Трое в лодке, не считая собаки. Перевод Алексея Козлова

Трое в лодке, не считая собаки

Перевод Алексея Козлова

Джером К. Джером

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Джером К. Джером, 2026

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-6365-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Главная прелесть этой книги заключается не столько в ее литературном стиле или объеме и полезности информации, которую она содержит, сколько в её ужасающей правдивости. На её страницах представлены события, которые произошли на самом деле. Всё, что осталось сделать автору, — это немного приукрасить их, и за это не взимается дополнительная плата.

Джордж, Гаррис и Монморэнси — это не поэтические фантомы, а существа из плоти и крови, особенно Джордж, который весит около двенадцати стоунов. Другие произведения могут превзойти это сочинение по глубине мысли и знанию человеческой натуры: другие книги могут соперничать с ним по оригинальности и объему; но по своей безнадежной и неизлечимой правдивости ничто из того, что уже было создано, не может соперничвть с ней

Это, как я предчувствую, в большей степени, чем все остальные её прелести, сделает книгу ценной в глазах серьёзного читателя и придаст дополнительный вес уроку, который преподносит живая история.

Лондон, август 1889 года.

Глава I

Трое инвалидов. — Страдания Джорджа и Гарриса. — Жертва ста семи смертельных заболеваний. — Полезные рецепты. — Лечение заболеваний печени у детей. — Мы согласны с тем, что мы переутомлены и нуждаемся в отдыхе. — Неделю на волнах? — Джордж предлагает Ривер. — Монморэнси делает возражение. — Первоначальное предложение принято большинством в три голоса против одного.

Итак, нас было четверо — Джордж, Уильям Сэмюэл Гаррис, я и Монморэнси. Мы сидели в моей комнате, курили и говорили о том, какие мы хилые — хилые с медицинской точки зрения, я имею в виду, конечно. Мы все чувствовали себя неважно и сильно нервничалить из-за этого. Гаррис сказал, что временами на него накатывали такие невероятные приступы головокружения, что он с трудом осознаёт, что делает; и тогда Джордж сказал, что у него тоже были приступы головокружения, и он тоже с величайшим трудом осознавал, что делает. Что касается меня, то у меня была не в порядке печень.

Я знал, что у меня с печенью не всё в порядке, потому что только что прочитал рекламный проспект патентованных пилюль от печени, в котором подробно описывались различные симптомы, по которым человек может определить, что у него что-то не так с печенью. А у меня налицо были все эти симптомы. Это невероятно, но я никогда не читаю рекламу патентованного лекарства без того, чтобы не прийти к выводу, что я страдаю именно от той болезни, о которой в ней говорится, причём всегда в её наиболее опасной, губительной форме. Диагноз, по-видимому, в каждом случае в точности соответствовал всем ощущениям, которые я когда-либо испытывал.

Помню, однажды я пошёл в Британский музей, чтобы почитать о лечении какого — то лёгкого, смешного недуга, которым я переболел, — кажется, это была сенная лихорадка.

Я раскрыл книгу и прочитал всё, что хотел прочесть; а затем, в какой-то момент, не задумываясь, стал лениво перелистывать страницы и принялся лениво изучать болезни вообще. Я забыл, с какой болезнью я столкнулся в первую очередь — я знаю, это было какое — то страшное, опустошающее бедствие, — и не успел я пробежать и половины списка «сопроводительных симптомов», как до меня дошло, что я действительно заболел. Некоторое время я сидел, оцепенев от ужаса, а затем, охваченный апатией отчаяния, а потом снова перелистал страницы. Я заболел брюшным тифом — я прочитал симптомы и обнаружил, что у меня брюшной тиф, должно быть, я болел им несколько месяцев, не меньше, не подозревая об этом — задумался, что ещё у меня есть; вперился в «Пляску Святого Витта» — и обнаружил, как и ожидал, что у меня тоже брюшной Тиф, — начал интересоваться своим здоровьем. я решил разобраться во всём до конца и поэтому начал штудировать инкунабулу в алфавитном порядке — прочитал «Лихорадка» и узнал, что меня от неё тошнит и что острая стадия начнется примерно через две недели. Я с облегчением обнаружил, что у меня болезнь Брайта только в изменённой форме, и, насколько это было возможно, я мог прожить ещё довольно много лет. У меня была холера с тяжелыми осложнениями, факт, и дифтерия, с которой я, похоже, родился.

