Полная версия
— Именно поэтому вы здесь, — сухо ответил Арсений. — Чтобы помочь мне разобраться.
— Разумеется. — Максим закрыл тетрадь и выключил диктофон. — Я подготовлю распечатку к завтрашнему дню. Кстати, вы помните наш вчерашний разговор? О новостях?
Сердце Арсения пропустило удар. Он заставил себя сохранить невозмутимость.
— О новостях? Ах да. Вы говорили о каком-то убийстве. Я не интересуюсь криминальной хроникой.
— И зря. — Максим убрал портфель на колени, но не спешил подниматься. — Иногда криминальная хроника бывает весьма... познавательной. Особенно для писателя. Она даёт материал. Пищу для размышлений.
— Я пишу психологические триллеры, а не полицейские отчёты. Мне интересны мотивы, а не методы.
— Однако методы часто раскрывают мотивы. — Голос Максима оставался ровным, почти ласковым. — Взять, к примеру, последнее убийство. Некто Вельяминов. Бывший директор фармацевтической компании. Убит в собственном доме ударом по голове. Никаких следов взлома. Никаких украденных вещей. Как будто убийца пришёл именно за ним. Пришёл, сделал своё дело и ушёл. Что это говорит о мотиве?
— Понятия не имею, — ответил Арсений, чувствуя, как леденеют кончики пальцев.
— Месть. Или устранение. Или ритуал. — Максим пожал плечами. — В любом случае, это был человек, который хорошо знал дом. И которого жертва, вероятно, знала. Иначе зачем открывать дверь ночью?
Арсений молчал. В горле пересохло. Он потянулся к термосу и сделал глоток, стараясь, чтобы рука не дрожала.
— Откуда такие подробности? — спросил он, отставляя крышку-чашку. — Вы интересуетесь этим делом профессионально?
— Я интересуюсь всем, что связано с памятью. — Максим поднялся и взял портфель. — Убийство — это предельная форма забвения. Человека стирают. Вычёркивают из жизни, как неосторожно написанное слово. Но остаются следы. Улики. Воспоминания свидетелей. Прошлое всегда оставляет следы, Арсений Дмитриевич. Даже самое тёмное прошлое.
Он направился к двери, но на пороге обернулся:
— Да, чуть не забыл. Я нашёл кое-что в вашем подвале.
Арсений вздрогнул. Подвал. Он же закрыл люк. Опустил ковёр. Сделал всё, чтобы никто не догадался.
— Что вы делали в моём подвале?
— Вы просили помочь по хозяйству. В прошлый раз упомянули, что подтекает труба в ванной, а на лестнице расшатались перила. Я решил осмотреть дом — с вашего позволения. — Максим говорил спокойно, без тени смущения. — Люк на кухне был открыт. Я заглянул. Там сырость. И ещё...
Он сунул руку в карман и достал маленький предмет. Арсений узнал его сразу — блеснувший в неярком свете утра металлический кружок.
— Запонка, — сказал Максим. — С инициалами «Г. В.». Вы не знаете, чья она?
— Понятия не имею. Дом куплен три года назад. Возможно, вещь предыдущего владельца.
— Возможно. — Максим положил запонку на журнальный столик — ту самую запонку, которую Арсений ещё вчера запер в ящике стола. — Но согласитесь, любопытное совпадение. Инициалы «Г. В.» — и убитый Георгий Вельяминов. Наверное, стоит отдать её полиции. Вдруг это улика?
— Вы правы. — Голос Арсения прозвучал глухо. — Я сам этим займусь.
Максим кивнул и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Арсений остался стоять посреди гостиной, глядя на запонку. Она лежала на стеклянной столешнице, поблёскивая в утреннем свете. Вензель — переплетённые «Г» и «В» — насмешливо подмигивал ему.
Только теперь до него дошло. Максим сказал: «Я нашёл кое-что в вашем подвале». Но запонку Арсений вчера лично убрал в запертый ящик письменного стола. Он точно это помнил. Ключ от ящика был при нём, в кармане халата. Секретарь не мог найти запонку в подвале — потому что её там не было.
Зачем же он соврал? Чтобы проверить реакцию? Чтобы показать, что знает больше, чем говорит?
Арсений бросился в кабинет. Ящик стола был заперт. Ключ — на месте, в кармане. Он открыл замок. Запонка исчезла. Вместо неё на дне ящика лежал аккуратно сложенный листок бумаги. Почерк был его собственный.
