Трое в лодке, не считая собаки. Перевод Алексея Козлова

Гаррис сказал:

— А как насчёт того, когда пойдёт дождь?

Гаррис совершенно непробиваемый малый. В Гаррисе ни на йоту нет поэзии — нет дикой тоски по непостижимому Гаррис никогда не исторгает слёз, сам не зная почему.

Если глаза Гарриса наполняются слезами, вы можете заключать пари, что это только потому, что Гаррис съел целую свежую луковицу или метнул слишком много горчицы в свою отбивную. Если бы вы встали ночью на берегу моря рядом с Гаррисом и сказали: «Послушайте! Разве вы не слышите? Что это — русалки, поющие глубоко под волнующимися водами, или печальные духи, поющие панихиды по раздувшимся трупам, удерживаемым водорослями?», Гаррис взял бы вас за руку и сказал: «Я знаю, в чём дело, старина, ты простудился! А теперь давай ты успокоишься и пойдём со мной. Я знаю чудное местечко за углом, где можно хлебнуть капельку лучшего шотландского виски, которое ты когда — либо пробовал, — это поможет тебе быстрее прийти в себя и отрешиться от бреда.

Гаррис всегда знает местечко за углом, где можно заказать что-нибудь вкусненькое из огромного ассортимента известных ему непонаслышке напитков. Я уверен, что если бы вы встретили Гарриса в Парадайзе (В Раю — если предположить, что такое возможно), он сразу же поприветствовал бы вас словами: «Я так рад, что ты пришёл, старина; я нашёл здесь за углом, под большой сикаморой, милое местечко, где ты можешь отведать действительно первоклассного, воистину божественного нектара.

Однако в данном случае, когда речь шла о походе на природу с неизбежной ночёвкой под откртым небом, его практический взгляд на этот вопрос прозвучал как очень своевременное грозное предупреждение. Поход в дождливую погоду — не самая приятная из вещей.

Уже вечер. Вы промокли насквозь, а в лодке добрых два дюйма воды, и все ваши вещи отсырели. Вы пытаетесь спастись от этой измороси, и находите место на берегу, где не так топко, как в других местах, которые вы видели, высаживаетесь, вытаскиваете палатку, и двое из вас приступают к её установке. Палатка мокрая и тяжелая она болтается, норовит свалиться на вас, цепляется за голову и вообще сводит с ума. Дождь льет не переставая. Кажется, он только что дал клятву утопить вас. Починить палатку и в сухую погоду довольно сложно, а в сырую эта задача становится просто титанической. Вам кажется, что место того, чтобы помочь вам, ваш напарник просто валяет дурака. Как только ты красиво закрепляешь свой бок, он дёргает его со своей стороны и всё летит в тар-тары.

— Вот! Чего ты творишь? — кричишь ты, — Что у тебя в голове? Что ты надумал?

А он горячо возражает:

— А ну отпусти, чёрт!

— Не тяни, я говорю, ты все перепутал, тупой осел! — кричишь ты.

— Нет, не перепутал! — кричит он в ответ, — Ты сам всё перепутал! Отпусти свою сторону!

— Говорю тебе, ты все перепутал!

Ты ревёшь, как дикий вепрь, жалея, что не можешь добраться до него; и так дёргаешь за свои вервия, что выдёргиваешь все его утлые колышки.

— Ах, чёртов идиот!

Вы слышите, как он бормочет что-то себе под нос; затем следует яростный рывок, и ваша сторона отходит в сторону. Вы кладёте молоток и начинаете обходить его по кругу, высказывая ему все, что думаете о нём и обо всём этом деле, и в то же время он начинает обходить вас в том же направлении, чтобы подойти и объяснить вам свои постулаты.

И так вы ходите друг за другом по кругу, осыпая друг друга проклятиями, пока палатка не рухнет в кучу, и вы не останетесь смотреть друг на друга поверх её руин, а вы оба возмущенно воскликнете на одном дыхании: «Вот ты где! Что я тебе говорил?»