Я добросовестно изучил двадцать шесть статей и пришел к выводу, что единственной болезнью, которой у меня не было, было воспаление коленной чашечки. Поначалу меня это несколько задело; мне показалось, что это как-то несерьёзно. Почему я не заразился от горничной воспалением коленной чашечки? К чему эта оскорбительная недостача?

Однако через некоторое время возобладали менее цепкие чувства. Я подумал, что у меня есть все остальные известные в фармакологии заболевания, и стал менее эгоистичным, решив, что смогу обойтись без воспаления коленной чашечки. Подагра, по-видимому, в самой злокачественной своей стадии, овладела мной без моего ведома; а зимозом я, очевидно, страдал с детства.

После зимоза больше не было никаких заболеваний, поэтому я пришёл к выводу, что со мной больше ничего не случилось. Я сидел и размышлял. Я подумал, что, должно быть, я интересный пациент с медицинской точки зрения, и что я должен стать ценным приобретением для студенческой аудитории! Студентам не нужно было бы «ходить по больницам», если бы у них был я. Я сам был ходячей больницей.

Всё, что им нужно было бы сделать, — это обойти меня и после этого получить свой диплом экстерном. Тогда я задумался, сколько мне осталось жить. Я попытался осмотреть себя. Я пощупал свой пульс. Сначала я вообще не почувствовал никакого пульса. Затем, внезапно, он, казалось, заработал. Я достал часы и засёк время. Я насчитал сто сорок семь ударов в минуту. Я попытался почувствовать своё сердце. Я не мог его почувствовать. Оно перестало биться.

С тех пор я пришёл к выводу, что оно, должно быть, было там все время и, должно быть, билось, но я не могу это объяснить. Я похлопал себя по всему телу спереди, от того, что я называю талией, до головы, и немного по бокам, и немного по спине. Но я ничего не почувствовал и не услышал. Я попытался рассмотреть свой язык. Я высунул его как можно дальше, закрыл один глаз и попытался рассмотреть другим. Я мог видеть только кончик, и единственное, что я мог от этого получить, — это почувствовать себя более уверившимся, чем раньше, в том, что у меня скарлатина.

Я вошел в этот читальный зал счастливым, здоровым человеком. А выполз оттуда дряхлой развалиной. Я пошел к своему врачу. Он мой старый приятель, и щупает мой пульс, и осматривает мой язык, и говорит о погоде, и все это впустую, когда мне кажется, что я болен; вот я и подумал, что окажу ему услугу, зайдя к нему сейчас.

«Все, что нужно врачу, — сказал я, — это практика. Он получит меня. Он получит от меня больше практики, чем от тысячи семисот ваших обычных пациентов, у каждого из которых всего одно или два заболевания».

Так что я пошел прямо к нему, и он сказал:

«Ну, что с тобой такое?»

Я сказал:

«Я не буду отнимать у тебя время, дорогой мальчик, рассказом о том, что со мной не так. Жизнь коротка, и ты можешь скончаться до того, как я закончу. Но я расскажу тебе, что со мной не так. У меня нет воспаления коленной чашечки. Почему у меня нет колена горничной, я не могу сказать, но факт остается фактом: у меня его нет. Однако все остальное у меня есть».

И я рассказала ему, как я все это обнаружила. Затем он раздел меня, осмотрел сверху донизу и схватил за запястье, а затем ударил в грудь, когда я этого не ожидал — я бы назвал это трусостью — и сразу же после этого боднул меня головой. После этого он сел и выписал рецепт, сложил его и отдал мне, а я положил его в карман и вышел. Я не стал его открывать. Я отнес его в ближайшую аптеку и сдал там. Мужчина прочитал его и вернул обратно. Он сказал, что не понял его.

Я сказал:»

Вы химик?

Он ответил: «Химик. Если бы я был владельцем галантерейного магазина и хозяином семейного отеля, я, возможно, смог бы оказать вам услугу. То, что я всего лишь химик, мешает мне».

Я прочитал рецепт. Он гласил:

«1 фунт бифштекса, запивая 1 литром горького пива каждые 6 часов. 1 десятимильная прогулка каждое утро. Ложитесь спать ровно в 11 часов каждый вечер. И не забивайте себе голову вещами, которых вы не понимаете».

Я последовал указаниям и пришел к счастливому результату — говорю от себя лично, — моя жизнь благодаря ему была сохранена и продолжается до сих пор. В данном случае, возвращаясь к рекламному проспекту о таблетках от печени, у меня были явные симптомы, главным из которых было «общее нежелание работать в какой бы то ни было форме».

