Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

Святилищ подобного типа на территории Бурятии известно около тридцати. Большинство из них не раскопано, а известно только по поверхностным осмотрам — их находили геологи, лесники, охотники и сообщали в археологические учреждения. Некоторые разрушены при строительстве дорог в 1960-х годах (каменные кольца разбирали на щебень) или при распашке земель под пашню в советское время. Те, что исследованы, дают удивительную картину единой астрономической традиции, охватывающей всю территорию расселения курумчинцев — от Баргузинской долины на севере до долины Селенги на юге, от западных склонов Байкала до Хингана на востоке. Ориентация менгиров и радиальных линий везде разная — она зависит от широты места и от рельефа горизонта. На равнинных участках, где горизонт открыт во все стороны, менгиры ориентированы на восход солнца в день равноденствия. В горных долинах, где горы закрывают часть горизонта, — на восход в день солнцестояния, потому что равноденственный восход может быть не виден из-за гор. Это говорит о том, что курумчинцы не копировали слепо чужие образцы (например, китайские или хуннские), а проводили собственные наблюдения и адаптировали свои святилища к местным условиям. Они знали, что на разных широтах и в разном рельефе солнце встаёт по-разному, и умели это учитывать. Это уже не просто народная астрономия, основанная на запоминании примет. Это наука — пусть и без письменных формул, но с систематическими наблюдениями, накапливаемыми десятилетиями, с передачей знаний от учителя к ученику, с сознательным применением их на практике.

Что курумчинцы знали о звёздах, помимо солнца и луны? Археологические данные говорят о многом. Во-первых, они знали 12-летний животный цикл. Об этом свидетельствуют изображения животных на зеркалах, на керамике (найдены черепки с оттисками животных) и на костяных пластинах. Во-вторых, они знали 28 лунных стоянок — об этом говорят деления на некоторых зеркалах на 28 сегментов, соответствующих 28 дням сидерического месяца. В-третьих, они выделяли отдельные яркие звёзды — Сириус, Капеллу, Вегу, Арктур — и, вероятно, давали им имена. К сожалению, эти имена не записаны, потому что у курумчинцев не было письменности. Но мы можем предположить, что они были предками бурятских названий звёзд, которые впервые записали этнографы в XIX веке — Матвей Хангалов, Гомбожаб Цыбиков, Базар Барадийн. Сириус у бурят назывался «Нохой» (Собака) или «Шоно» (Волк) — это одна из самых ярких звёзд зимнего неба, и её связывали с Нижним миром, потому что собака и волк — животные, сопровождающие душу умершего. Капелла (альфа Возничего) называлась «Буга» (Оленуха) — возможно, из-за её желтоватого цвета, напоминающего шкуру оленя, или из-за того, что её восход совпадал с началом осенней охоты на оленей. Вега (альфа Лиры) называлась «Хун шубуун» (Лебедь-птица) — и это прямое указание на тотемную птицу, которая, по мифам, принесла землю со дна океана. Эти названия могли возникнуть ещё в курумчинское время или даже раньше, в хуннскую эпоху — и передавались из уст в уста тысячи лет, пока не были записаны этнографами. Мы никогда не узнаем этого наверняка, но преемственность прослеживается очень чётко.

Исчезновение курумчинской культуры в X веке нашей эры — загадка, которая до сих пор не решена. Археологи не находят следов насильственного разрушения поселений. Нет сожжённых домов, нет груд непогребённых костей, нет наконечников стрел в человеческих скелетах. Создаётся впечатление, что курумчинцы просто собрались и ушли. Куда? Возможно, они растворились в пришлых монгольских племенах, которые в это время начали миграцию из восточной Монголии в Забайкалье. Археологически эта миграция прослеживается по появлению новых типов керамики и новых форм погребального обряда. Возможно, они были ассимилированы тюрками-уйгурами, создавшими свою империю в Центральной Азии в VIII–IX веках и контролировавшими торговые пути. Но есть и третья возможность — сами курумчинцы стали ядром формирующегося бурятского этноса. Их поселения не были разрушены — они были просто заброшены, потому что люди перешли к более мобильному кочевому образу жизни, оставив полуземлянки и стационарные святилища. Железные котлы и бронзовые зеркала перестали делать, потому что их заменили более дешёвыми и лёгкими предметами — деревянной посудой и китайскими или тибетскими зеркалами, которые было проще импортировать, чем производить самим. Но космологические представления, запечатлённые в этих предметах, не исчезли. Они перешли в устную традицию, в обряды, в мифы, в песни. И когда мы через тысячу лет записываем бурятские шаманские призывания, мы слышим в них отголоски курумчинских представлений о трёх мирах, о мировом древе, о звёздных животных. Мы слышим их в каждом обращении к «восточной стороне», в каждой жертве, брошенной в огонь, в каждом ударе бубна, который имитирует шаг небесного коня.

