Черные Руны Аббата

Ловко перепрыгивая с камня на камень, Хугго ящерицей спустился на дно высохшего русла и подобрался к убитому. Из груди мертвеца торчал длинный кинжал с рукоятью, обтянутой черной кожей.

- Оппа-а-а…А вот это – моё, – сказал Хугго и вытянул кинжал. Без малейшего колебания он вытер чужую кровь о штаны убитого и побежал обратно к своему другу, который всё так же сидел на камне, уставившись в одну точку перед собой.

– Ну ты чего расклеился? – спросил его Хугго .

– Неужели тебе совсем не противно? – тихо спросил Райс. – Ты бегаешь по камням, как горный козел, будто тут ничего не произошло! Вон люди безголовые лежат, кишки выпущенные кругом, запах какой, а тебе хоть бы что... У тебя сердце вообще есть?

– Слушай, хватить ныть! Всё у меня есть! И вот скажи мне, Рай, а что изменят мои слезы? Ну вот что будет толку, если я сяду рядом с тобой и буду сопли пускать? Толку не-бу-дет! Так, тихо... Слышишь?! Бежим!

Неподалеку послышался глухой топот копыт и отчетливое лязганье оружия. Было ясно, что к балке приближается небольшой конный отряд. На четвереньках парни рванули вверх по склону и скрылись в густых кустах – тех самых, за которыми, вполне возможно, до этого сидели разбойники, поджидая караван.

Из–за поворота дороги вылетел десяток всадников. Увидев разграбленные подводы, они резко сбавили темп и, обнажив оружие, остановились. После чего, оценив обстановку и поняв, что засады можно не бояться и грабители ушли, некоторые из них спешились и начали медленно подходить к телегам.

– Это отец! – восторженно прошептал Райс.

– Тихо ты, не высовывайся, – толкнул его в бок Хугго и сжал ему локоть рукой.

– Чего ты боишься? Давай выйдем!

– Сиди ты, олух. Как ты ему объяснишь, как мы выбрались из замка? Замок-то закрыт! Ты забыл, герса опущена! Или ты ему хочешь про наш подземный ход рассказать? Они его завалят сразу, и мы потом вообще наружу фиг выйдем!

– А, точно... – сдулся Райс. – Ну все, все, отпусти…

Всадники тем временем ходили между подвод и собирали трупы. Головы возниц они бережно поместили на ту же телегу, где лежали их тела, охранников стащили на другие повозки, а купцу выделили отдельную подводу, уложив его туда одного.

Затем сам барон подошел к краю обрыва и оглядел окрестности. Посмотрев вниз, он заметил упавшего на камни охранника и приказал паре своих солдат поднять его наверх. Когда погибшего вытащили и положили в телегу к другим охранникам, отряд развернул коней и медленно двинулся обратно в сторону замка. В телеги им пришлось впрячь своих заводных коней, которые пряли ушами и фыркали от такого количества покойников.

Друзья побежали в замок прямой дорогой, как только скорбная процессия медленно скрылась за поворотом.

Так у Хугго появилось свое первое оружие.

Глава 3

Первым делом Хугго решил узнать больше о метке. Мысленно перебрав в уме всех, кто мог хоть что–то знать о ней, он остановился на старой Фрине, которая работала в замке прачкой с самого детства. Проскользнув в прачечную, где в огромных котлах варилось бельё, Хугго поморщился от резкого запаха мочи, в которой отбеливали простыни. Он подошел к старухе и спросил, нужна ли ей вода.

Фрина повернула к нему бледное от пара лицо, утерла лоб мокрой рукой и ответила, что чистая вода нужна всегда. А затем, немного удивившись, подозрительно прищурилась:

– Это что это с тобой? Чего это ты сегодня сам просишься поработать?

Хугго безразлично пожал плечами:

– Так скучно просто так шататься... Хочу немного размяться.

На это он немедленно получил два тяжелых деревянных ведра и отправился во двор.

Главный колодец замка располагался внутри донжона. Обычно дверь туда кастелян держал на замке, ведь внутри главной башни также находились арсенал и кладовые с едой, куда посторонним запрещалось заходить под страхом сурового наказания. Но ради хозяйственных нужд кастелян позволял пользоваться колодцем, чтобы тот не застаивался и не заиливался. Каждое утро он сам отпирал тяжелую дверь и бдительно следил за всеми, кто входил внутрь.