Тем временем третий лишний, который в это время отчаянно вычерпывает воду из лодки, то и дело проливает воду себе на рукав и последние десять минут непрерывно ругается про себя, хочет знать, что за чертовщину вы затеяли и почему эта чертова палатка ещё не поставлена, как надо. В конце концов, так или иначе, он все-таки поднимается, и вы швыряете всё на землю. Пытаться развести огонь на дровах бесполезно, поэтому вы разжигаете спиртовку и топчетесь вокруг неё. Дождевая вода — главный ингридиент рациона на ужин. Хлеб на две трети состоит из дождевой воды, бифштекс-пирог чрезвычайно богат ею, а джем, масло, соль и кофе, смешанные с ней, превращаются в чересчур калорийный суп. После ужина вы обнаруживаете, что ваш табак отсырел, и вы не можете курить. К счастью, у вас есть бутылка напитка, который бодрит и опьяняет, если принимать его в нужном количестве, и это возвращает вам интерес к жизни, достаточный для того, чтобы вы отправились спать. Там вам снится, что слон внезапно уселся вам на грудь, а вулкан взорвался и сбросил вас на дно морское, при этом слонпо-прежнему мирно спит у вас на груди. Вы просыпаетесь и понимаете, что на самом деле произошло что-то ужасное. Ваше первое впечатление — что наступил конец света; а потом вы думаете, что этого не может быть, и что это воры и убийцы, или же пожар, и это мнение вы выражаете обычным способом — диким рёвом. Однако помощь не приходит, и все, что вы чувствуете, — это то, что тысячи людей пинают вас ногами и душат. Кажется, кто-то ещё тоже попал в беду. Вы слышите его слабые крики, доносящиеся из-под вашей кровати. Решив во что бы то ни стало дорого продать свою жизнь, вы отчаянно сопротивляетесь, нанося удары направо и налево руками и ногами и при этом громко вопя, и наконец что-то поддается вам под руку, и вы оказываетесь на свежем воздухе. В двух шагах от себя вы смутно различаете полуодетого головореза, который только и ждёт, чтобы убить вас, и вы готовитесь к схватке с ним не на жизнь, а на смерть, когда до вас начинает доходить, что это Джим.

— О, это ты, не так ли? — говорит он, в тот же миг узнавая вас.

— Д! — отвечаете вы, продирая заспанные глаза, — Что случилось?

— Палатку Бэлли, кажется, снесло ветром! — говорит он.

— Где Билл?

Тут вы оба повышаете голос и зовете:

— Билл! — и земля под вами вздымается и качается, и приглушённый голос, который вы слышали раньше, отвечает из руин:

— Пожалуйста, слезь с моей головы, если можешь?

И Билл вырывается, грязный, растоптанный, в неоправданно агрессивном настроении — он явно убежден, что все это было сделано с ним специально и вы давно затаили желание причинить ему зло.

Утром вы все трое теряете дар речи из-за того, что ночью сильно простудились; кроме того, вы чувствуете себя очень сварливыми и ругаетесь друг с другом хриплым шёпотом в течение всего завтрака.

Поэтому мы решили, что в погожие ночи будем ночевать где-нибудь под открытым небом; и в гостинице, и в трактире, и в пабе,, как подобает респектабельным людям, в дождливую погоду, или когда нам захочется перемен.

Монморэнси с большим одобрением воспринял этот компромисс. Он не любит романтического уединения. Предложите ему что-нибудь шумное, а если ещё громче, то тем веселее. Глядя на Монморэнси, можно подумать, что он был ангелом, командированным на землю, но по какой-то причине, сокрытой от человечества, попал сюда в облике маленького фокстерьера.

В Монморэнси есть что-то вроде убеждения — «О, какой-же-злой-этот-мир» и «как-бы-я-хотел-сделать-что-нибудь-чтобы-сделать-его-лучше», и это выражение, как известно, вызывает слёзы благоговения на глазах благочестивых пожилых леди и покрытых мхом джентльменов.

Когда он только начал жить за мой счет, я и подумать не мог, что смогу надолго его удержать возле себя. Я часто садился и смотрел на него, а он сидел на коврике и смотрел на меня снизу вверх, и я думал:

«О, этот пес долго не протянет. Он будет вознесён на колеснице к светлым небесам, вот что с ним произойдет».

