эры — на основании найденных в них бронзовых предметов и сравнения с аналогичными памятниками в Монголии и Северном Китае. Он же ввёл в науку термин «плиточные могилы» (по-бурятски они называются «шэрээ хэрээ», что буквально означает «стол-ограда», потому что вертикальные плиты напоминают столики на ножках, а пространство между ними — ограду). Окладников опубликовал результаты своих раскопок в монографии «Плиточные могилы Забайкалья» (1965), которая до сих пор остаётся основополагающим трудом по этой теме, несмотря на то, что многие её выводы были уточнены последующими исследователями. Но Окладников не был астрономом, и он не задавался вопросом, почему эти могилы так точно ориентированы. Он искал в них орудия, керамику, антропологический материал — то, что могло рассказать о культуре и быте древних людей. Вопрос об астрономической ориентации плиточных могил впервые серьёзно поставил Валентин Ефимович Ларичев в 1970-х годах, когда он уже работал в Новосибирском институте истории, филологии и философии СО АН СССР. Ларичев, ученик Окладникова, но человек с иным складом ума — более склонный к теоретическим обобщениям и смелым гипотезам — решил проверить гипотезу Мостица на массовом материале.

Ларичев объехал десятки могильников в Забайкалье — от долины Чикоя на западе до берегов Онона на востоке, от границы с Монголией на юге до хребта Улан-Бургасы на севере. Он сделал тысячи замеров с помощью геодезического теодолита, который с большим трудом ему дали в аренду в Новосибирском институте геодезии (по тем временам это был дефицитный прибор, и Ларичеву пришлось писать специальное письмо в Академию наук с обоснованием научной значимости своих исследований). И он пришёл к ошеломляющему выводу, который изложил в статье «Астрономические аспекты плиточных могил Забайкалья», опубликованной в 1978 году в журнале «Советская археология»: более восьмидесяти процентов плиточных могил ориентированы по оси запад-восток с отклонением не более пяти градусов. Это не могло быть случайным совпадением. Древние строители сознательно ориентировали могилы на точки восхода и захода солнца в определённые дни года. Ларичев подсчитал вероятность случайного совпадения такого количества могил с направлением запад-восток — она составила одну миллионную долю процента. То есть это не случайность. Это закономерность, свидетельствующая о целенаправленных астрономических наблюдениях.

Но какие именно дни года имелись в виду? Ларичев предположил, что большинство могил (около 70 процентов) ориентированы на день весеннего и осеннего равноденствия, когда солнце встаёт точно на востоке и заходит точно на западе. Это самые «простые» астрономические направления, не требующие сложных наблюдений: достаточно один раз в год (в марте или сентябре) заметить, где встаёт солнце, и запомнить это место, установив там каменный маркер. Однако часть могил, особенно самых больших и богато оснащённых бронзовыми предметами (кинжалами, зеркалами, котлами), была ориентирована иначе — с отклонением к северу или к югу на 20–30 градусов от оси запад-восток. Такие отклонения соответствуют точкам восхода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния. Для того чтобы определить эти направления, нужно было вести систематические наблюдения за точкой восхода солнца в течение всего года, фиксировать её движение по горизонту — крайняя северная точка (летнее солнцестояние), крайняя южная (зимнее солнцестояние) и среднее положение (равноденствие). Это уже не просто знание, а научная практика, требующая поколений наблюдателей и какой-то формы записи результатов. Ларичев предположил, что в могилах с «солнцестоятельной» ориентацией похоронены люди, имевшие особый статус — возможно, жрецы-астрономы, которые вели календарь и определяли время проведения важнейших ритуалов (жертвоприношений, праздников, посвящений). Их хоронили не как всех, а с ориентацией на день, который был самым священным в их жизни — день летнего или зимнего солнцестояния, когда солнце поворачивает назад и начинается новый цикл времени.