Глава 6. Великие археологи бурятской земли: от Палласа до Цыбикова. История открытий

Космология древних бурят не была бы известна нам в том объёме, в каком мы можем её реконструировать сегодня, если бы не подвижнический труд нескольких поколений учёных — географов, этнографов, археологов, лингвистов, востоковедов. Они ехали в Забайкалье в те времена, когда дорог не было, когда лошадь была единственным транспортом, когда приходилось ночевать в степи под открытым небом, привязав повод к седлу, чтобы конь не убежал, а волки не подобрались к спящему. Они записывали мифы со слов стариков, которые говорили на непонятном языке, измеряли каменные могилы в дождь и снег, расшифровывали наскальные рисунки, рискуя сорваться со скалы. Они работали без грантов, без ассистентов, часто без элементарного оборудования — компас был роскошью, фотоаппарат — недосягаемой мечтой. Без их записей, зарисовок, фотографий и полевых дневников мы сегодня имели бы лишь разрозненные артефакты, вырванные из контекста и молчащие. История открытия бурятской космологии — это не менее захватывающая история, чем сама космология. Это история о том, как знание пробивало себе дорогу сквозь невежество, непонимание, бюрократические препоны, цензуру и репрессии. И мы должны рассказать её подробно, потому что каждый из этих учёных — такой же герой нашей книги, как любой тэнгрий или шаман. Они не сражались с демонами-мангадхаями, но они сражались с невежеством, и это было не менее опасно.

Начало всему положили академические экспедиции XVIII века. Пётр Симон Паллас (1741–1811), немецкий натуралист на русской службе, член Петербургской академии наук, в 1772 году проехал через Забайкалье в составе экспедиции, организованной Академией наук по указу Екатерины II. Его задачей было изучение природы Сибири — полезных ископаемых, флоры, фауны, климата, — но Паллас был любопытен сверх меры. Он обращал внимание на всё — на растения, на животных, на горные породы, на людей и на их обычаи. В своих путевых заметках, изданных в 1776 году в Берлине на немецком языке под названием «Reise durch verschiedene Provinzen des Russischen Reichs» («Путешествие по разным провинциям Российской империи»), он оставил первое научное описание плиточных могил. Паллас назвал их «каменными гробами» и предположил, что они принадлежат «древним татарам» — так тогда называли всех кочевников Центральной Азии. Он заметил, что могилы выстроены рядами, часто на возвышенных местах, ориентированы с запада на восток и почти все разграблены ещё в древности. Паллас даже сделал зарисовки нескольких могил — они хранятся в архиве Академии наук в Санкт-Петербурге. Но Паллас не был археологом, он не проводил раскопок, его наблюдения были поверхностными. Тем не менее его книга стала отправной точкой. Все последующие исследователи ссылались на Палласа, сверяли свои наблюдения с его описаниями и спорили с его выводами. Он первым сказал: «Здесь есть что-то важное. Обратите внимание». И учёные обратили внимание. К сожалению, Паллас не интересовался астрономическими аспектами плиточных могил — он не измерил их ориентацию с достаточной точностью, не связал их с восходом солнца. Он был натуралистом, а не астрономом. Но он открыл эти памятники для науки, и это его заслуга.