Когда кастелян не мог находиться рядом сам, он поручал контроль за входящими старику Харсу, потерявшему ногу при одной из осад замка. Вот и сейчас ветеран сидел в теньке у двери и, подслеповато щурясь, улыбался подходящему к донжону пареньку.

– Кого я вижу! Хугго,мальчик мой, ты как тут оказался? Тебя опять поймал господин кастелян и заставил работать?

– Почему сразу поймал-то? – буркнул Хугго . – Я сам вызвался носить воду. Хочу помочь старой Фрине, эвона глянь, она же еле ходит. Всё равно меня рано или поздно заставили бы что–то делать. Лучше уж чистую воду носить, чем мочу для нее собирать по ночным вазам да людским домам. Меня потом мама домой пускать не хочет, так воняю…

– Это да, это да, – понимающе закивал старик, – вода завсегда лучше будет. Ладно, иди набирай. Но только смотри у меня, от колодца ни на шаг! Не дай Бог тебя на лестнице увижу!

– Да ладно, что я, в первый раз, что ли? – пробурчал Хугго и, подхватив ведра, пошел к башне. Поднатужившись, Хугго потянул хорошо смазанную, тяжелую дубовую дверь. Она без скрипа поддалась, и парень вошел в прохладу главной башни .

Посреди каменного пола первого этажа темнело углубление, в котором располагался колодец, к которому вели стертые от времени ступени. Хугго откинул тяжелую деревянную крышку и, перегнувшись через край, звонко крикнул в темноту: «У-у!». Гулкое эхо немедленно вернулось обратно. Глубоко внизу было темно, и только капли воды иногда падали со стен, добавляя жуткости в тишину донжона.

Ухватившись за ворот, Хугго набрал и вытащил наружу, одно за другим, два полных ведра. Выйдя на порог, он поставил их на землю, присел рядом с Харсом и как бы невзначай спросил:

– Слушай, дядька Харс... А вот в твоё время – были Меченые?

– Ну ты спросил! – заерзал на месте старик, тревожно оглядываясь по сторонам. – Были ли Меченые... Да конечно были! Только жили они, почитай, недолго. Говорят, как только какой–нибудь маг в замке появлялся, быстро их к рукам прибирал – и поминай как звали. И уж куда они потом девались, один Бог ведает. Одно знаю точно: обратно никто не возвращался.

– Погоди, дядь Харс, погоди, – перебил его Хугго,и внутри у него всё сжалось от нехорошего предчувствия. – Их что, убивали? Что с ними происходило?

– Да кто ж тебе скажет, что с ними стало... Был человек – и нет человека. Потому у нас как только маг какой на горизонте покажется, так все сразу из замка слинять пытаются. Лишь бы этим колдунам на глаза не попадаться, от греха подальше.

– А что они с ними делают–то? – тихо спросил Хугго .

– Да известно что – метку снимают. Слыхал я, что ежели ее не снять, помрет человек-то… Но сначала они метки эти ищут. Хотя что их искать им... Им это легко. Раз маг человека с собой уводит, значит, знак он уже заприметил.

– А как эти метки вообще выглядят? – Хугго спросил это с замиранием сердца, едва удерживаясь, чтобы судорожно не моргнуть правым глазом.

– Да я только один раз в жизни такую и видел, – старик почесал затылок, погружаясь в воспоминания. – У Якиса, сына кожевника. Росли мы вместе, он на год или два меня помладше был. Шустрый такой малый, ага... Пошли мы как–то на речку купаться. Он рубаху скидывает, а под мышкой у него мазня какая–то. Ну, пацаны к нему – мол, дай поглядеть! А он закрывается, не даётся, орёт... Ну, мы его заломали, руку кверху задрали. Смотрим – а там написано что–то синим цветом. Бледно так, но видно. Четыре буквы какие–то с завитушками. Помню, первая буква яркая такая, а остальные побледнее… Да мы, если честно, тогда и значения не придали. Глянули да и забыли.

Харс вздохнул и сплюнул на землю.

