Полная версия
Он открыл водительскую дверь и осмотрел салон. Всё как обычно: забытая в подстаканнике монетка, старый чек на пассажирском сиденье, перчатки в бардачке. Спидометр показывал тот же пробег, что и вчера. Или не тот же? Он не помнил, каким был пробег вчера. Не помнил, ездил ли куда-то в последние дни.
Вернувшись в дом, он первым делом полез в телефон. Открыл историю звонков, сообщения, заметки. Ничего подозрительного. Потом проверил шкаф в прихожей — всю одежду, обувь. Никаких следов крови или грязи. Осмотрел руки — чистые, никаких ссадин или царапин. Это немного успокоило. Если бы он действительно кого-то убил тяжёлым предметом, на одежде и руках остались бы следы.
Но что, если он переоделся? Что, если одежду выбросил?
Он вспомнил камин. Груду пепла. Недели три назад. Может, он сжёг не черновики?
Арсений опустился на корточки перед камином и заглянул в топку. Там, среди золы и углей, по-прежнему белел обрывок бумаги. Он протянул руку — и отдёрнул. Почему-то стало страшно. Очень страшно. Так страшно, что зазвенело в ушах и пересохло во рту. Он понял, что не хочет знать, что написано на этом клочке. Точнее, хочет — но боится.
Усилием воли он заставил себя дотянуться до обрывка и вытащить его. Треугольник оказался плотным — хорошая бумага, не газетная, не тетрадная. На одной стороне сохранились буквы. Всего несколько слов, написанных от руки. Почерк был его — торопливый, рваный.
«…тело в подвал. Не забудь…»
Арсений уронил обрывок.
Рука дрожала. В висках стучала кровь. Он поднял бумажку, перечитал — и не поверил глазам. Что за бред? Какое тело? Какой подвал? В его доме вообще нет подвала! Или есть? Он не помнил. Господи, он даже не помнил, есть ли в доме подвал.
Он вскочил и бросился на кухню. Там, в полу, под старым ковриком, должен быть люк — он смутно помнил это с тех пор, как покупал дом три года назад. Кажется, риелтор что-то говорил о погребе. Арсений отдёрнул коврик.
Люк был на месте. Квадратная деревянная крышка с металлической ручкой. Он никогда не спускался в подвал — не было нужды. Но сейчас, глядя на почерневшее от времени дерево, он отчётливо понял: спускался. Много раз. Просто не помнил.
Он взялся за ручку. Потянул.
Крышка подалась неожиданно легко — петли были хорошо смазаны. Из тёмного проёма пахнуло сыростью и чем-то сладковатым, приторным. Арсений зажёг фонарик на телефоне и посветил вниз. Узкая лестница, земляной пол, кирпичные стены. Спускаться было страшно, но не спуститься он уже не мог. Любопытство и ужас сплелись в тугой узел и тащили его вниз.
Ступени скрипели. Свет фонарика выхватывал из темноты детали: старую банку из-под краски, моток верёвки, сломанный стул. Обычный хлам, какой скапливается в подвалах годами. Он спустился до конца и повёл лучом по сторонам.
В углу стоял верстак.
Точно такой же, как во сне. Тот самый верстак, который приснился ему в доме у реки.
Арсений замер. Фонарик в руке дрожал. Луч метался по стенам, выхватывая всё новые детали: полки с инструментами, старый керосиновый фонарь, моток бельевой верёвки под потолком. И в дальнем углу, там, куда свет почти не доставал, — что-то большое, накрытое брезентом.
Он сделал шаг. Ещё один. Протянул руку к брезенту — и отдёрнул.
Под брезентом лежали коробки. Обычные картонные коробки, перетянутые скотчем. Арсений выдохнул — он ожидал увидеть совсем другое. Но страх не ушёл, лишь спрятался глубже. Он вскрыл ближайшую коробку. Внутри были бумаги — папки с документами, старые журналы, какие-то квитанции. Он перебрал их дрожащими руками. Ничего интересного — архивы предыдущего владельца, которого он поленился выбросить.
Следующая коробка содержала книги. Третья — стопку пожелтевших газет десятилетней давности. Арсений облегчённо вздохнул. Хлам. Просто хлам, который он почему-то складировал в подвале, а потом забыл.
Он уже собирался уходить, когда заметил в углу ещё кое-что. Маленький предмет, блеснувший в луче фонарика. Он наклонился и поднял его.
Это была запонка. Мужская запонка из тёмного металла с выгравированным вензелем — переплетённые буквы «Г» и «В».