Кто же были эти люди, оставившие десятки тысяч плиточных могил от Байкала до Хингана? Археологи называют их носителями «плиточной могильной культуры» и относят к кругу протомонгольских племён, которые в середине II тысячелетия до нашей эры начали расселяться из степей Восточной Монголии на север и запад, вытесняя и частично ассимилируя более древнее население. Антропологически это были люди европеоидно-монголоидного смешанного типа, с преобладанием монголоидных черт: широкое лицо, уплощённый нос, слабо выступающий подбородок, тёмные прямые волосы, слабый рост бороды и усов. Ростом они были невысокими — мужчины в среднем около 160–165 сантиметров, женщины — 150–155 сантиметров, что типично для древнего населения Центральной Азии. Жили они в полуземлянках с очагом в центре, занимались скотоводством (разводили лошадей, коров, овец и коз) и частично земледелием (выращивали просо и ячмень на приречных террасах). Генетические исследования, проведённые в 2010-х годах на материале из плиточных могил Забайкалья (работа международной группы под руководством Чжоу Хуэя из Пекинского университета и Александра Цыбиктарова из Бурятского государственного университета, опубликованная в журнале «Human Genetics» в 2015 году), показали, что носители этой культуры являются одними из прямых предков современных бурят, монголов и, возможно, якутов. Их ДНК — в частности, гаплогруппы C3 (сибирско-монгольская), N1a (уральско-сибирская) и R1a (евразийская степная) — обнаруживается у значительной части современного населения Бурятии и Монголии. Это не значит, что буряты — прямые потомки строителей плиточных могил в том смысле, что они унаследовали от них свой язык и культуру без изменений. Язык, скорее всего, был другим — бурятский относится к монгольской группе, а язык носителей плиточной могильной культуры мог быть древнемонгольским или даже тунгусским (это вопрос дискуссионный, так как письменности у них не было). Но это значит, что генетическая линия не прервалась. Люди, которые сегодня называют себя бурятами, несут в себе кровь тех, кто четыре-три тысячи лет назад ставил каменные ящики, ориентированные на солнце. И это накладывает особую ответственность на бурятских учёных: они должны понять, во что верили их предки, зачем они тратили колоссальные усилия на эти могилы, почему для них было так важно направить умершего точно на восток.

Наиболее вероятная интерпретация — религиозная, связанная с солярным культом и верой в загробную жизнь. Строители плиточных могил верили, что смерть — это не конец, а переход в иной мир, где душа продолжает существовать и нуждается в тех же вещах, что и при жизни (оружие, пища, зеркала). Солнце умирает каждый вечер на западе и рождается заново каждое утро на востоке. Умерший, ориентированный головой на восток, должен был последовать путём солнца — умереть в западной части могилы (ноги) и возродиться в восточной (голова). Это очень древняя космологическая идея, встречающаяся у многих народов Евразии — от египтян, хоронивших фараонов в пирамидах с ориентацией на восток, до славян, клавших умерших головой на запад (у них символика была иной, но принцип тот же — связь с движением солнца). Для кочевников Центральной Азии солярный культ был особенно важен, потому что солнце определяло ритм их жизни — время перекочёвок, случку скота, стрижку овец, заготовку сена на зиму. Солнце было не просто источником света и тепла. Оно было высшим судьёй, всевидящим оком, которое замечает каждый поступок человека. Эта идея сохранилась и в бурятском шаманизме: до сих пор в некоторых обрядах обращаются к «Солнцу-глазу» (Наран нюдэн), которое видит всё, что происходит на земле, и передаёт весть тэнгриям. И когда человек умирал, его последний взгляд — через ориентацию могилы — был обращён именно к солнцу, к тому месту, откуда оно встаёт, чтобы возродиться. Возможно, верили, что душа умершего улетает к солнцу и становится его частью — или, по крайней мере, сопровождает его в ежедневном путешествии по небу, защищая от злых духов.