– Искупались мы, значитца, домой вернулись. А я возьми вечером у матери да и спроси: что, мол, может значить синяя надпись под мышкой? Ой, Хугго,что там с матерью моей сделалось – ты бы видел! Забегала, засуетилась, руками машет, то сядет, то встанет... А потом ка–а–ак прикрикнет: «Раздевайся!» – и давай меня со всех сторон осматривать. Слушай, без дураков, даже в задницу мне заглянула, честное слово! Только когда ничего не нашла, успокоилась. Села на лавку, меня по голове гладит, а у самой слезы из глаз и всё на меня смотрит – проверяет, не пропустила ли чего…

– И что потом? – спросил Хугго заинтригованно.

– Ну и всё, – развел руками старик. – Наутро мать моя побежала к Раушу – отцу Якиса, кожевеннику нашему. А в обед смотрим: Рауш сына своего на телегу сажает, рогожей накрывает и из замка–то тихонечко так, огородами, и уехал. Больше мы того Якиса и не видели никогда. Рауш только через четыре дня вернулся. Один. От кастеляна тогда получил десять батогов, помню, но терпел, зубы сжал и не орал…

– За что же это его? – тихо спросил Хугго .

– Да в то время зверь у нас был, а не кастелян. Всыпал он ему за то, что без спросу замок покинул, да всё допытывался, помню: куда, мол, твой малец делся? Малец, типа барона имущество! Но Рауш не дурак, не сказал. Твердил одно: ездил за кожей, по дороге волки напали, он отбивался с телеги, да вот, мол, не уследил, те и утащили мальчишку в чащу. Ну, тот кастелян поорал и успокоился. “Истественная убыль”, о как! Вот так он сказал, ну или вроде того…

– Это что же, тот ваш кастелян был еще хуже нашего? – Хугго даже заерзал на месте. В его голове просто не укладывалось, что на свете может существовать кто-то злее и вреднее их собственного замкового управителя.

– Что ты! Конечно, хуже, – ухмыльнулся Харс, обнажив беззубые десны. – Наш нынешний-то, можно сказать, дитя невинное по сравнению с тем покойничком. Того–то каждый в замке мечтал прирезать. И, кстати, прирезали! После последней осады нашли его на той стороне стены, а в спине – четыре дырки от ножа. Кто пырнул, кто с башни столкнул – так до сих пор и не выяснили. Туда ему и дорога.

– А этот кастелян у нас откуда взялся? – спросил Хугго .

– Так барон привёз откуда–то… - Харс махнул рукой. - Я–то в это время у лекаря отлеживался, без памяти почти. Мне ногу куском стены придавило, когда в нее из требушета зарядили. Так вооот… Когда этот лекарь ногу-то мою отпилил, все боялись, что Антонов огонь выше колена пойдет да и прикончит меня. Да Боги миловали, пронесло. Только по колено и отчекрыжили мне ногу–то. А тут слышу – кричат, хозяин, значитца, вернулся. Он, видимо, уезжал, пока я в отключке был. Вот в тот раз он его и привез. Из города, небось, откуд же еще-то…. Без управляющего–то сложно, хозяйство у нас большое: это же и сам замок, и деревеньки вокруг... Без помощника барону было никак. Но ты и этому кастеляну старайся лишний раз на глаза не попадаться. Что–то не нравится он мне… Ходит всё, вынюхивает…

– Хугго ! Где тебя черти носят?! Воду давай! – раздался со двора зычный крик Фрины. Как в таком тщедушном старушечьем теле мог жить такой бас, удивляло всех в замке.

– Ой, забыл я про неё! – спохватился Хугго и, подхватив ведра обернулся к Харсу, заговорщицки прошептал: – Я скоро.

Но скоро вернуться к старику, чтобы продолжить этот интересный разговор, у него не получилось. Забрав воду, Фрина тут же отправила Хугго помогать горничным с тяжелыми корзинами белья из-за чего парень наглухо застрял на барском этаже до самого обеда. Когда же он наконец освободился и уставший спустился во двор, Харса на месте уже не было, а тяжелая дубовая дверь донжона оказалась заперта на замок. Фрина также отказалась с ним говорить, сославшись на усталость, так что ушел Хугго не солоно хлебавши.

Немного помаявшись от безделья и предусмотрительно спрятавшись от кастелянских глаз у отца в сокольне, Хугго погрузился в свои мысли. Ему было уютно среди старых сетей, порванных кожаных перчаток и сумок для дичи, развешанных по стенам. В просторном помещении не было никого, кроме самого Хугго и пары старых, заслуженных птиц, смирно сидевших на своих местах.