Георгий Вельяминов.
Арсений не знал, сколько простоял в подвале с запонкой в руке. Минуту? Час? Время перестало существовать. Он смотрел на металлический кружок с вензелем и пытался найти разумное объяснение. Запонка могла попасть в подвал случайно. Например, её обронил предыдущий владелец дома. Или гость, приходивший давным-давно. Или... её принёс он сам. Сегодня ночью. Вместе с одеждой, которую потом сжёг в камине.
Объяснение было безумным, но оно единственное связывало все факты. Сон, в котором он убил человека. Тот же человек, найденный мёртвым в реальности. Обрывок записки с приказом спрятать тело. Запонка с инициалами жертвы в его подвале.
И главное — те самые провалы в памяти.
Полтора года назад всё началось. Полтора года он просыпался и не помнил, что делал вчера. А что, если вчера он делал нечто такое, что нормальная психика не может принять? Что, если его мозг блокирует не случайные воспоминания, а строго определённые — те, которые связаны с насилием? И сны — не хаотичная работа подсознания, а как раз те самые заблокированные воспоминания, прорывающиеся наружу?
Арсений сунул запонку в карман и выбрался из подвала. Закрыл люк, опустил ковёр. Прошёл в кабинет, рухнул в кресло и долго сидел, глядя в одну точку.
Нужно было что-то делать. Звонить в полицию? Но что он скажет? «Мне приснилось, что я убил человека, а потом я нашёл в подвале запонку с его инициалами»? Его поднимут на смех. Или, того хуже, воспримут всерьёз — и тогда начнётся расследование. А если он действительно убийца? Если он совершил всё это в состоянии лунатизма или диссоциативного расстройства? Тогда ему грозит не тюрьма, а психиатрическая лечебница. Пожизненно.
Может быть, он заслужил лечебницу. Может быть, общество должно быть защищено от него. Но прежде чем сдаваться, он должен узнать правду. Должен понять, что с ним происходит. И единственный способ это сделать — продолжать записывать сны. Вдруг они расскажут больше? Вдруг в них скрыты подсказки — как та запонка, как та записка?
Он достал из кармана смятый обрывок: «…тело в подвал. Не забудь…» — и запонку с вензелем. Положил их на стол перед собой. Два вещественных доказательства. Два крошечных кусочка пазла, в который никак не складывалась общая картина.
Кто пишет эти записки? Он сам — та, другая, ночная личность, которая берёт верх, когда дневной Арсений засыпает? Или кто-то ещё? Кто-то, кто имеет доступ в его дом, кто знает о его провалах в памяти, кто использует его как орудие?
Максим. Новый секретарь.
Арсений похолодел. Секретарь появился слишком вовремя. Слишком удачно. Он не удивился странным требованиям, не испугался разговоров о снах, спокойно воспринял информацию об амнезии. Он знал про зелёный чай. Он принёс термос. Он задавал правильные вопросы — о снотворном, о препаратах. Слишком правильные.
Что, если Максим — не просто секретарь? Что, если он знает о ночной жизни Арсения? Более того — что, если он как-то с ней связан?
Арсений потёр виски. Голова раскалывалась. Мысли скакали, сталкивались, рассыпались. Нужно было остановиться, иначе паранойя поглотит его целиком. Никаких обвинений без доказательств. Максим — всего лишь наёмный работник. Странный, да, но не обязательно преступник. Следует быть осторожным, но не подозрительным.
Он убрал запонку и обрывок записки в ящик стола. Запер его на ключ. Затем прошёл в спальню, принял душ — долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть липкий страх, — и лёг в постель.
Снотворное принимать не стал. Хотел увидеть сон без химического вмешательства. Хотел понять, что происходит с его мозгом, когда он засыпает естественным путём.
Сон пришёл не сразу. Он долго ворочался, слушая шум дождя и тиканье часов в гостиной. Потом реальность стала расплываться, истончаться, и он провалился в темноту.
На этот раз ему приснилась вода. Чёрная, неподвижная вода, в которой отражались звёзды. Он стоял на мосту — старом, деревянном, без перил. Внизу, у самой поверхности, колыхалось что-то бесформенное. Арсений знал, что это тело. Знал, что сам бросил его туда. Но лица утопленника не видел — только силуэт, медленно уходящий в глубину.
