Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

Долоон Бурхан — Семь Божественных Старцев (созвездие Большой Медведицы), небесные предки, регулирующие сезонные кочёвки и одновременно выступающие как судьи человеческих поступков. В разных бурятских родах их имена различаются; наиболее полный список (21 имя для семи позиций) записан Хангаловым у аларских бурят.

Обоо — каменная куча на перевалах, у священных источников или на вершинах гор; место жертвоприношений духам-хозяевам местности (эжинам). Каждый камень в обоо — это либо один прохожий, добавивший свою лепту, либо один прожитый год человека, основавшего это обоо. Насчитывается более 300 сакральных обоо на территории Бурятии, возраст некоторых превышает 2500 лет.

Сэргэ — ритуальная коновязь (столб с кольцевыми нарезками), символизирующая Мировое Древо и связь с небом. Устанавливалась при входе в юрту, у ворот усадьбы, на местах захоронений шаманов. Число нарезок (от 3 до 9) указывало на социальный статус владельца и на количество поколений предков, которым он поклоняется.

Хан Хурмас-тэнгри — верховное божество западных (добрых) тэнгриев, владыка неба, аналогичный индийскому Индре (через буддийское влияние) и персидскому Ахурамазде (через древние иранские связи). В эпосе о Гэсэре выступает как дед главного героя и главный судья в спорах между небожителями. Его дворец, по описаниям шаманов, находится «за семью слоями облаков, там, где звёзды не мерцают, а горят ровным светом».

Хинган — восточный предел бурятского мира, горный хребет, воспринимавшийся как край земли и место обитания хтонических чудовищ, в том числе дракона Арахо, проглатывающего солнце. В некоторых мифах — граница, за которой находится страна мёртвых, куда не доходят молитвы и где не действуют законы тэнгриев.

Эжин (от монгольского «эзэн» — хозяин, владыка) — дух-хозяин местности: горы, реки, перевала, озера, рощи, даже отдельного большого камня. Каждый эжин имеет имя, характер (добрый, злой, нейтральный), семейное положение, любимые жертвы (молоко, табак, монеты, лоскутки ткани) и дни, когда его нельзя беспокоить. Всего в бурятской традиции насчитывается несколько сотен эжинов, образующих сложную иерархию от «хозяев всей земли» до «хозяев родника, пересохшего сто лет назад».

Этнограф Матвей Николаевич Хангалов (1858–1918) — один из первых собирателей бурятского фольклора и космологических мифов, уроженец Аларского ведомства Иркутской губернии, выпускник Иркутской учительской семинарии. Его труды «Материалы к изучению шаманства в Сибири» (1890) и «Бурятские сказки и поверья» (1894) до сих пор остаются базовыми для всех исследователей бурятской традиционной культуры. Был репрессирован (посмертно реабилитирован), многие его рукописи утрачены.

Археолог Герман Иванович Медведев (1931–2003) — советский и российский археолог, специалист по палеолиту Сибири, руководитель экспедиций на реке Лене, открывший стоянки с древнейшими календарными записями на кости и роге. Доктор исторических наук, профессор Иркутского университета. Его работа «Каменный век южной тайги» (1982) содержит подробное описание календарных пластин со стоянки Качуг.

Геолог Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956) — русский и советский геолог, географ, писатель-фантаст, исследователь Сибири, Центральной Азии и Китая. Автор термина «неотектоника». В 1899 году открыл на горе Юндун астрономическую обсерваторию древних бурят, описал её в книге «Забайкалье» (1900). Несмотря на скептическое отношение к «мистике», его описание кладки и камня с лункой отличается исключительной точностью и позволяет современным исследователям проводить повторные изыскания.