От чего я страдаю, не передать словами. С самого раннего детства я был настоящим мучеником. В детстве болезнь не оставляла меня ни на день. Тогда они еще не знали, что у меня есть печень. Медицинская наука тогда находилась в гораздо менее развитом состоянии, чем сейчас, и они привыкли списывать это на лень.

«Ах ты, проказник, — говорили они, — иди и займись чем-нибудь, чтобы заработать себе на жизнь, лучше будет?» — Они, конечно, не подозревали, что я был болен. И они не давали мне таблеток; они набивали мне шишки на голове. И, как ни странно, эти шишки на голове часто излечивали меня — на какое-то время. Я знаю, что один удар по голове оказывает большее воздействие на мою печень и заставляет меня чувствовать большее желание немедленно отправиться туда и сделать то, что я хотел, без дальнейшей потери времени, чем целая коробка таблеток сейчас.

Вы знаете, часто бывает так, что эти простые, старомодные лекарства иногда оказываются более эффективными, чем всё, что продается в аптеке. Мы просидели там полчаса, описывая друг другу наши болезни. Я объяснил Джорджу и Уильяму Гаррису, что я чувствую, когда встаю утром, а Уильям Гаррис рассказал нам, что он чувствует, когда ложится спать; а Джордж, стоя на коврике у камина, продемонстрировал нам яркую актерскую пантомиму, иллюстрирующую его чувства ночью. Джордж воображает, что он болен, но на самом деле с ним никогда ничего не бывает, ты же знаешь.

В этот момент миссис Поппетс постучала в дверь, чтобы узнать, готовы ли мы к ужину. Мы грустно улыбнулись друг другу и сказали, что, наверное, нам лучше попробовать проглотить что-нибудь.

Гаррис сказал, что если что-нибудь закинукть в желудок, это часто помогает справиться с болезнью; миссис Поппетс внесла поднос, и мы уселись за стол, наевшись бифштекса с луком и пирога с ревенем. Должно быть, в то время я был очень слаб, потому что, насколько я знаю, примерно через полчаса я, казалось, потерял всякий интерес к еде — что для меня необычно — и меня стало воротить от сыра.

Исполнив свой долг, мы снова наполнили бокалы, раскурили трубки и возобновили обсуждение нашего самочувствия. Никто из нас не мог с уверенностью сказать, что именно с нами случилось, но все единодушно считали, что это — что бы это ни было — было вызвано переутомлением.

— Чего нам надо, так это отдых! — сказал Гаррис. -Отдых и полная перемена обстановки! — сказал Джордж, — Перенапряжение нашего мозга привело к общей депрессии во всём организме. Смена обстановки и отсутствие необходимости думать восстановят наше душевное равновесие!

У Джорджа есть двоюродный брат, который обычно числится в трудовой книжке как студент-медик, так что у него, естественно, несколько сугубо врачебный подход к делу. Я согласился с Джорджем и предложил нам поискать какое-нибудь уединённое место, напоминающее о старом свете, вдали от безумствующей толпы, и провести солнечную неделю в мечтах на его сонных улочках — в каком-нибудь полузабытом уголке, укрытом от фей, недоступном для шумного мира, в каком — нибудь причудливом… гнёздышке, расположенное на утёсах Времени, откуда шум набегающих волн девятнадцатого века казался бы далеким и слабым.

Гаррис сказал, что, по его мнению, это было бы очень забавно. Он сказал, что знает, что это за место, о котором я говорил; где все ложатся спать в восемь часов, и после восьми ни за какие деньги нельзя найти судью, и приходится идти пешком десять миль, чтобы купить себе снотворное.

— Нет, — сказал Гаррис, — если вы хотите отдохнуть и сменить обстановку, то лучше морской прогулки ничего не придумаешь!

Я категорически возражал против морской прогулки. Морское путешествие приносит пользу, если оно длится пару месяцев, но в течение недели оно может принести только вред. Вы начинаете в понедельник с глубоко укоренившейся идеи, что будете получать удовольствие от жизни. Вы беззаботно машете на прощание ребятам на берегу, раскуриваете свою самую большую трубку и расхаживаете по палубе, как будто вы капитан Кук, сэр Фрэнсис Дрейк и Христофор Колумб в одном лице.

Во вторник вы уже начинаете сомневаться, что было правильно, что выпопали сюда. В среду, четверг и пятницу вы жалеете, что не умерли. В субботу вы можете выпить немного чая с говядиной, посидеть на палубе и отвечать слабой, милой улыбкой на вопросы добросердечных спутников о том, как вы себя сейчас чувствуете. В воскресенье вы снова начинаете ходить и принимать твёрдую пищу. А в понедельник утром, когда вы с сумкой и зонтиком в руках стоите у планшира, ожидая, когда можно будет сойти на берег, вам это начинает по-настоящему нравиться.