Потом картинка сменилась. Он сидел за столом в незнакомой комнате и писал. Ручка бежала по бумаге быстро-быстро, оставляя за собой ровные строчки. Он писал не роман — что-то другое. Сухой, чёткий текст без единого лишнего слова. Инструкция. Или протокол. Или признание.
Он пытался прочитать написанное, но слова расплывались перед глазами. Только одна фраза проступила отчётливо, словно выжженная калёным железом: «Ты сделаешь это снова».
Арсений проснулся в холодном поту.
За окном брезжил рассвет. Часы показывали без четверти семь. Он сел на кровати и первым делом посмотрел на свои руки. Никаких следов. Потом проверил одежду — халат был на месте, чистый, сухой. Никаких признаков того, что он выходил из дома.
Но на тумбочке лежал исписанный лист бумаги. Он точно помнил, что перед сном убирал блокнот в ящик. И точно помнил, что не доставал его ночью. Однако лист был здесь — и на нём его почерком было написано несколько строк.
Арсений взял лист дрожащими руками и прочитал:
«Максиму не доверяй. Он знает больше, чем говорит. Проверь его прошлое. И ни в коем случае не рассказывай ему про Вельяминова».
Он перечитал записку трижды. Потом смял её и бросил в угол. Сердце колотилось. Кто пишет эти послания? Его подсознание? Или в доме действительно кто-то есть?
Он обошёл все комнаты, проверил замки на окнах и дверях. Всё было заперто изнутри. Никаких следов взлома. Тогда откуда записка? Ответ напрашивался сам собой: он написал её сам. Встал ночью, достал блокнот, нацарапал предупреждение, лёг обратно — и забыл. Лунатизм. Диссоциация. Раздвоение личности. Выбирай любое объяснение — все они пугали одинаково.
Ровно в восемь раздался звонок. Максим стоял на пороге с неизменным термосом и кожаным портфелем.
— Доброе утро. Как спалось?
— Спасибо, хорошо, — солгал Арсений. — Проходите.
Они снова устроились в кабинете. Максим включил диктофон, раскрыл тетрадь и приготовился писать. Арсений смотрел на его спокойное лицо, на тонкую оправу очков, на аккуратно подстриженные ногти — и пытался угадать, что скрывается за этим фасадом. Кто ты, Максим? Случайный человек, которому нужна работа? Или кукловод, дёргающий за ниточки его больного сознания?
— Прошлой ночью мне снилась вода, — начал Арсений, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чёрная вода. И мост.
Он рассказывал сон — про мост, про тело в воде, про комнату и исписанный лист, — но опустил последнюю часть. Ту, где проступает фраза «Ты сделаешь это снова». И умолчал о записке, найденной на тумбочке. Если Максим действительно замешан в происходящем, чем меньше он знает — тем лучше.
Максим слушал внимательно, записывал. Когда Арсений закончил, он, как и вчера, перечитал стенограмму и задумчиво постучал ручкой по столу.
— Интересный образ, — сказал он. — Вода как символ бессознательного. Тело, погружённое в воду — возможно, воспоминание, которое вы пытаетесь забыть. А фраза «ты сделаешь это снова» может указывать на цикличность вашего состояния.
— Вы разбираетесь в психоанализе?
— Немного. Читал кое-что. В архиве было много старой литературы, в том числе по психологии. — Максим убрал тетрадь в портфель. — Кстати, Арсений Дмитриевич, вы не просили меня об этом, но я взял на себя смелость подготовить распечатку вчерашнего сна. Как вы просили — дословно, без литературной обработки.
Он достал из портфеля лист бумаги и протянул Арсению. Тот взял его. Текст был напечатан на принтере — аккуратно, с соблюдением всех абзацев. Он пробежал глазами по строчкам. Вчерашний сон. Дом Вельяминова. Удар. Розовая вода.
— Я бы хотел, чтобы вы подписали распечатку, — сказал Максим. — Подтвердили, что запись соответствует вашему рассказу.
— Зачем?
— Для архива. Чтобы избежать разночтений в будущем. Работа с памятью — дело тонкое. Сегодня вы помните сон так, завтра — иначе. Письменная фиксация поможет отслеживать изменения.
Арсений кивнул, взял ручку и поставил подпись внизу листа. Максим убрал распечатку обратно в портфель.
— Ещё один вопрос, Арсений Дмитриевич. Вы не смотрели вчерашние новости?
Внутри у Арсения всё оборвалось. Он постарался сохранить невозмутимое выражение лица.
— Новости? Нет. А что?