Глава 2. Палеолит Забайкалья: первые стоянки, первые рисунки звёздного неба (Усть-Менза, Толбага, Хотык)

Земля, по которой ходили предки бурят задолго до того, как они стали называться бурятами, хранит в своих недрах свидетельства удивительной наблюдательности. Люди палеолита — охотники на мамонтов, шерстистых носорогов, диких лошадей и северных оленей — не оставили после себя письменных текстов. Они не возводили храмов, не высекали на стелах астрономические таблицы. Но они оставили кости. Они оставили камни. И на этих костях и камнях они вырезали линии, точки, дуги, спирали — знаки, которые, как всё более убеждены современные археологи, были их способом записывать небо. Записывать его не для абстрактного познания, а для самого прикладного и жизненно важного дела — выживания. Потому что в ледниковую эпоху, когда зимы длились по девять месяцев, а температура опускалась до минус пятидесяти, ошибка в определении дня весеннего равноденствия означала голодную смерть всего рода. Тот, кто умел читать звёзды, выживал. Тот, кто не умел — исчезал, не оставив даже костей, потому что их разгрызали пещерные гиены. И этот суровый естественный отбор, возможно, был главным двигателем развития астрономических знаний в древности: не любопытство ради любопытства, а жёсткая необходимость, не оставлявшая права на ошибку.

Забайкалье — одна из немногих областей мира, где палеолитические стоянки сохранились в таком количестве и с такой степенью сохранности, что позволяют реконструировать не только хозяйственный уклад, но и духовную жизнь древних людей. Климат здесь, в отличие от европейской части России, был более сухим, а потому кости и каменные орудия не размокали в кислых почвах, а лежали в вечной мерзлоте, как в холодильнике, десятки тысяч лет. Вечная мерзлота — это одновременно и благо, и проклятие для археолога. Благо, потому что органика сохраняется в ней идеально. Проклятие, потому что как только слой оттаивает — а в последние десятилетия из-за глобального потепления это происходит всё чаще, — кости и дерево буквально рассыпаются в труху за считанные часы. Археологи работают в гонке со временем: у них есть один полевой сезон, чтобы задокументировать всё, что оттаивает, иначе информация исчезнет навсегда. Первые систематические раскопки палеолитических памятников Забайкалья начались ещё в XIX веке — их проводили ссыльные народовольцы, среди которых был и выдающийся геолог Иван Дементьевич Черский, но настоящий прорыв случился в 1960–1980-е годы, когда заработали крупные экспедиции Ленинградского отделения Института археологии АН СССР под руководством Александра Павловича Окладникова. Окладников, которого называли «патриархом сибирской археологии», был человеком одержимым. Он мог по восемь часов подряд сидеть на корточках, разбирая культурный слой крошечным скальпелем и кисточкой, а потом до утра писать дневник, попивая крепкий чай из алюминиевой кружки. Его работоспособность была легендарной: за свою жизнь он опубликовал более тысячи научных работ, и это при том, что он лично участвовал в раскопках на десятках памятников от Урала до Чукотки. Именно Окладников и его ученики — Валентин Ефимович Ларичев, Михаил Васильевич Константинов, Юрий Петрович Холюшкин — открыли и исследовали стоянки, которые мы сегодня называем ключевыми для понимания истоков астрономических знаний в Забайкалье.

Первая из этих стоянок — Усть-Менза. Она находится в Кяхтинском районе Бурятии, на правом берегу реки Мензы, в том месте, где она впадает в Чикой. Место выбрано не случайно: слияние двух рек создаёт естественную переправу, а близость леса и степи обеспечивает разнообразие дичи. Усть-Менза была открыта в 1974 году разведочным отрядом Ларичева, а систематические раскопки велись с 1976 по 1982 год. Возраст стоянки, определённый радиоуглеродным методом по костям животных, — от 25 до 30 тысяч лет. Это был долговременный лагерь охотников на бизонов и лошадей. Толща культурного слоя достигала двух метров, что говорит о том, что люди возвращались на это место поколение за поколением, возможно, на протяжении нескольких тысяч лет. За это время накопилось огромное количество отходов жизнедеятельности: кости животных, расколотые камни (нуклеусы) и отщепы, обломки орудий, зола от очагов. Среди десятков тысяч артефактов — каменные ножи, скребки для выделки шкур, проколки для шитья, наконечники копий — были найдены четыре фрагмента кости мамонта и один фрагмент рога северного оленя с нарезками. Но не простыми нарезками, а систематическими, расположенными в определённом порядке. Ларичев, который к тому времени уже защитил докторскую диссертацию по астрономическим знаниям палеолита (тема звучала вызывающе для советской науки, привыкшей к строгому материализму: «Истоки астрономических знаний в каменном веке»), потратил три года на то, чтобы расшифровать эти нарезки.