Но когда я заплатил примерно за дюжину кур, которых он убил, и вытащил его, рычащего и брыкающегося, за шиворот из ста четырнадцати уличных драк, а разгневанная женщина принесла мне на осмотр дохлую кошку, обозвав меня убийцей; и был вызван соседом в суд за то, что свирепая собака, которая держала его запертым в собственном сарае для инструментов несколько часов холодной ночью, когда он боялся высунуть нос за дверь, была моей собственностью, и когда я узнал, что мой садовник выиграл тридцать шиллингов, поставив на то, сколько монморэнси убьёт крыс за единицу времени, я начал думать, что, может быть, ему все-таки будет позволено остаться на земле еще немного. Околачиваться возле конюшни с самым отвязным видом, собрать свору собак с самой дурной репутацией, какую только можно иметь в городе, и выводить эту банду бродить по трущобам, чтобы драться с другими собаками с ещё более отпетой репутацией, — таково представление Монморэнси о «жизни», и, как я уже отмечал, предложение гостиницы, паба и отеля заслуживали его самого решительного, самого горячего одобрения. Уладив таким образом вопрос о ночлеге к удовлетворению всех нас четверых, единственное, что оставалось обсудить, — это что нам взять с собой; и об этом мы начали спорить, когда Гаррис сказал, что с него хватит ораторского искусства на одну ночь, и предложил нам пойти куда-нибудь и поулыбаться, сказав, что он нашел местечко неподалеку от площади, где действительно можно было выпить капельку ирландского, которое стоило бы того.

Джордж сказал, что ему хочется пить (я не припомню, чтобы Джордж когда-нибудь испытывал это чувство); и, поскольку я предчувствовал, что немного тёплого виски с ломтиком лимона пойдет на пользу моей жалобе, прения, по общему согласию, были перенесены на следующий вечер, и высокое собрание в полном составе надело свои шляпы и вышло на улицу.

Глава III

Все улажено. — Метод Гарриса в выполнении работы. — Как пожилой семейный человек вывешивает фотографию. — Джордж делает разумное замечание. — Прелести раннего утреннего купания. — Как подготовиться к тому, чтобы расстроиться.

Итак, на следующий вечер мы снова собрались, чтобы обсудить и согласовать наши планы. Гаррис сказал:

— Итак, первое, что нужно решить, — это что взять с собой. А теперь возьми лист бумаги и запиши, Джей, и возьми каталог продуктов, Джордж, и кто-нибудь, дайте мне карандаш, и я составлю список».

В этом весь Гаррис — он готов взять всё бремя на себя и тут же переложить его на плечи остальных. Он всегда напоминал мне моего бедного дядю Поджера. За всю свою жизнь вы никогда не видели такой суматохи в доме, как тогда, когда мой дядя Поджер брался за какое-то дело. Например, из мастерской по изготовлению рам привозили картину, и она стояла в столовой, ожидая, когда её повесят, и тётя Поджер спрашивала, что с ней делать, а дядя Поджер отвечал:

— О, предоставьте это мне! Пусть никто из вас не беспокоится об этом. Я все это сделаю сам!. А потом он снимал своё пальто и начинал. Он посылал девушку за гвоздями на шесть пенсов, а потом посылал мальчишку вдогонку, чтобы сообщить, какого размера им нужны гвозди, и, начав с этого, он постепенно втягивался в процесс и начинал обустраивать весь дом.

— А теперь, Уилл, сходи и принеси мне мой молоток, — кричит он, — а ты, Том, принеси мне линейку, и еще мне понадобится стремянка, и еще мне нужен кухонный стул, и еще, Джим! ты сбегай к мистеру Гэгглсу и передай ему от папы наилучшие пожелания и надежду, что с его ногой все в порядке, и не одолжит ли он ему свой ватерпас? А ты, Мария, не уходи, потому что мне нужно, чтобы кто-нибудь подержал мне свечу, а когда горничная вернется, ей придётся снова выйти за бечёвкой, и Том! — где Том? — Том, иди сюда, я хочу, чтобы ты подал мне… дай мне картину.»

И тогда он поднимает картину и роняет её, и она выпадат из рамы, и он пытается спасти стекло, и порезался; а потом он заметался по комнате в поисках своего носового платка. Он не мог найти свой носовой платок, потому что он был в кармане пальто, которое он снял, и он не знал, куда положил пальто, и всем домашним пришлось бросить поиски его инструментов и начать искать его пальто; в то время как он приплясывал вокруг, тряся пальцем и мешал им. — Неужели никто во всём этом чёртовом доме не знает, где моё пальто? Я никогда в жизни не сталкивался с таким набором двуногих, честное слово, не сталкивался. Вас шестеро! — и вы не можете найти пальто, которое я где-то бросил пять минут назад! Ну, из всех…

Потом он встаёт и обнаруживает, что сидит на нем, и кричит: «О, прекратите бегать! Я сам его обнаружил. С таким же успехом можно попросить кошку найти что-нибудь, как и ожидать, что вы, люди, это найдете!