— Говорят, в городе нашли ещё одно тело. Третье за месяц. Полиция подозревает серийного убийцу.
— Я не смотрю новости. Слишком депрессивно.
— Понимаю. — Максим кивнул и, казалось, потерял интерес к теме. — Тогда до завтра?
— До завтра.
Когда секретарь ушёл, Арсений ещё долго сидел в кресле. Он думал о том, что Максим спросил про новости — и этот вопрос не был случайным. Что-то в тоне, в паузе перед вопросом, в слишком пристальном взгляде. Он проверял его. Выяснял, знает ли Арсений про Вельяминова.
И самое скверное — он не мог понять, зачем.
Весь следующий день Арсений пытался работать. Снова открыл ноутбук, снова уставился на чистый лист. Но теперь пустой экран вызывал не тоску, а злость. Злость на самого себя, на свою беспомощность, на больное сознание, которое играло с ним злые шутки. Он должен был писать — это единственное, что он умел по-настоящему. Но слова не шли. Место слов заняли образы из снов: верстак в подвале, чёрная вода, мясистое лицо Вельяминова.
К вечеру он принял решение. Нужно проверить прошлое Максима. Как советовала записка (пусть даже написанная им самим в состоянии лунатизма). Доверять секретарю нельзя — по крайней мере, до тех пор, пока не станет ясно, кто он на самом деле.
Но как проверить? Фамилии его Арсений не знал. Только имя — Максим. И номер телефона с объявления. Этого мало. Можно попытаться найти объявление в интернете, но оно наверняка уже удалено. Можно расспросить соседей — не видели ли они подозрительного человека возле дома. Можно нанять частного детектива. Но все эти варианты требовали времени, которого у Арсения не было. Следующая ночь могла принести новый сон — и, возможно, новое убийство.
Он вспомнил про фотографию Вельяминова, которую показывали в новостях. Надо узнать об этом человеке больше. Кто он? Почему его убили? И главное — есть ли какая-то связь между ним и Арсением?
Он включил ноутбук и открыл поисковик. Ввёл имя: «Георгий Антонович Вельяминов». Результаты посыпались один за другим. Бывший директор фармацевтической компании «Витафарм». Вышел на пенсию пять лет назад. Жил в собственном доме на окраине города. Женат, двое взрослых детей, живут за границей. В новостях писали, что убийство произошло в ночь на вторник — как раз тогда, когда Арсений видел сон.
Он продолжил искать. Статьи о компании «Витафарм». Интервью с Вельяминовым. Финансовые отчёты. Ничего, что связывало бы его с писателем Арсением Ветровым. Они вращались в разных кругах, жили в разных мирах. У них не могло быть общих знакомых или общих интересов. Если только...
Арсений замер. Пальцы застыли над клавиатурой.
Если только связующим звеном не был Максим.
Он снова ввёл в поиск: «Максим Витафарм». Ничего. «Максим Вельяминов». Пусто. «Максим секретарь архив». Слишком общий запрос. Он перепробовал десятки вариантов — безрезультатно. Без фамилии найти человека в сети было невозможно.
Тогда он пошёл другим путём. Вспомнил, что Максим упоминал о работе в литературном музее. Поискал музей в городе — такой был один. Зашёл на сайт, открыл раздел «Сотрудники». Список из десяти фамилий. Две из них — мужские. Обе не подходили: один — пожилой профессор, второй — молодой человек по имени Илья, судя по фотографии — рыжий и веснушчатый. Максима среди сотрудников не было.
Он работал в архиве. Каком? Городской архив? Архив при музее? Частный архив? Слишком много вариантов.
Арсений откинулся на спинку кресла и потёр глаза. Он чувствовал себя детективом из плохого романа — беспомощным, неуклюжим, хватающимся за любую соломинку. Расследование требовало системного подхода, но его мозг, искалеченный амнезией, не справлялся с этой задачей. Мысли путались. Он забывал, что искал минуту назад, и начинал заново.
Нужен был помощник. Кто-то, кому можно доверять. Но кому? Жена? Он был женат, но Вера ушла полтора года назад — как раз когда начались провалы в памяти. «Я больше не могу, Арсений. Ты стал чужим человеком. Ты смотришь на меня и не узнаёшь. Вчера ты спросил, как меня зовут. Спросил серьёзно, не в шутку. Я так не могу». Она собрала вещи и уехала к матери в другой город. Иногда звонила — раз в месяц, не чаще, — но разговоры были натянутыми, как струна, готовая лопнуть. Он не винил её. Жить с человеком, который каждое утро просыпается с чистым листом вместо памяти, — испытание не для каждого.