Но плиточные могилы — не единственные астрономические сооружения бронзового века в Забайкалье. Есть ещё так называемые «оленные камни» — вертикально стоящие каменные стелы высотой от одного до четырёх метров, на которых выбиты изображения оленей, летящих в небе, а также — что особенно важно для нашей темы — круги, точки, дуги и другие знаки, которые многие исследователи интерпретируют как звёздные карты. Оленные камни встречаются на той же территории, что и плиточные могилы, и датируются примерно тем же временем — конец II — начало I тысячелетия до нашей эры. Название они получили из-за того, что на них чаще всего изображают оленей — часто с задранными вверх ногами, как будто они парят в воздухе, и с ветвистыми рогами, напоминающими солнечные лучи или ветви Мирового Древа. Этот образ — летящий олень — имеет чёткую космологическую параллель: в мифологии многих народов Сибири (бурят, эвенков, якутов, тувинцев) олень или лось является символом солнца или созвездия Большой Медведицы. У бурят, например, есть миф о небесном олене по имени Хара-Морин (Чёрный Конь, но иногда он же выступает как олень), который бежит по Млечному пути, и его копыта выбивают искры — падающие звёзды. У эвенков есть похожий миф о космическом лосе Хэглэне, который убегает от охотника-солнца, и из его шерсти возникают созвездия. Возможно, оленные камни изображают именно этого небесного оленя, который уносит душу умершего в Верхний мир, к тэнгриям. А знаки на камне — это карта пути, которую душа должна запомнить, чтобы не сбиться с дороги среди звёзд.

Оленные камни были предметом исследования многих археологов. В первую очередь следует назвать Владимира Вячеславовича Волкова (1930–2010) из Киева, который в 1960-1970-х годах в составе советско-монгольской экспедиции объехал тысячи километров степей Монголии и Забайкалья, составил первый каталог оленных камней Евразии (более 700 экземпляров) и издал фундаментальную монографию «Оленные камни Монголии» (1981). Волков был осторожным исследователем, он воздерживался от астрономических интерпретаций, сосредоточившись на описании и классификации по типам, но его каталог стал основой для всех последующих работ. Современные исследования оленных камней продолжает Эрдэни Батсуур из Национального университета Монголии в Улан-Баторе, который в 2000-х годах открыл несколько новых памятников в аймаке Хэнтий и предложил новую хронологию, уточнив датировку VIII–VI веками до нашей эры на основании радиоуглеродного анализа органических остатков из погребений, прилегающих к камням. Наиболее интересные для нас данные получил в 1980-х годах Валентин Ларичев, который попытался расшифровать знаки на оленных камнях как астрономические символы. На некоторых камнях, особенно из могильника Ушкийн-Увэр в Монголии (в нескольких километрах от российской границы, в долине реки Орхон), Ларичев обнаружил выбитые точки, которые, по его мнению, изображают Плеяды (скопление из семи звёзд в созвездии Тельца), Большую Медведицу (семь звёзд, образующих ковш) и Полярную звезду (неподвижную точку на небе). Расположение точек на камне, по его расчётам, выполненным с помощью специально разработанной компьютерной программы (тогда ещё на больших ЭВМ), соответствовало расположению этих звёзд на небе около 3000 лет назад, с учётом прецессии земной оси. Если это так, то оленные камни — это не просто стелы с изображениями оленей, а сложные космологические карты, запечатлевшие представление древних людей о связи между земным и небесным мирами. Умерший (или тот, в честь кого поставлен камень) отправляется в путешествие, и олень несёт его по небесной дороге, а звёзды указывают путь — не сбиться, не упасть в пропасть между мирами, не стать добычей злых духов шулмусов.