Следующим важным именем в истории изучения бурятской древности был Алексей Павлович Мостиц (1853–1914) — военный топограф, полковник Генерального штаба, участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В 1890-х годах он составлял карты Забайкалья и попутно наносил на них археологические памятники. Мостиц был педантичным человеком, с инженерным складом ума. Он не только отмечал местоположение плиточных могил, но и измерял их длину, ширину, высоту плит, а главное — азимут ориентации с помощью военного компаса. Он впервые обратил внимание, что большинство могил ориентированы точно по оси запад-восток с отклонением не более 5–10 градусов, и предположил, что это связано с солярным культом — поклонением солнцу, которое было распространено у древних народов Азии. Мостиц не сделал научных выводов — он был военным, а не учёным, — но его карты и промеры стали бесценным материалом для последующих исследователей. Он опубликовал свои наблюдения в «Трудах Троицкосавско-Кяхтинского отделения Императорского Русского географического общества» в 1896 году. К сожалению, после революции 1917 года его архивы частично утрачены, и многие его карты с нанесёнными могилами считаются потерянными. То, что сохранилось, хранится в Российском государственном военно-историческом архиве в Москве и ждёт своего исследователя. Мостиц также первым высказал мысль, что каменные кольца (которые он называл «каменными кругами») могли служить не только для жертвоприношений, но и для наблюдения за небом. Он писал: «Если в центре такого круга встать лицом к югу, то в день весеннего равноденствия солнце встаёт точно над самым большим камнем на восточной стороне круга. Это не может быть случайностью». Мостиц был уволен из армии в 1905 году за участие в либеральном движении, умер в бедности в Иркутске.

На рубеже XIX–XX веков в изучение бурятской культуры включились этнографы — и здесь первое имя, без которого наша книга была бы немыслима, Матвей Николаевич Хангалов (1858–1918). Он был бурятом из Аларского ведомства Иркутской губернии, выпускником Иркутской учительской семинарии. Хангалов знал бурятский язык с детства, что давало ему огромное преимущество перед русскими учёными, которые записывали мифы через переводчиков и неизбежно теряли смысл. Он не просто записывал мифы — он понимал их изнутри, чувствовал подтексты, намёки, иронию, которые ускользали от постороннего. С 1880-х годов Хангалов начал собирать фольклор, шаманские призывания, космогонические мифы. Он записал десятки вариантов мифа о сотворении земли (с уткой, достающей землю со дна океана), о происхождении созвездий (Большая Медведица как семь старцев, Плеяды как семь дев), о борьбе западных и восточных тэнгриев, о сотворении человека. Он первым обратил внимание, что бурятская космология имеет трёхчастную структуру — Верхний мир (Дээдэ замби) с 99 тэнгриями, Средний мир (Дунда замби) людей и духов-хозяев, Нижний мир (Доодо замби) с владыкой Эрлик-ханом — и что эта структура отражается в устройстве юрты (дымовое отверстие — связь с Верхним миром, очаг — центр Среднего мира, порог — граница с Нижним миром), в ориентации могил (головой на восток, к восходящему солнцу), в календарных обрядах (праздник Сагаалган как момент обновления вселенной). Его главный труд — «Материалы к изучению шаманства в Сибири» (1890) — до сих пор цитируется всеми исследователями бурятской традиционной культуры. Хангалов работал в крайне тяжёлых условиях: он был учителем в сельской школе, денег на экспедиции у него не было, он ездил по улусам на собственные средства, записывал мифы на клочках бумаги, часто стоя, потому что в юрте было тесно и темно, а садиться без приглашения было невежливо. Многие его рукописи не были опубликованы при жизни. Умер он в 1918 году от тифа, которым заразился в одном из улусов во время эпидемии, не дожив до признания своих заслуг. Но без Хангалова наша книга была бы вдвое тоньше и втрое беднее. Он заложил фундамент, на котором стоят все последующие исследования.