Метод Ларичева был прост до гениальности. Он делал гипсовые слепки с костей, затем фотографировал их в косопадающем свете, чтобы каждая риска отбрасывала тень и была видна её глубина. Затем он проецировал увеличенные изображения на миллиметровку и вручную подсчитывал расстояния между рисками, записывая их в таблицы. Это была адская работа, требующая огромного терпения и внимания к деталям. Результат ошеломил даже самого Ларичева. На одном из фрагментов — части лопатки мамонта — были вырезаны серии рисок, сгруппированные в блоки по 27, 28, 29 и 30 рисок. Последовательность повторялась четыре раза, а затем шла длинная серия из 88 рисок, которая завершалась глубокой V-образной засечкой, сделанной с большим нажимом, явно отличающимся от остальных. Что это значит? 27, 28, 29, 30 — это продолжительность синодического месяца (от новолуния до новолуния) с поправками на неравномерность движения Луны по орбите. Древний наблюдатель, вырезавший эти риски, не мог знать, что орбита Луны эллиптическая, и что скорость её движения по небу меняется в зависимости от того, находится ли она в перигее (ближайшей к Земле точке) или в апогее (самой удалённой точке). Но он видел, что иногда от узкого серпа до узкого серпа проходит 27 дней, а иногда — 30. Он фиксировал эти различия и записывал их на кости, создавая, по сути, первый в истории человечества астрономический журнал наблюдений. А 88 рисок — это почти точное количество дней в трёх синодических месяцах. V-образная засечка, вероятно, отмечала какое-то важное событие — возможно, лунное затмение или особенно яркое появление Венеры на утреннем небе.

Ларичев опубликовал свои выводы в 1978 году в журнале «Советская археология», и статья вызвала бурную дискуссию. Скептики говорили, что это игра случая, что нарезки могли быть просто украшением или насечками для лучшего закрепления верёвки, которой привязывали лопатку к чему-либо. Сторонники возражали: украшения в палеолите делались симметричными, часто с использованием охры для выделения узора, а здесь — никакой симметрии, никакой охры, только голые риски, расположенные с разной частотой, то гуще, то реже. И потом — зачем на кости мамонта, которая использовалась как орудие (на ней были следы ударной нагрузки от ударов о камни), делать украшение, которое никто не увидит, потому что кость была зажата в руке, а риски нанесены на ту сторону, которая соприкасалась с ладонью? Спор не разрешён до сих пор, но большинство современных исследователей склоняются к мнению, что Ларичев был прав. По крайней мере, его гипотеза объясняет имеющиеся данные лучше, чем гипотеза «игры случая» или «простого украшения». Кроме того, аналогичные кости с календарными нарезками были найдены не только в Забайкалье, но и в других регионах — на стоянке Мальта под Иркутском, на стоянке Межирич на Украине, что говорит о распространённости этой практики среди охотников на мамонтов по всей Евразии.