Я помню, как мой шурин однажды отправился в небольшое морское путешествие, чтобы поправить здоровье. Он взял билет на обратный рейс из Лондона в Ливерпуль, а когда добрался до Ливерпуля, единственное, о чем он беспокоился, — это о том, чтобы поскорее продать обратный билет. Как мне сказали, его продавали по всему городу с огромной скидкой, и в конце концов он был продан за восемнадцать пенсов желчному юноше, которому врачи только что посоветовали отправиться на берег моря и заняться спортом.

— Море — это сила! — сказал мой шурин, нежно вкладывая билет ему в руку, — Да для тебя его хватит на всю жизнь, а что касается физических упражнений… да ведь ты получишь больше упражнений, сидя на этом корабле, чем если бы всю жизнь кувыркался на суше.

Сам он — мой шурин — вернулся поездом. Он сказал, что Северо-Западная железная дорога ему подходит чуть больше. Другой мой знакомый отправился в недельное путешествие вокруг побережья, и перед тем, как они отправились в путь, к нему подошел стюард и спросил, будет ли он платить за каждое блюдо отдельно или оплатит всё заранее.

Стюард порекомендовал второе, так как еда обойдётся намного дешевле. Он сказал, что его будут готовить по цене два с половиной фунта в неделю. Он сказал, что на завтрак будет рыба, а затем — гриль. Обед был в час дня и состоял из четырех блюд. Ужин из шести — суп, рыба, основное блюдо, тушёнка, птица, салат, сладости, сыр и десерт. А в десять — лёгкий мясной ужин. Мой друг решил, что ему хватит двух фунтов и пяти шиллингов (он большой любитель поесть), и так и сделал. Обед принесли, когда они уже отъезжали от Ширнесса. Он не чувствовал себя таким голодным, как ему казалось, и поэтому ограничился кусочком вареной говядины и клубникой со сливками. В течение дня он много размышлял, и иногда ему казалось, что он уже несколько недель не ел ничего, кроме вареной говядины, а иногда казалось, что он, должно быть, годами питался клубникой со сливками. Ни говядина, ни клубника со сливками тоже не показались ему вкусными — они, казалось, тоже были не в своей тарелке. В шесть к нему пришли и сказали, что ужин готов. Это заявление не вызвало у него энтузиазма, но он почувствовал, что нужно как-то отработать эти два с половиной фунта, и, держась за веревки и прочее, он спустился вниз. Приятный аромат лука и горячей ветчины, смешанный с жареной рыбой и зеленью, встретил его у подножия трапа, а затем стюард подошел к нему с маслянистой улыбкой и спросил:»

— Что я могу вам предложить, сэр?

— Вытащите меня отсюда! Скорей! — последовал слабый ответ. Они быстро подняли его, поставили с подветренной стороны и оставили. Следующие четыре дня он вёл простую и непорочную жизнь, питаясь только сухарями аля -капитан (я имею в виду, что это были тонкие бисквиты, а не «капитан») и содовой; но к субботе он приободрился и перешёл на слабый чай и сухие тосты, а в понедельник уже наелся до отвала куриным бульоном.

Он сошел с корабля во вторник и, когда тот отчалил от пристани, с сожалением смотрел ему вслед.

«Вот мой корабль, — сказал он, — вот он, ушёл с запасом еды на два фунта, которая принадлежит мне и которой я ещё не попробовал».

Он сказал, что, по его мнению, если бы ему дали еще один день, он мог бы все уладить.

Поэтому я отказался от поездки по морю. Как я уже объяснял, не из-за себя. Я никогда не был маньяком. Но я боялся за Джорджа. Джордж сказал, что с ним всё будет в порядке и он был бы рад этому, но посоветовал нам с Гаррисом не думать об этом, так как он уверен, что мы оба заболеем. Гаррис сказал, что для него самого всегда было загадкой, как люди умудряются заболевать в море, — сказал, что, по его мнению, люди, должно быть, делают это нарочно, из притворства, — сказал, что он часто хотел заболеть, но никогда не мог. Затем он рассказал нам анекдоты о том, как он пересекал Ла-Манш, когда так штормило, что пассажиров приходилось привязывать к койкам, и Гаррис с капитаном были единственными живыми душами на борту, которые не заболели. Иногда эна ногах оставался ещё и второй помощник капитана, составляя дуэто тех, кто не болел, но обычно это был Гаррис и ещё один человек. А если это были не Гаррис и еще один человек, то оставался один Гаррис