Друзья? Они исчезли ещё раньше. Писательская среда не терпит слабости. Как только поползли слухи, что Ветров «исписался», приглашения на литературные вечера прекратились. Издатель пока ждал — но Арсений знал, что терпение его не безгранично.
Оставался один вариант. Единственный человек, который был в курсе его проблем и при этом сохранял профессиональную дистанцию. Лечащий врач. Арсений потянулся к телефону и набрал номер клиники.
— Доктор Разумовский слушает.
— Виктор Павлович, это Ветров. Мне нужно с вами встретиться. Срочно.
— Что-то случилось?
— Мне нужна информация об одном человеке. Точнее, я не знаю его фамилии. Но вы могли бы помочь.
В трубке повисла пауза.
— Арсений Дмитриевич, я психиатр, а не частный сыщик. Но если вы чувствуете, что вам нужна помощь — приезжайте. Завтра, в двенадцать. Я найду окно в расписании.
— Спасибо. Буду.
Он положил трубку. На душе немного полегчало — по крайней мере, он сделал хоть что-то. Не просто сидел и ждал следующего кошмара, а предпринял действие.
Остаток вечера Арсений посвятил разбору бумаг в кабинете. Он искал хоть что-нибудь, что пролило бы свет на происходящее. Старые дневники, черновики, письма. Если его ночная личность оставляет записки — может быть, она оставила и другие следы?
За шкафом он нашёл коробку с неразобранными документами. Счета, квитанции, гарантийные талоны. Всё вперемешку. Он перебирал бумаги, уже теряя надежду, когда наткнулся на конверт без марки и адреса. Внутри лежала фотография.
На снимке был он сам — Арсений Ветров. Моложе лет на десять. Рядом стоял мужчина, чьё лицо показалось смутно знакомым. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и холодным, пронизывающим взглядом. Они оба улыбались в объектив, но улыбка темноволосого была неестественной — словно приклеенной.
Арсений перевернул фотографию. На обороте тем же почерком, что и записка в подвале, было написано: «Я и А. Двадцать первое июня. За день до...» Дальше обрыв.
Он вгляделся в лицо незнакомца. Что-то в нём было — какая-то неправильность, асимметрия, делавшая черты тревожными. Он не помнил этого человека. Совершенно не помнил. Но судя по фотографии, когда-то они были близки. Достаточно близки, чтобы вместе фотографироваться и хранить снимок.
Кто ты? Друг? Враг? Сообщник?
Вопросы множились, ответов не было. Арсений отложил фотографию и закрыл глаза. Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Он не спал нормально уже несколько суток — если не считать тех часов, что проводил в кошмарах. Тело требовало отдыха, но разум боялся засыпать.
Он всё-таки задремал в кресле. И снова увидел сон.
На этот раз он был в лесу. Ночь. Где-то вдалеке лаяли собаки. Он бежал — ветки хлестали по лицу, ноги увязали в мокрой листве. В правой руке он сжимал что-то маленькое и холодное. Металлическое. Он знал, что это нож, но не мог разжать пальцы. Позади слышались шаги — кто-то преследовал его, неотвратимо, неумолимо. Он пытался кричать, но голос пропал.
Потом картинка изменилась. Он стоял на кухне своего дома. За окном было темно. На столе горела свеча. Перед ним лежал лист бумаги, и он что-то писал — быстро, лихорадочно, словно боялся не успеть. Он знал, что пишет важное. То, что дневная личность должна узнать. Но одновременно понимал: проснувшись, он ничего не вспомнит. И тогда он придумал трюк — оставил лист на видном месте. На кухонном столе, рядом с чайником.
Он заставил себя проснуться. Заставил — буквально вытолкнул себя из сна.
В кабинете было темно. Часы показывали половину четвёртого утра. Арсений вскочил с кресла и бросился на кухню. Включил свет.
На столе, рядом с чайником, лежал лист бумаги. Он схватил его. Почерк был его — размашистый, торопливый, с наклоном влево. Но содержание...
«Арсений! Ты должен знать правду. Ты не убийца. Ты — орудие. Кто-то использует тебя. Кто-то знает о твоих провалах и управляет тобой, пока ты спишь. Ты выполняешь инструкции, которые тебе оставляют. Ты думаешь, что это сны, но это реальность. Ты ездишь по адресам, ты делаешь то, что написано в инструкции, а потом возвращаешься и забываешь. Я не могу остановить это. Я — это ты, но я слабее. Я могу только оставлять подсказки. Найди инструкцию. Она где-то в доме. И пожалуйста — не доверяй Максиму. Он не тот, за кого себя выдает. Он знает. Он всё знает».