Вторая ключевая стоянка — Толбага. Она находится в Забайкальском крае, на левом берегу реки Хилок, в двенадцати километрах от города Хилок. Открыта в 1966 году Окладниковым, раскопки велись под его руководством до 1974 года. Возраст стоянки, определённый по костям животных и по геоморфологическим данным, — около 27 тысяч лет. Здесь, в отличие от Усть-Мензы, где преобладали кости мамонта, археологи нашли в основном кости дикой лошади и шерстистого носорога — животных, которые водились в степях Забайкалья в ту эпоху. Культурный слой был тоньше, чем в Усть-Мензе — около 80 сантиметров, — но гораздо насыщеннее артефактами. На квадратный метр раскопа приходилось в два-три раза больше находок, чем на Усть-Мензе. И среди этих находок — уникальный предмет, которому нет аналогов в Сибири: небольшой диск из бивня мамонта диаметром около девяти сантиметров, с аккуратным отверстием в центре и с радиальными линиями, расходящимися от центра к краям. Линий — 28. Отверстие, вероятно, служило для крепления диска на оси — возможно, деревянной палочке или костяном стержне. Диск был найден не в самом культурном слое, а чуть в стороне, в осыпи, что породило сомнения: а точно ли он относится к палеолиту? Может быть, он попал сюда позже, в эпоху бронзы или даже в средневековье?

Ларичев, который привлёк к анализу диска астронома-профессионала (имя его не разглашалось в советских публикациях по соображениям секретности — астроном работал в одном из оборонных учреждений, возможно, связанном с баллистикой), выдвинул гипотезу, что это лунный календарь-лунник. Двадцать восемь радиальных линий — это количество дней, за которое Луна проходит все созвездия зодиака, возвращаясь в ту же точку относительно звёзд. Это так называемый сидерический месяц. Отверстие в центре — это ось, на которую диск надевался, и его можно было поворачивать, совмещая риску с меткой на основе (которая не сохранилась), тем самым отсчитывая дни. Если это так, то перед нами древнейшее механическое устройство для расчёта времени из найденных на территории России. Оно на пятнадцать тысяч лет старше первых египетских водяных часов и на двадцать тысяч лет старше китайских гномонов. Это был бы настоящий прорыв в нашем понимании технологических способностей палеолитических людей. Но скептики, и среди них был Михаил Константинов, указывали на проблему стратиграфии. Диск был найден в переотложенном слое — в песке, который сполз со склона, — а значит, он мог попасть туда в любое время. Радиоуглеродный анализ самого бивня, из которого сделан диск, дал дату 26 800 лет плюс-минус 300 лет. То есть материал, бесспорно, палеолитический. Но вот когда именно этот кусок бивня был вырезан в форму диска — остаётся вопросом. Обработка бивня требовала специальных инструментов и навыков. Если диск действительно палеолитический, то его создатель должен был владеть техникой сверления, резьбы и шлифовки на очень высоком уровне. Такие технологии известны для верхнего палеолита, но они редки. Константинов в своей монографии «Палеолит Забайкалья» (2015) пишет: «Толбагинский диск остаётся загадкой. Я не могу исключить его палеолитическое происхождение, но и не могу утверждать его с полной уверенностью. Необходимы новые раскопки на Толбаге, чтобы прояснить стратиграфическую ситуацию». Новых раскопок, однако, с 1974 года не проводилось. Нет денег, нет специалистов, нет интереса со стороны академических институтов.