Почти одновременно с Хангаловым работал Гомбожаб Цыбиков (1873–1930) — ещё один бурятский учёный, выпускник Петербургского университета, ученик знаменитого востоковеда Василия Васильева, первый в России фотограф Тибета. Цыбиков известен прежде всего своим путешествием в Лхасу в 1900–1901 годах, когда он под видом паломника проник в закрытый для иностранцев Тибет и сделал сотни уникальных фотографий, но он также внёс огромный вклад в изучение бурятской космологии. В отличие от Хангалова, который записывал мифы у западных бурят (аларских, балаганских, кудинских), Цыбиков работал с восточными бурятами — хоринскими и агинскими, которые жили в Забайкалье. Он записал календарные системы (12-летний цикл, 60-летний цикл с элементами), астрологические таблицы для определения благоприятных дней, названия созвездий и планет. Цыбиков первым обратил внимание, что бурятские названия планет — буддистского происхождения, пришедшие через тибетский язык, и что более древние, дошаманские названия утрачены или сохранились только в мифах. Например, Венера у бурят называется «Шугар» — от тибетского «шуг-гар», что означает «сияющая белая звезда», а не имеет исконного бурятского имени. Это говорило о сильном влиянии буддизма на бурятскую космологию в XVII–XVIII веках. Цыбиков также впервые провёл параллели между бурятской и тибетской космологией, показав, как буддизм наложился на местные верования, не уничтожив их, а переработав и включив в свою систему. Его труд «Буддист-паломник у святынь Тибета» (1919) содержит ценные замечания о космологических представлениях. Цыбиков был репрессирован в 1930 году по обвинению в контрреволюционной деятельности и сослан в Красноярск, где умер в 1931 году. Посмертно реабилитирован в 1950-х годах, его архив был частично конфискован при аресте. Часть его записей о бурятской астрономии до сих пор не опубликована и, возможно, утрачена навсегда — они лежат в спецхране где-то в недрах КГБ, и доступ к ним закрыт.

Третьим в этой великой плеяде был Базар Барадийн (1878–1937) — бурятский учёный-востоковед, выпускник Петербургского университета, ученик знаменитого буддолога Фёдора Ипполитовича Щербатского. Барадийн изучал бурятский шаманизм в сравнении с тибетским и монгольским буддизмом. Он записал уникальные тексты шаманских призываний к тэнгриям, которые Хангалов пропустил (потому что шаманы не всегда доверяли русскоязычному собирателю, даже если тот был бурятом — подозревали связь с царскими властями). Барадийн первым описал «шаманские зеркала» (толи) и их космологическую символику — концентрические круги как изображение небесных сфер, точки как звёзды. Он также собрал сведения о священных горах, которые служили обсерваториями — например, гора Юндун в Хилокском районе, где, по его словам, «старики смотрели на звезду, которая не движется» (Полярную звезду). Его главная работа — «Бурятский шаманизм» (опубликована посмертно в 1990-х годах, спустя почти 60 лет после написания) — содержит детальный разбор космологии, включая описание 99 тэнгриев с их именами и функциями. Барадийн был репрессирован в 1937 году по делу о «бурятской националистической организации» и расстрелян. Его архив долгое время считался утерянным. В 1960-х годах часть рукописей была найдена в архивах КГБ и передана в Бурятский институт общественных наук, но многие материалы так и не вернулись к исследователям — предполагается, что они были уничтожены. То, что сохранилось, опубликовано лишь частично, и работа с этими рукописями требует специального разрешения, которое получить крайне трудно.

Советский период в изучении бурятской космологии связан прежде всего с именем Алексея Павловича Окладникова (1908–1981) — археолога, историка, этнографа, академика АН СССР, Героя Социалистического Труда. Он не был этнографом в чистом виде — он был археологом, но его вклад в нашу тему огромен, и без него невозможно представить ни одну книгу по древней истории Сибири. Окладников раскопал десятки стоянок и могильников на территории Бурятии и Забайкалья, где были найдены астрономические артефакты — календарные кости с нарезками, ориентированные по солнцу захоронения, ритуальные зеркала с космологическим орнаментом. Он первым установил хронологическую последовательность культур Забайкалья — от палеолита (стоянка Усть-Менза, возраст 30 тысяч лет) до неолита, бронзового века (плиточные могилы), железного века (хунну, курумчинцы) и средневековья. И он показал, как астрономические знания передавались от одной культуры к другой — от палеолитических охотников к строителям плиточных могил, от них к хуннам, от хуннов к курумчинцам, от курумчинцев к бурятам. Его монография «Палеолит Забайкалья» (1969) и «Плиточные могилы Забайкалья» (1965) — это настольные книги для любого, кто изучает древнюю астрономию региона. Окладников был блестящим полевым исследователем, человеком невероятной работоспособности (он мог работать по 16 часов в сутки, в любую погоду), но его теоретические обобщения часто страдали от излишнего материализма — он избегал говорить о «мифологии» и «космологии», предпочитая термины «идеология» и «мировоззрение», потому что в советское время изучение мифологии считалось «идеалистическим пережитком». Тем не менее именно он создал ту фактологическую базу, без которой все этнографические записи Хангалова и Цыбикова висели бы в воздухе, не имея археологического подтверждения. Окладников умер в 1981 году в Новосибирске, оставив после себя школу учеников, которые продолжили его дело.