Кругом царила тишина, изредка нарушаемая звоном бубенчиков, что были прикреплены к лапам соколов. Птицы знали Хугго с самого детства и не кричали при его появлении, в отличие от чужаков, что делало сокольню отличным местом, чтобы уединиться и спокойно подумать. Отец сейчас находился в лесу, стараясь разнообразить стол баронессы свежими куропатками и зайчатиной. Хугго мог не опасаться, что в его каморку кто-то не вовремя зайдет. Все в замке знали, что сокольничий еще вчера уехал на дальнюю охоту, а если без спроса сунуться в сокольню, вполне можно получить от грозной птицы крепким клювом прямо в темечко. Поэтому слуги обходили птичник десятой дорогой.

К сожалению, в этот раз отец не взял сына с собой. Вместо этого он поручил ему важное дело – присмотреть за недавно пойманной молодой самкой сокола. Птица как раз проводила свои первые дни в «слепой», темной комнате, привыкая к голосам людей. Перед отъездом отец строго наказал Хугго вовремя менять ей воду и приносить свежее мясо с кухни. Он объяснил, что если юный сокольничий будет кормить её сам, это поможет дикому питомцу быстрее привыкнуть к нему и признать в Хугго хозяина.

Глава 4

Хугго посмотрел на солнце. Время обеда давно миновало, и настала пора кормить птиц. Отец уже много раз показывал ему, как кормить птиц, да и сам уже много раз самостоятельно кормил пернатых хищников. Вот и в этот раз он принёс с кухни кусок парной говядины, тщательно срезал с него весь жир, как учил отец, и зашёл в тёмную комнату к новой самке. Та сидела на оленьих рогах, приколоченных на разных уровнях к стенам. Кожаный клобучок на её голове надежно скрывал от птицы все внешние раздражители. Хугго взял мясо в левую руку, на которую уже была надета тяжелая перчатка из лосиной кожи, и аккуратно снял с соколихи кожаный колпачок.

Оказавшись без клобука на голове, птица принялась испуганно озираться по сторонам и яростно взмахивать крыльями. Длинный кожаный ремешок на её лапе не позволял ей улететь, и соколиха раз за разом с хлопаньем опускалась обратно на рога. Наконец она немного притихла. Хугго медленно поднес левую руку к её лапам и, ласково приговаривая успокаивающие слова, коснулся мясом её пальцев.

Почувствовав запах мяса, соколиха уверенно переступила на перчатку и крепко сжала когти. Хугго даже затаил дыхание - страшно представить, что было бы, не будь на нём перчатки из плотной лосиной кожи. Своими бритвенно-острыми когтями хищница вполне могла пробить человеческую ладонь насквозь.

Птица внимательно, не мигая, посмотрела Хугго прямо в лицо черной бусиной глаза, а затем принялась наклонять голову, с силой рвать говядину и жадно заглатывать куски. Бедняжка не ела со вчерашнего дня и была очень голодна.

– Я тебя сейчас отстегну, – негромко сказал Хугго,когда соколиха наконец насытилась и принялась неторопливо чистить клювом перья. – Не вздумай никуда улетать, поняла меня? - Он потянулся к ремешку и встретился взглядом с чернотой ее левого глаза. В то же мгновение его пронзило резким, почти обжигающим теплом. Перед мысленным взором Хугго яркой вспышкой пронеслись чужие, дикие образы: бурлящая река, лесное озеро и... простое деревянное ведро, полное воды. На краткий миг ему показалось, будто он сам парит на огромной высоте, высматривая с небес далекий блеск чистой воды.

– Что это? Кто это сделал?! – испуганно вскрикнул Хугго . Он резко развернулся, едва не сбросив птицу с руки, и дико посмотрел по сторонам. В тесной комнате по-прежнему никого не было. Лишь соколиха сидела на его перчатке и, забавно склонив голову набок, пристально разглядывала его своим круглым желтым глазом с огромным расширенным зрачком. Точно таким же черным, как руны под веком у Хугго .

– Это... это ты сделала? – изумленно прошептал он, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. – Ты пить, что ли хочешь?