Третья стоянка, которую мы должны рассмотреть, — Хотык. Она находится в Тункинской долине Бурятии, у подножия Саян, на левом берегу реки Иркут. Тункинская долина — это уникальное место: она зажата между двумя горными хребтами, и небо над ней всегда кажется особенно близким. Местные буряты до сих пор считают эту долину священной. Стоянка Хотык была открыта в 1984 году отрядом Юрия Петровича Холюшкина, раскопки продолжались до 1991 года — до самого развала Советского Союза, после которого финансирование археологии в России резко сократилось. Возраст стоянки — от 23 до 25 тысяч лет. Хотык уникален тем, что здесь впервые в Забайкалье были найдены погребения с охрой. Три скелета — мужчина 35–40 лет, женщина 25–30 лет и ребёнок 7–8 лет — лежали в позах спящих, на боку, с подогнутыми коленями. Такая поза характерна для многих палеолитических погребений по всей Евразии; археологи называют её «позой эмбриона» или «позой спящего». Она символизирует сон, из которого человек не проснётся, или возвращение в материнскую утробу, из которой он вышел при рождении. Вокруг скелетов была насыпана красная охра — гематит, привезённый за сотни километров, потому что в Тункинской долине нет месторождений красного железняка. Охра была растёрта в пудру и щедро посыпана на тела, на дно могил, на погребальный инвентарь. Тела были ориентированы головами на юго-восток, в сторону зимнего восхода солнца. Это не случайность: в день зимнего солнцестояния солнце встаёт именно на юго-востоке, и для древних людей этот день был поворотным — с этого дня день начинал расти, свет побеждал тьму. На груди мужчины лежала плитка из талька — мягкого камня, легко поддающегося обработке, — с выгравированными точками. Точек — 29. Они были расположены не хаотично, а образовывали дугу, напоминающую форму лунного серпа в первой четверти. Холюшкин, осторожный исследователь, не склонный к сенсациям, написал в отчёте: «Возможно, перед нами символическое изображение Луны, связанное с погребальным культом».

Позднее, в 1993 году, уже после смерти Окладникова, Ларичев пересмотрел хотыкские материалы и выдвинул более смелую гипотезу. Он заметил, что двадцать девять точек — это точное количество дней в одном синодическом месяце, если округлить до целого числа. А ориентация тел на юго-восток — на точку зимнего восхода солнца — говорит о том, что эти люди верили в связь между умершими и небесными светилами. Душа уходит туда, откуда приходит солнце в самый короткий день года, чтобы возродиться, когда день начнёт расти. Это уже не просто календарь. Это космология. Это целостное представление о том, что смерть — это не уничтожение, а переход, и что этот переход управляется законами небесной механики. Солнце, Луна и, возможно, другие светила были для этих людей не просто источниками света, а активными участниками космического порядка, в который включён каждый человек — и живой, и мёртвый. Холюшкин не успел развить эту гипотезу: он погиб в 1996 году при невыясненных обстоятельствах в экспедиции в Монголии, и его архивы до сих пор полностью не разобраны. Часть его полевых дневников хранится в Чите, часть — в Улан-Удэ, часть, возможно, утрачена навсегда.

Что дают нам эти три стоянки для понимания космологии древних бурят? Прямой связи, как уже говорилось, нет. Между палеолитическими охотниками Усть-Мензы и бурятами XVII века — пропасть в двадцать пять тысяч лет, десятки миграций, смешений, языковых сдвигов, климатических катастроф (последний ледниковый максимум, послеледниковое потепление, заселение новых территорий). Ни один бурятский шаман не помнит, кто такие люди Хотыка. Ни один улигер не упоминает стоянку Толбага. Но есть непрямая связь. И она заключается в том, что земля, на которой жили люди палеолита, — это та же самая земля, на которой тысячелетия спустя сложилась бурятская культура. Те же самые реки — Чикой, Хилок, Иркут. Те же самые горы — Саяны, Яблоновый хребет, Хамар-Дабан. То же самое небо — с той же Полярной звездой (хотя из-за прецессии она была не той звездой, что сейчас, но ось мира была в том же направлении), теми же Плеядами, тем же Млечным путём. Наблюдательность, потребность записывать циклы небесных тел, видеть в них порядок и управляющую силу, связывать движение светил с жизнью и смертью человека — это не было изобретено бурятами. Это было унаследовано от глубокой древности, от тех людей, чьи кости давно превратились в прах, но чьи нарезки на костях мамонта сохранились в вечной мерзлоте, чтобы мы могли сказать: вот здесь, тридцать тысяч лет назад, человек уже знал, что Луна движется не так просто, как кажется. И он пытался это знание передать — не словами, которые исчезают вместе с дыханием, а резцом на кости, которая лежит в земле дольше, чем любая цивилизация из ныне существующих. Это знание передавалось из поколения в поколение, обрастало мифами, ритуалами, запретами и предписаниями, пока не превратилось в ту сложную космологическую систему, которую мы встретим в эпосе о Гэсэре, в шаманских призываниях и в бурятском календаре.