Это любопытный факт, что никто никогда не страдает морской болезнью на суше. В море вы встречаете множество людей, действительно очень больных, целые пароходы забиты ими; но на суше я еще ни разу не встречал человека, который бы хоть немного знал, что такое морская болезнь. Где прячутся тысячи и тысячи плохих моряков, которые кишмя кишат на каждом корабле, когда они оказываются на суше, остается загадкой. Если бы большинство людей были похожи на того парня, которого я однажды увидел на ярмутском пароходе, я бы без труда разобрался в этой кажущейся загадке. Насколько я помню, это было недалеко от Саутендского пирса, и он высунулся через один из иллюминаторов в очень опасной позе. Я поспешил к нему, чтобы попытаться спасти его. -Привет! Высунься из иллюминатора ещё на дюйм, — сказал я, тряся его за плечо. — И ты мертвецокажешься за бортом!

— О боже! Это было бы спасением от мук! — был единственный ответ, который я смог вырвать у него; и таким образом мне пришлось его оставить в покое. Три недели спустя я встретился с ним в кофейне отеля в Бате, где он рассказывал о своих путешествиях и с энтузиазмом, размахивая руками, разглагольствовал о том, как он любит море.

— Что такое хороший моряк? — ответил он на завистливый вопрос кроткого молодого человека, — Ну, признаюсь, однажды я действительно почувствовал себя немного странно и меня чуток укачало! Это было недалеко от мыса Горн! Всё было здорово, но судно потерпело крушение на следующее утро!

Я сказал:

— Разве однажды у Саутендского пирса вас немного не трясла лихоманка, и вы в голос не просили Господа, чтобы он выбросил вас за борт?

— Саутендский пирс? — ответил он с озадаченным выражением лица, пытаясь изобразить из себя слабопомнящего, — Да, я ехал в Ярмут в прошлую пятницу, три недели назад… О, ах да, — ответил он, просияв, — теперь я вспомнил. В тот день у меня действительно трещала голова. Это всё из-за соленых огурцов, знаете ли. Это были самые отвратительные маринованные пикули, которые кто-либо когда-либо пробовал на таком респектабельном судне. Вы пробовали такие? Что касается меня, то я открыл отличное средство от морской болезни, позволяющее сохранять равновесие. Вы стоите в центре палубы и, когда судно вздымается и кренится, как неродное, вы перемещаете своё тело так, чтобы оно всегда оставалось прямым. Когда нос корабля поднимается, вы наклоняетесь вперёд, пока палуба почти не коснется вашего носа; а когда поднимается его задняя часть, вы отклоняетесь назад. Всё это очень хорошо в течение часа или двух, но вы не сможете удерживать равновесие целую неделю.

Джордж сказал:

— Давай поднимемся вверх по реке.

Он загорячился и сказал, что нам нужен свежий воздух, физические упражнения и покой; постоянная смена обстановки займёт наши умы (включая то, что было у Гарриса); а тяжёлая работа подарит нам хороший аппетит и поможет хорошо выспаться. Гаррис сказал, что, по его мнению, Джорджу не следует делать ничего такого, что могло бы сделать его более сонным, чем обычно, поскольку это может быть опасно. Он сказал, что не очень хорошо понимает, как Джордж собирается спать дольше, чем сейчас, учитывая, что в сутках всего двадцать четыре часа, как летом, так и зимой; но подумал, что если бы он спал еще, то с таким же успехом мог бы умереть и таким образом сэкономить Джорджу средства на его стол и кров. Гаррис, однако, сказал, что река его устроила бы на все сто. Я не знаю, что такое эти «все сто», и насколько они ценнее шестипенсовика, который включает в себя хлеб с маслом и пирожные без ограничений, и полагаю, что это дешево по цене, если, впрочем, вы еще не ужинали.. Однако, похоже, эта идея подходила всем, что делает ей честь. Меня это тоже устраивало, и мы с Гаррисом оба сказали, что идея Джорджа — это хорошая идея; и мы сказали это таким тоном, который, казалось, каким-то образом подразумевал, что мы донельзя удивлены тем, что Джордж оказался таким разумным человеком. Единственным, кого это предложение не впечатлило, был Монморэнси. Ему, нашему Монморэнси, река никогда не нравилась.