Ещё одна загадка бронзового века Забайкалья — так называемые «шаманские кольца» или «каменные круги» (по-бурятски «хайша» или «тойн»). Это небольшие (диаметром от пяти до двадцати метров) кольцевые выкладки из камней, которые встречаются на вершинах холмов и на перевалах, в местах, откуда открывается широкий вид на горизонт — во все четыре стороны света. Их назначение неясно и вызывает жаркие споры среди археологов. Некоторые исследователи (например, Константинов) считают их остатками жилищ — каменными фундаментами круглых юрт или полуземлянок, которые были характерны для бронзового века. Другие (например, Ларичев) видят в них ритуальные площадки для проведения обрядов, возможно, связанных с культом предков или с жертвоприношениями. Третьи (например, монгольский археолог Д. Наваан) утверждают, что это древние обсерватории, аналогичные европейским кромлехам. В пользу последней версии говорит то, что многие каменные кольца ориентированы на точки восхода солнца в дни солнцестояний и равноденствий. Через центр кольца и специально установленный внешний камень (менгир) можно наблюдать за восходом светила в строго определённый день года. Такие сооружения известны по всему миру — от Стоунхенджа в Англии до кромлехов в Монголии, от мегалитов в Бретани до святилищ в Южной Америке. В Забайкалье наиболее известное каменное кольцо находится на горе Барун-Халта в Джидинском районе Бурятии, неподалёку от границы с Монголией, на высоте около 1200 метров над уровнем моря. Оно было исследовано в 1985 году экспедицией Константинова, который обнаружил, что линия от центра кольца через один из внешних камней указывает на точку восхода солнца в день летнего солнцестояния. Погрешность — всего два градуса, что для каменного сооружения такого возраста является поразительной точностью. Для бронзового века, когда у строителей не было ни теодолитов, ни компасов, ни даже письменных таблиц, это настоящий подвиг наблюдательности и инженерной мысли. Как они этого добились? Константинов предположил, что на протяжении многих лет — возможно, нескольких поколений — наблюдатели фиксировали точку восхода солнца в самый длинный день года, втыкая в землю колышки. Когда накапливалось достаточно наблюдений (чтобы исключить погрешности из-за погоды, атмосферной рефракции и естественного колебания точки восхода от года к году), они вычисляли среднее положение и устанавливали менгир. Это требовало времени, терпения и коллективной памяти — способности передавать знания из поколения в поколение без записи, только устно, через ритуалы и обучение младших старшими. И они это умели. Иначе бы они не построили каменные кольца с такой точностью, которая заставляет современных учёных восхищённо разводить руками.

Что всё это значит для космологии древних бурят? Плиточные могилы, оленные камни и каменные кольца — это не просто памятники археологии. Это свидетельства того, что за тысячелетия до формирования бурятского этноса, на этой земле уже существовала сложная космологическая система, в которой небо было не фоном для земной жизни, а её активным участником и главным судьёй. Люди верили, что движение солнца, Луны и звёзд влияет на судьбы живых и определяет путь умерших. Они строили свои могилы так, чтобы направить покойного на восток — туда, откуда каждое утро приходит свет и где находится врата в мир предков. Они воздвигали каменные стелы с изображениями небесного оленя, который уносит душу в Верхний мир, к тэнгриям. Они создавали каменные обсерватории, чтобы точно определить дни, когда граница между мирами становится тоньше и можно обращаться к богам с молитвами и жертвами. Эта космологическая традиция не исчезла с уходом носителей плиточной могильной культуры в первые века нашей эры (когда на смену бронзовому веку пришёл железный, и началось великое переселение народов, вызванное изменениями климата и давлениями с юга). Она была усвоена, переработана и развита их потомками — в том числе и теми племенами, которые спустя тысячелетия стали называться бурятами. Когда мы читаем в шаманских призываниях обращение к «восточной стороне», «восходу солнца», «дороге света», мы должны понимать: эти образы уходят корнями в бронзовый век, в те плиточные могилы, где умершие уже были обращены лицом к востоку. И когда бурятский шаман во время камлания бьёт в бубен и поворачивается на восток, прежде чем начать своё путешествие в Верхний мир, он повторяет жест, которому тысячи лет. Он не знает этого. Но его тело помнит. И его культура помнит — через обряды, через песни, через запреты, которые передаются из уст в уста, из матери в дочь, из деда во внука, и которые мы, люди XXI века, ещё можем записать и сохранить, пока не поздно.