Современные исследования палеолитических памятников Забайкалья продолжаются, но уже не с тем размахом, как в советское время. С 2005 года работает Забайкальская археологическая экспедиция под руководством доктора исторических наук Михаила Васильевича Константинова, который начинал свою карьеру как ученик Окладникова, а теперь сам является признанным лидером сибирской археологии. Экспедиция ведёт раскопки на стоянке Куналей, возраст которой оценивается примерно в 40 тысяч лет. Там были найдены фрагменты каменных пластин с геометрическими узорами, которые Константинов осторожно интерпретирует как возможные звёздные карты. На одной из пластин, по его словам, прослеживается расположение семи точек, которое соответствует положению семи звёзд Большой Медведицы 40 тысяч лет назад. Это можно рассчитать, потому что из-за прецессии земной оси положение созвездий на небе медленно меняется. Если расчёт подтвердится — а Константинов пока не опубликовал полных данных, ссылаясь на необходимость дополнительной проверки, — это будет сенсация мирового уровня: древнейшее изображение созвездия, известное науке. Но пока это только гипотеза, и многие коллеги Константинова относятся к ней скептически.

Что не исследовано? Практически всё. Палеолитических стоянок в Забайкалье известно около трёхсот. Систематически раскопано — не более тридцати. Остальные известны только по подъёмному материалу — каменным орудиям, костям, собранным на поверхности, без чёткой стратиграфии. Средства на масштабные раскопки отсутствуют. Кадров не хватает — молодёжь уходит в более оплачиваемые сферы. Рисунки на костях и камнях, хранящиеся в музейных фондах, выветриваются, стираются, разрушаются от перепадов температуры и влажности, потому что в большинстве провинциальных музеев нет должного климатического контроля. Каждый год мы теряем информацию, которую не сможем восстановить никогда. Если бы раскопки стоянки Усть-Менза проводились сегодня, с использованием современного оборудования — 3D-сканирования, микроскопии высокого разрешения, палеогенетического анализа, — мы могли бы узнать не только о лунных календарях, но и о том, как эти люди представляли себе небо в мифах, ритуалах, песнях, которые не оставили материальных следов. Но раскопки Усть-Мензы проводились в 1970-х годах, когда единственной камерой был громоздкий «Зенит» с плёнкой на тридцать шесть кадров, и когда археолог с фонариком в зубах ползал по раскопу, чтобы успеть сфотографировать находку до того, как её извлекут. Многое было упущено. И это горькая правда, которую мы должны признать, если хотим понять, как мало мы на самом деле знаем о первых астрономах Забайкалья. За каждым музейным экспонатом, за каждой костью с нарезками стоит невосполнимая потеря контекста — того, что лежало рядом, что было съедено, что было сказано, во что было верено. Мы видим только крошечную вершину айсберга. Но даже эта вершина позволяет нам сказать: космология древних бурят не родилась на пустом месте. Её корни уходят в палеолит, в те времена, когда человек впервые поднял голову к звёздам и попытался записать их ритм на кости убитого мамонта. И этот жест — взгляд вверх и зарубка на кости — остаётся с нами до сих пор. Он в нашей ДНК. Он в нашей культуре. Он в этой книге.