Арсений читал и перечитывал письмо, и внутри у него всё холодело. Он сам написал это. Какая-то его часть — возможно, та, что ещё не полностью порабощена ночной личностью, — пыталась до него достучаться.
Инструкция. Значит, была инструкция. И кто-то оставлял её для него. Кто-то знал о его провалах в памяти, о его лунатизме и использовал это. Превратил его в живую марионетку.
Он вспомнил обрывок, найденный в камине: «…тело в подвал. Не забудь…» Это и была инструкция. Или её часть. А он сжёг её. Сжёг, пытаясь уничтожить улики — или повинуясь чьему-то приказу.
Теперь всё вставало на свои места. Провалы в памяти. Сны, которые были не снами, а воспоминаниями. Чужие вещи в доме — запонка Вельяминова. Записки от самого себя. И Максим — загадочный секретарь, появившийся в тот самый момент, когда Арсений решил разобраться в своих сновидениях.
Максим был ключом. Арсений чувствовал это нутром. Но как его разоблачить? Как узнать правду?
Он сидел на кухне до рассвета, сжимая в руке послание от самого себя. Когда за окном посветлело, он аккуратно сложил лист и спрятал его в книгу — туда, где Максим не стал бы искать. Потом умылся, переоделся и стал ждать.
Ровно в восемь раздался звонок.
Максим стоял на пороге. Термос. Портфель. Вежливая полуулыбка.
— Доброе утро, Арсений Дмитриевич. Как вы себя чувствуете?
— Прекрасно, — сказал Арсений, впуская его. — Просто прекрасно.
И впервые за много дней улыбнулся — потому что теперь у него была цель. Теперь он знал, что делать. Он выяснит, кто такой Максим. Найдёт инструкцию. И положит конец этому кошмару. Даже если для этого придётся заново научиться отличать сон от яви.
Глава 2. Отражение в чёрной воде
Утро начиналось с ритуала. Максим приходил ровно в восемь, ставил на журнальный столик термос, извлекал из портфеля неизменную тетрадь в чёрной обложке и серебристый диктофон. Арсений садился в кресло, отпивал глоток правильно заваренного зелёного чая и начинал рассказывать сны. Вернее — то, что он принимал за сны. Теперь, после ночного откровения, после письма от самого себя, каждая деталь ночных видений обретала зловещую двойственность. Где заканчивался сон и начиналась явь? Где проходила граница между кошмаром и воспоминанием? Он больше не знал. И это незнание было мучительнее любой, самой страшной правды.
В то утро он решил играть роль. Ту самую роль, которую, сам того не ведая, исполнял последние полтора года: роль рассеянного писателя, погружённого в мир фантазий и не замечающего ничего вокруг. Он рассказывал сон — очередной сон, приснившийся после обнаружения письма, — тщательно подбирая слова и наблюдая за реакцией секретаря.
— Мне снилась библиотека, — говорил Арсений, глядя не на Максима, а в окно, на голые ветки лип. — Огромный зал с дубовыми стеллажами до потолка. Тысячи книг. Я шёл вдоль полок, проводил пальцами по корешкам, и каждая книга была на одно лицо — чёрный переплёт, никаких названий. Я брал одну, открывал — страницы пустые. Вторую — то же самое. Третью, пятую, двадцатую — везде чистые листы. Только одна книга, в самом конце зала, на нижней полке, была с текстом. Я открыл её и прочитал единственную фразу: «Ты уже проиграл». А потом проснулся.
Максим записывал, не поднимая глаз. Ручка порхала по бумаге с идеальной равномерностью — ни одного лишнего движения, ни одной заминки. Когда Арсений замолчал, секретарь дописал последнее слово и поднял голову. Взгляд его, как всегда, был спокоен, но Арсению почудилось в нём что-то новое — какая-то тень интереса, промелькнувшая и тут же исчезнувшая.
— Любопытный образ, — произнёс Максим. — Библиотека как метафора вашей памяти. Пустые книги — утраченные воспоминания. А единственная заполненная — возможно, ключевое, которое вы пытаетесь забыть. Фраза «ты уже проиграл» звучит как приговор. Вы не думали, что ваше подсознание пытается вам что-то сообщить?