«Он был здесь ночью. Обыскал стол. Я успел спрятать запонку в подвале, но теперь он знает. Он следит за каждым твоим шагом. Не ходи к врачу — он уже ждёт тебя там. Измени планы. Сделай что-нибудь неожиданное. Только так ты собьёшь его со следа».
Арсений опустился в кресло. Голова шла кругом. Значит, Максим действительно проник в дом ночью. Обыскал стол. Нашёл запонку — или, наоборот, не нашёл, потому что ночная личность перепрятала её. А теперь он демонстрирует свою осведомлённость. Играет. Как кошка с мышью.
Но зачем? Чего он добивается?
И главное — предупреждение насчёт врача. Доктор Разумовский. Визит назначен на сегодня, на двенадцать. Выходит, Максим знает и об этом? Или ночная личность Арсения успела выяснить что-то важное про психиатра?
Он взглянул на часы. Половина десятого. До встречи с врачом два с половиной часа. Если верить записке — идти нельзя. Но если не пойти, он потеряет единственную возможность получить профессиональную помощь.
А что, если ночная личность ошибается? Что, если это паранойя — такая же, как в случае с Максимом? Что, если он сам, в состоянии диссоциации, пишет эти записки, руководствуясь бредовыми идеями?
Но как тогда объяснить исчезновение запонки? И появление её в руках Максима?
Арсений чувствовал, что запутывается всё сильнее. Реальность расслаивалась, как слюда, и каждый новый слой противоречил предыдущему. Единственное, что он мог сделать, — это продолжать действовать. Не сидеть сложа руки. Принимать решения.
Он решил пойти к врачу. Но не так, как планировал. Не пешком через парк, а на такси, кружным путём. И прийти не к двенадцати, а на час раньше — чтобы успеть осмотреться, проверить обстановку.
Достал телефон и вызвал машину.
Такси пришло через пятнадцать минут. Всё это время Арсений стоял у окна, вглядываясь в серую морось ноябрьского дождя. Максим ушёл. Но мог остаться кто-то ещё — сообщник, наблюдатель. Двор был пуст. Только мокрая скамейка, голые липы и чужая припаркованная машина — та самая, которую он заметил ещё несколько дней назад. Тёмно-синий седан. Стекла тонированы. Номеров не разглядеть за каплями дождя.
Арсений вышел из дома, сел в такси и назвал адрес, расположенный в противоположной стороне от клиники. Машина тронулась. Он обернулся — синий седан остался на месте. Никто не последовал за ними.
Они петляли по городу минут сорок. Арсений попросил водителя несколько раз сменить маршрут, делая вид, что сверяется с заметками в телефоне. Наконец, убедившись, что слежки нет, он назвал настоящий адрес.
Клиника доктора Разумовского располагалась в старом районе, в двухэтажном особняке девятнадцатого века. Раньше здесь была усадьба какого-то купца, потом — коммунальные квартиры, а в начале двухтысячных здание выкупили и переоборудовали под частный медицинский центр. Фасад сохранил остатки былого величия — лепнину, высокие окна с арками, массивную дубовую дверь. Внутри, впрочем, всё было современно: пластиковые карты пропусков, турникет, стойка регистратуры с девушкой в униформе.
Арсений пришёл без четверти одиннадцать. Девушка за стойкой улыбнулась дежурной улыбкой:
— Вы к кому?
— К Разумовскому. Моя фамилия Ветров. Я записан на двенадцать, но пришёл раньше. Если доктор свободен, может быть, он примет меня сейчас?
— Сейчас узнаю.
Она нажала кнопку селектора. Через минуту из коридора вышел сам Разумовский — высокий, сутулый, в белом халате поверх твидового пиджака. Ему было лет шестьдесят, но выглядел он старше из-за глубоких залысин и мешков под глазами. Впрочем, взгляд у доктора оставался острым, изучающим.
— Арсений Дмитриевич! Рад видеть. Проходите, я как раз освободился.
Они прошли в кабинет. Здесь пахло старыми книгами и почему-то ванилью. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами — толстые тома по психиатрии, неврологии, психоанализу. На столе — бронзовая лампа с зелёным абажуром, стопка папок, письменный прибор. В углу — кушетка, обтянутая коричневой кожей.
— Садитесь. — Разумовский указал на кресло напротив стола. — Кофе? Чай?