Глава 3. Бронзовый век и плиточные могилы: зачем древние буряты строили каменные обсерватории

От палеолита, с его костяными календарями и погребениями, ориентированными по солнцу, мы переходим к эпохе, когда человек не только наблюдал за небом, но и начал строить на земле его каменные отражения. Бронзовый век в Забайкалье — это время колоссальных перемен. Вместо небольших разрозненных групп охотников на мамонтов и лошадей появляются крупные племенные объединения, практикующие сложные погребальные ритуалы и возводящие монументальные сооружения, для которых не жалеют ни труда, ни времени, ни человеческих жизней. Самыми загадочными из этих сооружений остаются плиточные могилы — циклопические каменные ящики, разбросанные по степям Забайкалья и Монголии в количестве, исчисляемом десятками тысяч. Кто их строил? Зачем? И главное — почему почти все они ориентированы по солнцу и звёздам с точностью, поражающей даже современных геодезистов? Ответы на эти вопросы — ключ к пониманию того, как формировалась космология древних бурят в период, непосредственно предшествующий сложению известного нам этноса. Чтобы ответить на них, нам придётся совершить путешествие не только в пространстве — от долины Селенги до степей Хингана, — но и во времени, углубившись на четыре тысячелетия назад, когда климат был теплее, чем сегодня, а степи Забайкалья кишели стадами диких лошадей, куланов и газелей. Именно тогда, в середине II тысячелетия до нашей эры, в Центральной Азии начались процессы, которые привели к формированию кочевых империй, и плиточные могилы стали одним из самых ярких археологических свидетельств этих процессов.

Плиточная могила выглядит так: четыре массивные каменные плиты, поставленные на ребро, образуют прямоугольный ящик, иногда с каменным перекрытием сверху. Плиты вкапывались в землю на глубину до полуметра и закреплялись дополнительными камнями-упорами с внешней стороны, чтобы конструкция не рухнула под тяжестью земли и времени. Технология строительства была отработана до совершенства: сначала выбиралась ровная площадка, затем выкапывался котлован, затем в него устанавливались плиты, после чего внутрь помещался умерший вместе с погребальным инвентарём, и сверху всё это засыпалось землёй, образуя небольшую насыпь. Внутрь умерший помещался, как правило, в скорченном положении на боку, головой на восток или на запад, реже на север или юг. Скорченное положение — поза эмбриона — имело глубокий символический смысл: человек возвращается в то положение, в котором он был в материнской утробе, чтобы возродиться в новом мире. Рядом с умершим клали бронзовые ножи, кинжалы, зеркала, наконечники стрел, иногда — каменные жертвенники, на которых, вероятно, сжигали жертвенную пищу. Особого внимания заслуживают бронзовые зеркала. Они имеют форму круга — символа солнца — и часто украшены концентрическими окружностями и точками. На некоторых зеркалах, найденных в плиточных могилах на реке Джиде (раскопки Окладникова 1964 года), количество концентрических окружностей достигает семи — число, которое в бурятской космологии позже будет означать семь слоёв неба. Зеркало, таким образом, было не просто предметом быта и не просто украшением. Это была модель вселенной, которую клали в могилу, чтобы умерший мог видеть в нём отражение своей души и путь в загробный мир. Размеры плиточных могил варьируются от полутора до четырёх метров в длину и от одного до двух метров в ширину. Вес одной плиты может достигать нескольких тонн. Чтобы добыть такую плиту, вытесать её из скалы (чаще всего использовали гранит или песчаник, реже — известняк), доставить к месту захоронения (иногда за десятки километров, через реки и болота, по бездорожью), вкопать и установить вертикально, требовались усилия десятков людей, работавших неделями, а то и месяцами. Для транспортировки, вероятно, использовали деревянные катки, верёвки из сыромятной кожи и бычью или лошадиную тягу. Очевидно, что люди, которых хоронили в плиточных могилах, были не простыми скотоводами. Это были вожди, старейшины, шаманы — те, кто обладал властью и богатством, кто мог распоряжаться общественным трудом и мобилизовать значительные ресурсы. И их посмертная участь была настолько важна для рода, что на их похороны тратились ресурсы, которые могли бы обеспечить выживание многих живых. Это говорит о том, что загробное существование в представлении этих людей было не менее важно, чем земное, а возможно — и более важно, потому что умерший становился посредником между живыми и богами, и от его расположения зависело благополучие всего рода.