Глава 4. Хунну: первый степной космос. Влияние хуннской астрономии на протобурятские племена

Когда мы говорим о космологии древних бурят, мы не можем обойти стороной народ, который оставил самый глубокий след в истории Центральной Азии задолго до появления бурят как этноса. Речь идёт о хунну (по-китайски «сюнну», по-европейски «гунны», хотя прямого тождества здесь нет). Это был первый великий кочевой союз племён, создавший в III веке до нашей эры империю, простиравшуюся от Маньчжурии до Казахстана и от Байкала до Тибета. Хунну не были бурятами, но они были предшественниками и, возможно, прямыми предками тех племён, из которых впоследствии сложились буряты, монголы и другие народы монгольской языковой группы. Их астрономические знания, их календарь, их представления о строении вселенной — всё это было усвоено, переработано и передано по наследству тем, кто пришёл после них. Без понимания хуннской космологии наша картина бурятского мироздания будет неполной, как пазл без центральной детали. Поэтому мы должны совершить экскурс в историю хуннов — настолько подробный, насколько это необходимо для нашей темы, и сосредоточиться именно на том, что они знали о небе и как они это знание применяли. Хунны были не просто воинственным народом, как их часто изображают китайские хроники. Они были носителями сложной культуры, в которой астрономия занимала центральное место, потому что без неё невозможно было управлять огромной империей, разбросанной по бескрайним степям, и потому что сама выживаемость в степи зависела от умения ориентироваться по звёздам и предсказывать смену сезонов.

Хунны впервые появляются на страницах китайских хроник в IV веке до нашей эры. Китайцы, строившие Великую стену именно для защиты от хуннских набегов, описывали их как жестоких варваров, не знающих ни письменности, ни законов, ни оседлой жизни. Но за этим этноцентричным взглядом скрывалась сложная и высокоорганизованная культура. Хунны имели чёткую иерархию власти — во главе стоял шаньюй (верховный правитель), которому подчинялись «правые» и «левые» князья, темники, тысячники, сотники. Армия хуннов была организована по десятичному принципу, что позволяло мобилизовать до 300 тысяч всадников. Они умели плавить железо и изготавливать превосходные мечи, намного превосходившие китайские по качеству, и именно хунны, вероятно, изобрели сложносоставной лук, который оставался самым эффективным оружием дальнего боя до появления огнестрельного оружия. И они умели наблюдать за звёздами. Китайский историк Сыма Цянь в своих «Исторических записках» («Ши цзи», I век до нашей эры) сообщает, что хунны «по положению звёзд определяли времена года» и что у них были «небесные гадатели», которые предсказывали исход сражений по движению планет. Это первое письменное свидетельство о существовании астрономической традиции у кочевников Центральной Азии. Сыма Цянь, будучи сам придворным астрономом (его отец занимал должность верховного астролога при дворе императора У-ди), относился к этим сведениям с профессиональным интересом. Он не считал хуннов дикарями в вопросах неба. Напротив, он отмечал, что некоторые их методы наблюдения были более практичными, чем китайские, потому что хунны не загромождали свои предсказания излишней метафизикой и лишними ритуалами, а сосредотачивались на том, что действительно работало в полевых условиях, где нет времени на долгие церемонии.