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
— Тем не менее. — Доктор опустился в своё кресло, откинулся на спинку и внимательно посмотрел на пациента. — Вы позвонили вчера в весьма взволнованном состоянии. Сказали, что вам нужна информация о каком-то человеке. Не фамилии, не имени — только информация. Что случилось?
Арсений помедлил. Рассказывать всё было опасно, но не рассказывать — глупо. Он пришёл за помощью. Нужно было довериться — хотя бы частично.
— Я нанял секретаря, — начал он. — Мужчина по имени Максим. Лет тридцати. Филолог. Работал в архивах, библиотеках, литературном музее. Он помогает мне записывать сны.
— Да, вы упоминали эту идею в прошлый раз. Сны как ключ к заблокированным воспоминаниям. Любопытный подход. И что же?
— Он кажется мне подозрительным. Слишком много знает. Слишком правильно себя ведёт. А сегодня... — Арсений замялся. — Сегодня я обнаружил, что ночью кто-то побывал в моём доме. Обыскал стол. Ничего не пропало, но сам факт...
— Вы думаете на секретаря?
— У него есть ключи. Я дал ему ключи, чтобы он мог приходить по утрам, не дожидаясь, пока я проснусь. Да, я думаю на него.
Разумовский снял очки, протёр стёкла замшевой тряпочкой и снова водрузил их на нос.
— Арсений Дмитриевич, я задам вам один вопрос. Только прошу ответить честно, без утайки. Сколько дней подряд вы принимаете снотворное?
— Снотворное? — Арсений нахмурился. — Но я же говорил — я принимаю его нерегулярно. Только когда не могу уснуть.
— А в последнюю неделю?
Он попытался вспомнить. Понедельник — принял. Вторник — да, потому что после сна с Вельяминовым боялся засыпать без таблеток. Среда — наверное, тоже. Четверг — кажется, нет. Или да?
— Не помню, — признался он. — Я правда не помню.
— Вот видите. — Разумовский вздохнул. — Препарат, который я вам прописал, при передозировке или слишком частом применении может вызывать параноидные состояния. Навязчивые идеи преследования, недоверие к окружающим, ощущение, что кто-то следит за вами или роется в ваших вещах. Звучит знакомо?
— Доктор, это не паранойя. Запонка действительно исчезла из запертого ящика. И секретарь действительно сказал, что нашёл её в подвале — хотя я точно знаю, что в подвале её не было.
— Вы точно знаете? Или вам кажется, что знаете? — Разумовский подался вперёд. — Поймите меня правильно. Я не говорю, что вы сумасшедший. Я говорю, что ваша память ненадёжна. Вы сами рассказывали мне о провалах, о забытых днях и неделях, о том, что находите записки, написанные собственной рукой, но не помните, как их писали. В таком состоянии любые ваши выводы могут оказаться ошибочными. Вы могли сами переложить запонку — и забыть. Вы могли сами написать записку, которую сейчас считаете доказательством вины Максима. Вы могли...
— Хватит. — Арсений встал. — Я понимаю, что вы пытаетесь меня успокоить. Но вы не понимаете главного. Дело не только в запонке и не только в Максиме. Дело во снах. Они... они не просто сны.
Он снова сел. Помолчал, собираясь с мыслями.
— Три дня назад мне приснилось, что я убил человека. Ударил по голове тяжёлым предметом. Во сне я видел его лицо — очень подробно, как на фотографии. На следующий день в новостях показали этого человека. Он был убит. Именно так, как в моём сне. И именно той ночью, когда мне это снилось.
Разумовский молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие дужку очков, слегка побелели.
— Вы понимаете, что говорите? — спросил он наконец. — Вы обвиняете себя в убийстве?
— Я никого не обвиняю. Я пытаюсь понять, что со мной происходит. Если это совпадение — то слишком невероятное. Если это сон-предвидение — то я должен был предупредить полицию. А если это... если это воспоминание... то я опасен.
Доктор отложил очки и потёр переносицу.
— Есть ещё одно объяснение, — сказал он тихо. — Вы могли узнать об убийстве до того, как оно произошло. Или даже присутствовать при нём. Но не в качестве убийцы, а в качестве свидетеля. Или сообщника. Или человека, которому показали запись. Вариантов много. Психика, защищаясь, трансформировала это воспоминание в сон.
— Но откуда я мог узнать?