Ученики Окладникова продолжили и расширили его работу. Валентин Ефимович Ларичев (р. 1936) — самый яркий и самый спорный исследователь палеоастрономии Сибири, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института археологии и этнографии СО РАН. Он расшифровал календарные записи на костях мамонта со стоянки Усть-Менза, интерпретировал оленные камни Монголии и Забайкалья как звёздные карты, измерил ориентацию сотен плиточных могил и доказал их связь с днями солнцестояний и равноденствий. Ларичев — блестящий полемист, его статьи и книги (а их у него более 300) часто вызывают яростные споры в научной среде. Его главный труд — «Мудрость змеи: Первобытный человек, Луна и Солнце» (1989) — это попытка создать целостную картину палеоастрономии Северной Азии. Многие коллеги обвиняют Ларичева в излишней смелости интерпретаций, в том, что он видит календари и звёздные карты там, где другие видят просто царапины. Но никто не отрицает его эрудиции, его самоотверженности и его вклада в изучение бурятской древности. Он работал в Новосибирске, в Академгородке, часто выезжал в экспедиции на свои средства, когда институт отказывал в финансировании из-за «ненаучности» его гипотез. Без Ларичева мы бы не знали о лунных календарях палеолита — он буквально вытащил эти кости из музейных запасников, куда они были сданы как «костный материал без определённой ценности», и потратил годы на их изучение.

Павел Борисович Коновалов (1938–2011) — ещё один ученик Окладникова, кандидат исторических наук, специалист по курумчинской культуре. Он раскопал святилище на горе Бага-Заря в Курумканском районе и доказал, что курумчинцы использовали каменные кольца для наблюдения за солнцем и звёздами. Его монография «Курумчинская культура в Забайкалье» (1976) остаётся основным трудом по этой теме. Коновалов был человеком скромным, почти незаметным в научных дискуссиях, но его полевые дневники — это образец аккуратности и педантичности. Он измерял всё, что можно измерить (длину, ширину, высоту, азимуты, углы наклона), и фотографировал всё, что можно сфотографировать. Благодаря ему мы имеем точные планы курумчинских святилищ, без которых любые астрономические реконструкции были бы гадательными. Он также собрал уникальную коллекцию бронзовых зеркал с космологическим орнаментом, которая сейчас хранится в Музее истории Бурятии в Улан-Удэ. Коновалов умер в 2011 году, не успев опубликовать многие свои полевые материалы — они ждут своего издателя.

Михаил Васильевич Константинов (р. 1950) — современный исследователь, доктор исторических наук, профессор Забайкальского государственного университета, продолжатель традиций Окладникова. Он руководит Забайкальской археологической экспедицией с 2005 года. Его главный интерес — палеолит, но он также занимается плиточными могилами и каменными кольцами. Константинов осторожен в выводах, он избегает ларичевских смелых гипотез, предпочитая накапливать факты и публиковать их с минимальными интерпретациями. Его монография «Палеолит Забайкалья: стоянка Куналей» (2015) — это образец строгой академической работы. Константинов продолжает раскопки, несмотря на отсутствие финансирования, — на энтузиазме и на небольшие гранты, которые он выигрывает с большим трудом в Российском научном фонде. Он — один из немногих, кто сегодня ведёт полевые исследования палеолитических памятников Забайкалья, и его работа крайне важна для понимания истоков астрономических знаний в регионе.