«Для вас, ребята, всё очень хорошо, — говорил он, — вам это нравится, а мне нет. Мне там просто нечего делать. Пейзажи не по моей части, и я не курю. Если я увижу крысу, вы ведь не остановитесья; а если я засну, вы начнётевозиться с лодкой и сбросите меня за борт. Если хотите знать моё частное мнение, я называю всё это глупостью». Однако нас было трое против одного, и предложение было принято.

Глава II

Обсуждались планы. — Удовольствия от «ночевок под открытым небом» в погожие ночи. — То же самое, дождливые ночи. — Компромисс найден. — Монморэнси, первое впечатление о нем. — Опасения, что он слишком хорош для этого мира, впоследствии были отвергнуты как беспочвенные. — Собрание закрывается.

Мы достали карты и обсудили планы. Мы договорились отправиться в следующую субботу из Кингстона. Мы с Гаррисом отправлялись туда утром и сесть на пароход до Чертси, а Джордж, который не мог выбраться из города до полудня (Джордж стабильно отсыпается в банке с десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и укладывают в постель). он выйдет на улицу в два), встретит нас там. Стоит ли нам «разбивать лагерь» или ночевать в гостиницах? Мы с Джорджем были за то, чтобы разбивать лагерь на природе. Мы говорили, что это будет так дико и свободно, так патриархально и мило.

Медленно золотая мемория об уходящем Солнце тает в сердце холодных, печальных облаков. Безмолвные, как осиротевшие дети, птицы прекращают своё дивное пение, и только жалобный крик куропатки вкустах и резкое карканье коростеля нарушают благоговейную тишину вокруг упокоенного ложа вод, где умирающий день испускает свой последний, печальный вздох. Из тёмных лесов по обоим берегам водоёма бесшумно выползает призрачная армия Ночи, серые тени, готовые прогнать задержавшийся арьергард света и пройти бесшумными невидимыми ордами над колышущейся речной травой и грустно вздыхающими камышами; и Ночь складывает чёрные крылья, на есвой мрачный трон над темнеющим миром, и потом из своего призрачного дворца, освещённого только бледными звездами, она всевластно царит в тишине. Затем мы заводим нашу маленькую лодку в какой-нибудь тихий уголок, ставим палатку, готовим скромный ужин пилигрима и торжественно съедаем его. Затем набиваем и раскуриваем большие трубки, и приятная беседа переходит в музыкальное сопровождение; в то время как в паузах между нашими разговорами река, играя вокруг лодки, рассказывает свои древние, странные старые истории и одаривает нас своими сокровенными секретами, тихо напевая старую детскую песенку, которую она пела без малого тысячи лет — и будет петь ещё столько тысяч лет, сколько пожелает, прежде чем её голос станет грубым и надтреснутым, — песню, которую мы, кто научился любить меняющийся облик мира, знаем наизусть, и мы, кто так часто прижимались к его податливой груди, думаем, что каким-то образом понимаем всё сущее, хотя и не смогли бы рассказать вам историю Вселенной простыми словами, песню которую мы слушаем. И мы сидим там, на краю Мира, а Луна, которая тоже втайне любит его, склоняется, чтобы поцеловать его ласковым, сестринским поцелуем, и крепко обнимает его своими бескрайними, серебряными руками; и мы наблюдаем, как Время течёт, вечно напевая, вечно шепча, устремлённое навстречу своему королю, морю, пока наши голоса не замирают в тишине, а свирели не гаснут, пока мы, обычные молодые люди, не чувствуем себя странно исполненными мыслей, наполовину грустных, наполовину сладких, и нам все равно отныне не хочется разговаривать — пока мы не рассмеёмся, и, встав, не стряхнём пепел с наших перегоревших трубок, и не скажем «Спокойной ночи», и, убаюканные плеском волн и шелестом деревьев, не заснём под огромными неподвижными звездами, мечтая и радуясь тому, что мир снова молод — молод и мил, каким он была раньше, был всегда, до того, как столетия тревог и забот избороздили морщинами его прекрасное лицо, до того, как грехи и глупости его детей состарили его огромное, любящее сердце, — мил, каким он был в те далекие дни, когда, новоиспеченная мать, Земля, вскармливала нас, своих детей, на своей глубокой груди — прежде чем уловки раскрашенной цивилизации выманили нас из её нежных объятий, а ядовитые насмешки искусственности заставили нас устыдиться простой жизни, которую мы вели на ней, и простого, величественного дома, где человечество родилось так много тысяч лет назад, много тысяч лет назад.