Что именно знали хунны о небе? Прямых хуннских текстов не сохранилось — у них не было письменности, или, если и была (возможно, на основе согдийского или арамейского алфавита), она полностью утрачена. Все наши сведения — из китайских источников, которые часто тенденциозны, и из археологических раскопок хуннских памятников на территории Монголии, Бурятии и Забайкалья. Наиболее информативны в этом отношении раскопки Ноин-Улинского кургана в Северной Монголии. Эти раскопки проводились в два этапа: сначала экспедицией Петра Кузьмича Козлова в 1924–1925 годах, а затем, уже после войны, — Сергеем Ивановичем Руденко в 1950-х годах. Козлов, знаменитый исследователь Центральной Азии, открывший мертвый город Хара-Хото, искал следы хуннской культуры и нашёл их в урочище Ноин-Ула, в 130 километрах к северу от Улан-Батора. В курганах, принадлежавших хуннской знати, были найдены шёлковые ткани с китайской вышивкой, бронзовые котлы, золотые украшения, китайские лаковые чашки — и, что самое важное для нас, фрагменты китайских астрономических текстов, написанных на шёлке. Эти тексты попали к хуннам, вероятно, в качестве дани или военных трофеев. Они были переведены на хуннский язык (устно, конечно) и использовались жрецами-астрономами, которых китайцы называли «ши» — «наблюдатели времени». Из этих текстов хунны узнали о 28 лунных стоянках (китайские «сю», соответствующие индийским накшатрам), о 12 животных зодиака, о циклах Юпитера, который в китайской астрономии использовался как «календарная звезда» (период обращения Юпитера составляет 12 лет, что и дало основу 12-летнему циклу). Но хунны не просто копировали китайскую астрономию. Они адаптировали её к своим нуждам. Например, китайский зодиак начинался с Крысы (мыши), а хуннский — с Лошади. Почему? Потому что лошадь была для кочевника важнее, чем крыса. Лошадь — это жизнь, это пища, это транспорт, это оружие. Год Лошади был самым благоприятным для начала войны, для перекочёвки на новые пастбища, для свадьбы шаньюя. Так астрономия становилась идеологией, которая сплачивала племена и обосновывала власть правителя. Год Крысы, напротив, считался неблагоприятным для крупных начинаний — в этот год предпочитали не воевать, не жениться и не перекочёвывать далеко.

Особое место в хуннской астрономии занимала Большая Медведица — созвездие, которое у них называлось «Семь старейшин» (как и у бурят, которые называли его Долоон Бурхан). Сыма Цянь пишет, что хунны верили: шаньюй получает мандат на правление от этих семи звёзд. Если они яркие и чистые — власть шаньюя прочна. Если мерцают или тускнеют — шаньюй должен принести жертву или даже отречься от престола. Эта связь между небесными явлениями и земной властью была характерна для многих древних обществ, но у кочевников она приобретала особую остроту. В оседлых цивилизациях, таких как Китай или Египет, астрономия была уделом жрецов и чиновников. У хуннов же каждый воин, каждый пастух должен был уметь читать звёзды — иначе он погиб бы в степи, заблудившись в бескрайнем море травы, где нет ни дорог, ни ориентиров, кроме небесных. Поэтому астрономические знания были более демократичными и более практичными. Хунны не строили обсерваторий (по крайней мере, их следы не найдены), но они использовали естественные ориентиры — горы, скалы, одинокие деревья — для фиксации точек восхода и захода светил. Археолог Сергей Иванович Руденко, раскопавший в 1950-х годах несколько хуннских святилищ в горах Хэнтэй (Монголия), обнаружил каменные выкладки, ориентированные на восход солнца в день летнего солнцестояния. Это те же самые «каменные кольца», которые мы уже видели у носителей плиточной могильной культуры. Значит, астрономическая традиция не прерывалась. Она передавалась от одной культуры к другой, обрастая новыми деталями, но сохраняя ядро — ориентацию на солнце и звёзды, использование каменных маркеров для фиксации небесных событий. Руденко, известный прежде всего своими раскопками пазырыкских курганов на Алтае, был удивлён сходством хуннских святилищ с алтайскими — это говорило о единой астрономической традиции, распространённой по всей Центральной Азии ещё в дохуннское время.