Из этнографов советского периода нужно назвать Константина Владимировича Вяткину (1894–1976) — ученицу Льва Яковлевича Штернберга, одного из основателей советской этнографии. Вяткина работала в Бурятии в 1920–1930-х годах, в самый разрыв между старым и новым, когда шаманизм ещё был жив, но уже подвергался гонениям. Она записала шаманские призывания к тэнгриям, описала обряды, связанные с культом неба (жертвоприношения на обоо, кормление огня, очищение дымом), собрала сведения о календарных праздниках. Её книга «Бурятский шаманизм» (1930-е, рукопись) долгое время не публиковалась — мешала цензура, — вышла только в 1990-х годах, через 20 лет после её смерти. Вяткина первая обратила внимание, что в бурятском шаманизме нет строгой догматики — разные шаманы по-разному описывали структуру вселенной (количество тэнгриев варьировалось от 55 до 99, число слоёв неба — от 3 до 9), и это не считалось ошибкой, а воспринималось как вариативность, свойственная устной традиции, где каждый шаман имеет свой личный опыт общения с духами. Её записи — бесценный источник, особенно потому, что многие шаманы, с которыми она работала, были репрессированы в конце 1930-х годов, и их знание исчезло вместе с ними.

Современные исследования продолжаются, хотя и не с таким размахом, как в советское время. В Бурятском государственном университете имени Доржи Банзарова работает кафедра археологии и этнографии под руководством доктора исторических наук Баира Зориктуевича Нанзатова. Нанзатов занимается средневековой историей бурят и изучает астрономические представления по письменным источникам — монгольским и тибетским хроникам, которые хранятся в дацанах и частных коллекциях. Его работа «Этническая история западных бурят» (2019) содержит обширную главу о космологии. В Институте монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения РАН в Улан-Удэ работает сектор этнографии, где изучают бурятский фольклор и шаманизм. Сотрудники института — Дашидондок Батоевич Улымжиев, Светлана Гармаевна Жамбалова, Болот Борисович Базаров — публикуют статьи о космологических представлениях бурят, основанные на полевых материалах, собранных в 1990–2020-х годах в отдалённых улусах, где ещё живы старики, помнящие дореволюционные обряды. Их работы, к сожалению, малоизвестны за пределами Бурятии, потому что публикуются в местных изданиях с малым тиражом. Это огромный пласт информации, который ждёт своего аналитика.

Что остаётся неисследованным? Почти всё. Нет полного каталога всех плиточных могил Забайкалья — их десятки тысяч, и большинство не нанесено на карты, не измерено, не сфотографировано. Нет систематического астрономического обследования каменных колец — исследованы лишь единицы, остальные известны только по кратким упоминаниям в отчётах. Нет расшифровки знаков на оленных камнях — есть только гипотезы Ларичева, которые не подтверждены и не опровергнуты. Нет реконструкции бурятского звёздного неба — мы не знаем точных соответствий между бурятскими названиями звёзд (записанными Хангаловым, Цыбиковым, Вяткиной) и современными астрономическими каталогами. Нет полной публикации архивов Хангалова, Цыбикова, Барадийна, Вяткиной — многие рукописи до сих пор не введены в научный оборот, лежат в архивах и ждут своего часа. Нет археоастрономических исследований с использованием современных методов — GPS-картирования, ГИС-анализа, 3D-моделирования, компьютерной симуляции небесной сферы для разных эпох. Нет молодых специалистов, готовых заниматься этой темой — археологи предпочитают раскопки, астрономы не интересуются древними культурами. И самое главное — нет понимания того, как бурятская космология вписывается в общеазиатский контекст. Были ли буряты частью единой астрономической традиции, охватывающей всю Центральную Азию от Алтая до Хингана, или они развивались изолированно? Были ли связи с китайской, индийской, иранской астрономией до буддийского влияния? Ответов нет. И они могут быть получены только совместными усилиями археологов, этнографов, астрономов, лингвистов и историков науки из России, Монголии, Китая, Казахстана, Японии и Европы. Но для этого нужны международные конференции, совместные гранты, обмен специалистами, публикации на доступных языках. А их нет. Время уходит. Уходят последние старики, помнящие устную традицию. Разрушаются последние нераскопанные святилища. Мы должны торопиться.