И когда полчаса уходило на то, чтобы перевязать ему палец, и было куплено новое стекло, и принесены инструменты, и стремянка, и стул, и свечка, он предпринимал новую попытку, и вся семья, включая девочку и уборщицу, стояла окружив его полукругом, готовые каждую минуту прийти на помощь. Два человека должны были держать стул, а третий помогал ему взобраться на него и удерживал его там, а четвёртый подавал ему гвоздь, а пятый передавал ему молоток, и он брался за гвоздь и ронял его.

«Ну вот! — говорил он обиженным тоном. — теперь гвоздя нет».

И нам всем приходилось падать на колени и пресмыкаться перед ним, в то время как он стоял на стуле, кряхтел и спрашивал, продержат ли его там весь вечер. Гвоздь, в конце концов, бывал найден, но к тому времени он терял молоток.

«Где молоток? Что я сделал с молотком? Великие небеса! Что вы, семеро ничтожеств, стоите, разинув рты, и понятия не имеете, где мой молоток!»

Мы находили для него молоток, а потом он терял из виду отметку, которую сделал на стене, где должен был забиваться гвоздь, и каждый из нас должен был лезть на стул рядом с ним и смотреть, сможем ли мы его найти; и каждый из нас должен был обнаружь он это в другом месте, и он назвал бы нас всех дураками, одного за другим, и велел бы нам спуститься. И он брал правило, перемеривал и обнаруживал, что ему нужна половина в тридцать один и три восьмых дюйма от угла, и пытался проделать это мысленно, и сходил с ума. И если бы мы все пытались проделать это в уме, то все пришли бы к разным результатам, и посмеивались бы друг над другом. И в общем ряду первоначальное число было бы забыто, и дяде Поджеру пришлось бы измерять его заново. На сей раз он использовал верёвку, и в самый ответственный момент, когда старый дурак наклонялся над креслом под углом в сорок пять градусов и пытался дотянуться на три дюйма дальше, чем это было возможно, верёвка соскальзывала, и он скатывался вниз и осёдлывал за рояль, и тот удивительный музыкальный эффект, с которым его голова и тело ударяли по всем клавишам одновременно, производили на него поистине потрясающее впечатление. А тётя Мария говорила, что пока она жива, она не допустит, чтобы малые дети стояли вокруг и слышали такие слова. Наконец дядя Поджер снова закреплял место, левой рукой втыкал в него кончик гвоздя, а в правую брал молоток. И первым же ударом он разбивал себе большой палец и с воплем ронял молоток кому-нибудь на ноги. Тетя Мария мягко замечала, что в следующий раз, когда дядя Поджер соберётся забивать гвоздь в стену, она надеется, что он даст ей знать об этом загодя, чтобы она могла договориться о том, чтобы поехать и провести неделю с матерью, пока всё это делается.

«Ой! Вы, женщины, из-за всего поднимаете такой шум, — отвечал дядя Поджер, беря себя в руки, — Что ж, вотличие от вас мне нравится заниматься такой мелкой работой. И тут он предпринимал ещё одну попытку, и со второго удара гвоздь пробивал штукатурку насквозь, а за ним и терял половину молотка, и тогда дядю Поджера отбрасывало к стене с силой, почти достаточной, чтобы расплющить нос. Затем нам снова приходилось искать линейку и бечёвку, и проделывалось новое отверстие; и около полуночи картина бывала повешена — очень криво и ненадежно, а стена на несколько ярдов вокруг выглядела так, словно по ней прошлись граблями, и все были смертельно оскорблены, избиты и несчастны — все, кроме самого Дяди Поджера.

— Вот, пожалуйста! — удовлетворённо говорил он, тяжело сползая со стула прямо на ноги уборщице и с нескрываемой гордостью оглядывая беспорядок, который он устроил, -Да ведь некоторые люди наняли бы человека для такой мелочи!

Я знаю, что Гаррис станет именно таким человеком, когда вырастет, и я ему это говорил. Я сказал, что не могу позволить ему брать на себя столько трудов.

Я сказал:

— Нет, ты возьми бумагу, карандаш и каталог, Джордж запишет, а я всё сделаю сам.

От первого списка, который мы составили, пришлось отказаться. Было ясно, что в верховьях Темзы не может быть достаточно большой лодки, чтобы на ней поместились все необходимые вещи, поэтому мы разорвали список и внимательно посмотрели друг на друга!