— Вот это и нужно выяснить. — Разумовский открыл ящик стола и достал тонкую папку. — Я подготовил кое-что для вас. После вашего звонка я поднял старые записи. Историю вашей болезни. И кое-что меня насторожило.
Он раскрыл папку и пробежал глазами по страницам.
— Вы впервые обратились ко мне полтора года назад. Жаловались на провалы в памяти, бессонницу, тревожность. Мы провели обследование — органических поражений нет. Я диагностировал диссоциативную амнезию на фоне посттравматического стрессового расстройства. Вы сказали, что примерно в то же время пережили тяжёлый развод, творческий кризис, смерть матери. Это было похоже на правду. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что многое в вашем тогдашнем состоянии не укладывалось в стандартную картину.
— Что именно?
— Во-первых, избирательность амнезии. Вы забывали одни события и прекрасно помнили другие. Обычно диссоциативная амнезия затрагивает определённые периоды или определённые типы воспоминаний — например, всё, что связано с травмой. У вас же провалы были хаотическими. Вы могли забыть, что ели на завтрак, но помнить содержание книги, прочитанной три года назад. Это нетипично.
— Во-вторых?
— Во-вторых, ваше состояние не ухудшалось. Оно было стабильным. Полтора года — и никакой динамики. При нормальном течении болезни амнезия либо прогрессирует, либо регрессирует. У вас же она как будто застыла. Как будто кто-то поддерживал её на одном уровне.
— Что вы хотите сказать?
Разумовский закрыл папку и посмотрел на Арсения долгим, тяжёлым взглядом.
— Я хочу сказать, что ваша амнезия может иметь не только психогенную, но и... внешнюю причину. Некоторые вещества способны вызывать избирательную потерю памяти. Особенно если применять их регулярно и в определённых дозировках.
— Вы намекаете, что меня травят?
— Я ни на что не намекаю. Я рассматриваю все возможные объяснения. Вы сказали, что секретарь каждое утро приносит вам чай. Зелёный чай, правильно заваренный.
Сердце Арсения ухнуло куда-то вниз.
— Да. Но я пью его только при нём. И после его ухода. И... да, иногда вечером допиваю остатки.
— Вы не замечали, что после этого чая провалы в памяти усиливаются? Что сны становятся ярче? Что вы чувствуете сонливость или, наоборот, возбуждение?
Арсений вспомнил. Вчера он выпил две чашки — одну утром при Максиме, другую днём, разогрев остывший чай. Вечером он нашёл в книге записку от самого себя. Ночью — написал новую, о которой не помнил. Сон с библиотекой был особенно детальным.
— Возможно, — прошептал он. — Возможно, есть связь.
— Тогда я бы рекомендовал вам провести простой эксперимент. — Разумовский достал из стола чистый бланк и начал писать. — Я выпишу направление на токсикологический анализ. Сдайте кровь и мочу. Если в организме есть посторонние вещества, мы это увидим. А до тех пор — не пейте этот чай. Ссылайтесь на диету, на гастрит, на что угодно. Но не пейте.
Он протянул направление. Арсений взял его дрожащей рукой.
— Спасибо, доктор.
— И ещё одно. — Разумовский понизил голос. — Если ваши подозрения насчёт секретаря подтвердятся... если он действительно причастен к происходящему... не пытайтесь разоблачить его в одиночку. Обратитесь в полицию. Это может быть опасно.
— В полицию с чем? С историей про отравленный чай и убийство, которое я якобы совершил во сне?
— Хотя бы просто сообщите о подозрительном человеке в вашем доме. Попросите проверить его. У вас есть его фамилия?
— Нет. Только имя.
— Это плохо. — Доктор нахмурился. — Попробуйте выяснить фамилию. И адрес. Всё, что сможете. И будьте осторожны. Очень осторожны.
Арсений поднялся, сжимая в руке направление. У двери он обернулся.
— Доктор, вы говорили, что моя амнезия может иметь внешнюю причину. Но вы не упомянули ещё одну возможность. Самую страшную.
— Какую?
— Что я сам всё это делаю. Добровольно. Что ночной Арсений — это не жертва, а... соучастник. Или даже инициатор. Что я травлю сам себя, чтобы забыть то, что творю по ночам.
Разумовский долго смотрел на него, не отвечая. Потом снял очки и медленно произнёс:
— Эту возможность мы тоже не исключаем. Именно поэтому я прошу вас быть осторожным. Не только с секретарём, но и с самим собой.
Арсений покинул клинику в четверть двенадцатого. Дождь перестал, но небо оставалось низким и серым, как старое одеяло. Он шёл пешком, не чувствуя холода. В голове крутились слова Разумовского — о токсикологии, о внешнем вмешательстве, об осторожности с самим собой.
Чай. Зелёный чай. Тот самый, что каждое утро приносил Максим. Правильно заваренный, с цветочным ароматом. Арсений вспомнил, как в первый день удивился, что секретарь угадал его пристрастие к этому напитку. Сейчас это не казалось угадыванием. Это была подготовка. Продуманная, тщательная.
Но если Максим что-то подмешивает в чай, то как объяснить провалы в памяти, начавшиеся за полтора года до его появления? Кто-то другой? Или чай — лишь часть сложной схемы, а главное воздействие оказывается иным способом?
Он вспомнил фотографию, найденную за шкафом. Человек с холодным взглядом и приклеенной улыбкой. Надпись на обороте: «Я и А. Двадцать первое июня. За день до...» За день до чего? Что произошло двадцать второго июня?
Арсений достал телефон и открыл календарь. Двадцать первое июня. Что было в этот день? Он пролистнул назад — на полтора года. Двадцать первое июня прошлого года. Пусто. Двадцать первое июня позапрошлого года. Пусто. Он не вносил события в календарь. Не доверял электронным записям — или просто забывал это делать.
Тогда он открыл поисковик и ввёл: «двадцать первое июня происшествия». Система выдала тысячи результатов. День летнего солнцестояния. Самый длинный день в году. Праздники, фестивали, концерты. Ничего конкретного.
Он сузил запрос, добавив название своего города. Результатов стало меньше — местные новости, городские мероприятия. Арсений пролистывал страницу за страницей, пока не наткнулся на заметку полуторагодовой давности.
«Двадцать второго июня в реке под городским мостом было обнаружено тело мужчины. По предварительным данным, смерть наступила в результате утопления. Личность погибшего установлена — это Антон Сергеевич Карелин, тридцати восьми лет, сотрудник фармацевтической компании «Витафарм». Следствие рассматривает версию несчастного случая, однако не исключает и криминальный характер смерти».
Антон Карелин. Сотрудник «Витафарма». Компании, которой руководил Георгий Вельяминов.
Арсений замер посреди тротуара. Прохожие обтекали его с двух сторон, кто-то недовольно буркнул, но он не слышал. Перед глазами стояла фотография, найденная в коробке. «Я и А. Двадцать первое июня. За день до...» За день до убийства Антона Карелина. За день до того, как его тело нашли в реке.
Инициалы на обороте — «А». Антон.
Сон про чёрную воду. Мост. Тело, погружённое в реку.
Выходит, он знал Карелина. Они были вместе двадцать первого июня — за день до гибели этого человека. И он, Арсений, не помнил ни самого Карелина, ни того дня, ни того, что случилось на мосту.
А теперь ещё и Вельяминов — бывший директор той же компании. И запонка с инициалами убитого в подвале Арсения.
Связь была. Тонкая, как паутина, но неразрывная. Некто связывал Арсения Ветрова с людьми из «Витафарма». И люди эти умирали.
Он сунул телефон в карман и быстрым шагом направился домой. Нужно было найти всё, что связано с компанией «Витафарм» и с Антоном Карелиным. Старые газеты, распечатки, заметки. Если он когда-то интересовался этой темой — должны были остаться следы.
Дома он первым делом прошёл в кабинет и включил ноутбук. Открыл историю браузера за последние полтора года. Она была девственно чистой — он регулярно удалял данные, ещё с тех пор как Вера упрекнула его в интернет-зависимости. Потом проверил почту. Спам, переписка с издателем, уведомления из банка. Ничего связанного с «Витафармом».
Тогда он снова спустился в подвал. На этот раз — целенаправленно, без страха. Спустился, зажёг керосиновый фонарь, который заметил в прошлый раз, и принялся методично обыскивать каждый угол.
Коробки он перебрал ещё вчера. Оставались полки с инструментами и старый шкаф в дальнем углу — про него Арсений в прошлый раз забыл. Шкаф был заперт на висячий замок. Ключа нигде не было. Пришлось взломать дверцу монтировкой.