Джордж сказал:

— Вы же знаете, что мы стоим на совершенно неверном пути. Мы должны думать не о том, с чем мы могли бы справиться, а только о том, без чего мы не можем обойтись.

Временами Джордж ведёт себя очень разумно. Вы бы удивились, увидев его в такие мгновения. Я называю это чистой мудростью не только в отношении данного случая, но и в отношении нашего путешествия вверх по реке жизни в целом. Сколько людей в этом путешествии загружают лодку до такой степени, что она может вот-вот затонуть, запасом глупых вещей, которые, по их мнению, необходимы для удовольствия и комфорта путешествия, но которые на самом деле являются всего лишь бесполезным хламом. Как они забивают свои бедные суденышки по самые мачты роскошной одеждой и большими домами; бесполезными слугами и сонмом шикарных друзей, которые не стоят двух пенсов, и сами ничего не ценят; дорогущими развлечениями, которые никому не кайф, формальностями и модой, притворством и показуха, и — о, самый тяжелый, самый безумный груз из всех! — страхом перед тем, что подумает обовсём этом сосед, с роскошью, которая приторна до омерзения, с удовольствиями, которые надоедают, едва начавшись, с пустой показухой, которая, как железная корона преступника в былые времена, кровоточит и заставляет падать в обморок больную голову, которая носит это безобразие! Это всё хлам, чувак, всё это пустой хлам и опилки!

Выбрось это за борт. Из-за этого лодку так тяжело тащить, что на веслах чуть не теряешь сознание. Это делает управление таким громоздким и опасным, что вы никогда не сможете ни на минуту освободиться от тревог и забот, у вас никогда не будет ни минуты отдыха для мечтательной лени — нет времени наблюдать за тенями, легко скользящими по мелководью, или за сверкающими солнечными зайчиками, мелькающими среди ряби, или за морем. В эти мгновениявам уже не до огромных деревьев на опушке, смотрящих вниз на своё прекрасное отражение, или куп леса, зеленых и золотистых, вы уже не видите ни белых и желтых лилий, ни темно-колышущегося камыша или осоки, вам не до орхидей или голубых незабудок. Сбрось брёвна, парень! Пусть ваша лодка жизни будет лёгкой, наполненной только тем, что вам нужно — уютным домом и простыми радостями, одним или двумя друзьями, достойными этого имени, кем-то, кого можно любить, и кем-то, кто будет любить вас, кошкой, собакой и одной-двумя трубками, чтобы было достаточно еды и одежды, и чуть больше, чем нужно питья, потому что жажда — опасная вещь. Тогда вам будет легче тянуть лодку, и она не будет так подвержена опрокидыванию, а если оно все-таки опрокинется, это не будет иметь большого значения; хороший, простой товар выдержит воду. У вас будет время подумать, а также поработать. Время наслаждаться солнечным светом жизни, время слушать эолову музыку, которую ветер Божий извлекает из струн человеческих сердец, окружающих нас, время… — Прошу прощения, правда. Я совсем забыл. Что ж, мы оставили список Джорджу, и он его начал.

— Мы не будем брать палатку, — предложил Джордж. — У нас будет лодка с чехлом. Это намного проще и удобнее.

Это показалось нам хорошей идеей, и мы ее приняли. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь то, что я имею в виду. Вы укрепляете над лодкой железные обручи, натягиваете на них огромный холст и закрепляете его со всех сторон, от носа до кормы, и это превращает лодку в подобие маленького домика, и в ней очень уютно, хотя и немного душно; но у всего есть свои недостатки, так сказал этот человек, когда умерла его теща и они возложили на него расходы на похороны. Джордж сказал, что в таком случае мы должны взять с собой по коврику, лампе, мылу, щетке и гребню (на двоих), зубной щетке (на каждого), умывальнику, зубному порошку, бритвенным приборам (похоже на упражнение по французскому языку, не правда ли?) и туалетному столику, пара больших полотенец для купания приветствуется. Я заметил, что люди всегда устраивают грандиозные мероприятия по купанию, когда собираются где-нибудь поближе к воде, но при этом там они почти не купаются. То же самое происходит, когда вы отправляетесь к морю. Когда я размышляю над этим вопросом в Лондоне, я всегда решаю, что буду вставать рано утром и идти купаться перед завтраком, и я неукоснительно собираю с собой трусы и банное полотенце. Я всегда покупаю красные плавки. Я предпочитаю носить красные плавки. Они так подходят к моему цвету лица. Но когда я добираюсь до моря, я почему-то не чувствую, что мне хочется искупаться ранним утром так сильно, как тогда, когда я томился в городе. Напротив, я всё больше и сильнее чувствую, что хочу оставаться в постели до последнего момента, а потом спуститься вниз и позавтракать. Пару раз добродетель одерживала верх, и я вставал в шесть, сам наполовину одевался, брал трусы и полотенце и уныло ковылял прочь. Но удовольствия я от этого не получил.