Внутри оказались не вещи, а документы. Папки с надписью «Витафарм». Стопка газетных вырезок. Фотографии. И тетрадь в клетку, исписанная мелким убористым почерком.
Арсений сел прямо на земляной пол, поставил фонарь рядом и начал читать.
Тетрадь оказалась чем-то вроде досье. На первых страницах — список сотрудников «Витафарма» с краткими характеристиками. Фамилии, должности, адреса, номера телефонов. Напротив некоторых — пометки красной ручкой. «Вельяминов Г. А.» — обведён дважды. Рядом приписка: «Знает всё. Основная цель». «Карелин А. С.» — зачёркнут. Приписка: «Устранён. Ненадёжен». Другие фамилии — некоторые зачёркнуты, некоторые подчёркнуты, некоторые обведены жёлтым маркером.
Дальше шли страницы с подробным описанием деятельности компании. Финансовые махинации, подкуп чиновников, сокрытие побочных эффектов нового препарата. Арсений читал, и профессиональная часть его сознания отмечала: это похоже на журналистское расследование. Автор явно владел материалом, умел анализировать, сопоставлять факты.
Кто автор? Он сам. Почерк не оставлял сомнений. Но он совершенно не помнил, чтобы писал это.
Он пролистал дальше. Страницы с описанием препарата. Название — что-то длинное, химическое, сокращённо «Ретросан». Разработан «Витафармом» пять лет назад. Предназначен для лечения посттравматического стрессового расстройства. Действующее вещество воздействует на гиппокамп, избирательно блокируя консолидацию травматических воспоминаний. Проще говоря — препарат стирает память о пережитом ужасе.
Арсений похолодел. Стирает память.
Он продолжил читать. Испытания препарата выявили серьёзный побочный эффект: при длительном применении он вызывал генерализованную амнезию. Пациенты забывали не только травму, но и целые пласты жизни. Кроме того, «Ретросан» усиливал внушаемость. Человек, принимающий препарат, становился восприимчив к внешним командам, особенно отданным в состоянии сна или дремоты.
В досье приводились выдержки из отчётов об испытаниях. Фотографии пациентов — до и после. Их было человек двадцать. Все они страдали от провалов в памяти. Некоторые покончили с собой. Один попал в психиатрическую лечебницу. Двое исчезли.
Испытания проводились незаконно, на добровольцах, которым не сообщали о возможных последствиях. Когда информация просочилась наружу, компания свернула проект. Но, судя по записям в досье, отдельные экземпляры препарата остались. И кто-то продолжал их использовать.
Арсений перевернул страницу и увидел свою фамилию.
«Ветров А. Д. — писатель. Обратился в клинику Разумовского с жалобами на потерю памяти. В анамнезе — творческий кризис, развод. Идеальный кандидат. Начат курс «Ретросана» (см. протокол от 15 марта). Результаты: через две недели — стабильная ретроградная амнезия, высокая внушаемость. Рекомендация: продолжать терапию, параллельно начать программирование».
Дата — полтора года назад. Пятнадцатое марта. За месяц до того, как он впервые переступил порог кабинета Разумовского.
Он не обратился к врачу. Его привели. Кто? Кто-то, кто имел доступ к препарату и знал о его свойствах. Кто-то, кому нужен был идеальный кандидат — человек с уже пошатнувшейся психикой, одинокий, внушаемый. Писатель, который не смог бы отличить реальность от вымысла.
Арсений перевернул страницу. Дальше шли протоколы. Сухие, как медицинские отчёты, но от их содержания кровь стыла в жилах.
«Сеанс первый. Пациент погружён в гипнотическое состояние. Введена установка: при получении ключевой фразы «чистый лист» пациент переходит в режим принятия команд. Проверка: команда «возьми ручку» выполнена. Команда «напиши своё имя наоборот» выполнена. Пациент не помнит о выполнении команд после пробуждения».
«Сеанс четвёртый. Введена установка: посещение объекта по адресу (см. приложение). Пациент выполняет команды, данные в состоянии гипноза. После пробуждения — амнезия на период выполнения команд. Рекомендация: увеличить дозировку для углубления контроля».
«Сеанс восьмой. Пациент проявляет признаки сопротивления. Подсознание пытается блокировать внушаемые команды. Рекомендация: комбинировать «Ретросан» с традиционными транквилизаторами для снижения волевого порога. Также рекомендовано создать «якорь» — предмет или запах, ассоциирующийся с состоянием подчинения».