Кажется, когда я иду купаться ранним утром, ожидая меня, жесткокие ангелы Природы специально поддерживают пронизывающий восточный ветер, и нарочно достают все самые острые, треугольные камни и кладут их на вершину, и они так заостряют эти камни, и так засыпают острия песком, чтобы я их не видел, и они отнесли море на целых две мили, так что мне приходится кутатться в собственные руки и я прыгаю, дрожа, ковыляя по глубине в шесть дюймов. А когда я все-таки добираюсь до моря, оно бывает бурным и ведёт себя довольно оскорбительно и нагло. Одна огромная волна подхватывает меня и швыряет в враскорячку изо всех сил, на камень, который специально для меня там поставили русалки. И, прежде чем я успеваю сказать «О! Фу!» — я обнаруживаю, что всё пропало, и вернувшаяся волна уже унесла меня на середину океана. Я начинаю отчаянно плыть к берегу и задаюсь вопросом, увижу ли я когда-нибудь снова дом и друзей, и жалею, что в детстве не был добрее к своей младшей сестре (я имею в виду, когда я был мальчиком). Как раз в тот момент, когда я теряю всякую надежду, волна отступает и оставляет меня распростертым на песке, как студенистую морскую звезду, и я встаю, оглядываюсь назад и обнаруживаю, что всю свою жизнь плыл на глубине двух футов.

Я запрыгиваю обратно, одеваюсь и ползу домой, где мне приходится притворяться, что мне всё нравится.

Сейчас мы все говорили наперебой так, будто собирались каждое утро плавать в Темзе до одурения. Джордж сказал, что было бы так приятно проснуться свежим утром в лодке и сразу окунуться в прозрачную реку. Гаррис сказал, что ничто так не бодрит и не возбуждает аппетит, как купание перед завтраком. Он сказал, что это всегда возбуждало у него аппетит. Джордж добавил, что если Гаррис из-за этого будет есть больше, чем обычно, то ему следует вообще запретить принимать водные процедуры. Он сказал, что и так будет достаточно тяжёлой работы по буксировке достаточного количества продовольствия для Гарриса вверх по течению. Однако я убеждал Джорджа, что было бы гораздо приятнее, если бы Гаррис сидел на лодке чистый и свеженький, даже если бы нам пришлось взять на несколько центнеров больше провизии; и тогда он увидел это дело в моём свете и отказался от своих возражений против купания Гарриса. В конце концов договорились, что нам следует взять три банных полотенца, чтобы не заставлять друг друга ждать. Что касается одежды, Джордж сказал, что двух фланелевых костюмов будет достаточно, так как мы сможем постирать их сами, в реке, когда они испачкаются. Мы спросили его, пробовал ли он когда-нибудь стирать фланелевое бельё в реке, и он ответил:

— Нет, не совсем так, сам я никогда не стирал, но я знал нескольких парней, которые стирали, и это было по их словам довольно просто!

Мы с Гаррисом были достаточно наивны, чтобы вообразить, что он знает, о чём говорит, и что трое респектабельных молодых людей, не имеющих ни положенияв обществе, ни влияния, ни опыта в стирке, действительно могут постирать свои рубашки и брюки в Темзе с помощью небольшого куска мыла. В последующие дни, когда было уже слишком поздно, мы узнали, что Джордж был всего лишь жалким самозванцем, который, очевидно, мог ничего не знать об этом деле. Если бы вы увидели нашу одежду после… Но, как говорят в жёлтой прессе, нстоит забегать вперёд. Джордж убедил нас взять с собой сменное нижнее белье и побольше носков на случай, если мы опрокинемся и захотим переодеться; а также побольше носовых платков, чтобы вытирать вещи, и пару кожаных ботинок, а также лодочные туфли, которые нам понадобятся, если мы потерпим крушение.