Ответ не заставил себя ждать. В ту же секунду в его мозгу новой отчетливой вспышкой пронеслось чужое, отчаянное желание: вода, вода, вода! Метнувшись вместе с соколихой к двери, Хугго вышел в просторную часть сокольни и быстро поднес птицу к широкой чаше со свежей водой, стоявшей на столе. Он еще в прачечной успел отлить чистой воды из ведер в отцовскую кожаную баклажку, прекрасно зная, что пернатых хищников после сытного обеда всегда мучит жажда. Оказавшись у поилки, соколиха принялась жадно пить. При этом она вела себя на удивление смирно: сидела на его руке без всякого клобука и лишь довольно переступала лапами, наслаждаясь долгожданной прохладой.

«Почему же она раньше-то не пила?» – озадаченно спросил себя Хугго,глядя на то, с какой поразительной жадностью птица заглатывает воду. Ответ немедленно пришел в голову новым мысленным образом. Перед глазами Хугго сгустилась плотная, давящая чернота, а в сознании эхом отозвалось: темно, темно, темно…

Хугго так и застыл, пораженный внезапной догадкой. Из-за собственной глупости и неопытности он чуть было не погубил дорогую птицу! Поместив дикую соколиху в темную комнату, он забыл снять с неё кожаный колпачок. Отец всегда освобождал голову новой птицы от клобука, когда запирал её в «слепой» комнате, чтобы в полумраке она могла спокойно осмотреться и легко найти воду. В этот же раз привязанная хищница мучилась от жажды в абсолютной темноте, даже не подозревая, что полная поилка находится от неё совсем рядом - на уровне оленьих рогов, куда можно было подняться, сделав всего один ленивый взмах крыльями.

«Интересно, это я теперь со всеми животными могу общаться, или только с соколами?» – задал себе вопрос Хугго . Ему не терпелось немедленно это проверить. «На ком бы еще попробовать?» – задумался парень.

Отнеся соколиху обратно в тёмную комнату и поместив её на привычное место на оленьих рогах, он плотно прикрыл за собой дверь и бегом пустился в другой конец двора - к свинарнику. В огромном деревянном загоне стоял привычный гвалт от десятка взрослых свиней и бесчисленного количества поросят. Малыши беспрестанно визжали, расталкивая друг друга и пытаясь добраться до матери. Именно по этой причине - из-за невыносимого шума и отвратительной вони - сокольня всегда располагалась на изрядном расстоянии от хозяйственного двора: птицы не выносили суеты, пугались и часто болели.

Огромный хряк лежал в самом дальнем закутке, и только пятачок его носа торчал из грязной жижи. Белесые щетинистые брови, нависшие над тупыми, ничего не выражающими глазками, и пузырьки воды, которые выдували его ноздри, вызывали у Хугго острое чувство омерзения. Точно такое же чувство, похожее на тошноту, он испытывал каждый раз, когда на него принимался орать кастелян.

«Еда! Еда, много еды! Есть!» – стал мысленно транслировать Хугго,глядя прямо в глаза хряку. Реакция последовала незамедлительно. Огромный боров неожиданно подскочил на месте и бешено крутанулся вокруг своей оси, веером разбрызгивая жидкую грязь, навоз и жирных опарышей, в которых только что мирно отдыхал. Вся эта нечисть полетела в разные стороны, а в мозгу Хугго яркими вспышками возникли чужие, примитивные образы прокисших помоев в корыте: Еда! Еда! Еда!

– Ага! Заработало! – широко улыбнулся парень. Теперь Хугго решил пойти дальше и проверить, каково это - внушить животному страх. Воровато оглянувшись по сторонам, он убедился, что в свинарник был пуст и его никто не видит. Затем он сосредоточился, изо всех сил пытаясь задействовать свой необычный дар, и направил на кабана новую порцию яростных мыслей: «Нож, топор, смерть! Нож, смерть, кровь!»

Перемена, произошедшая с животным прямо на глазах у Хугго,поразила его до глубины души. У огромного хряка резко подкосились колени, и жалобно хрюкнув, он мгновенно обмочился от дикого, потустороннего ужаса, после чего рухнул на брюхо. Истошно, режуще зазвизжав на весь свинарник, несчастный боров принялся судорожно отползать в самый дальний угол стайки, забиваясь под бревенчатую перегородку.

– Вот так-то, тупая скотина, – удовлетворенно пробурчал Хугго и вышел наружу, затворив за собой калитку загона.

Он слишком хорошо помнил тот день, когда этот самый боров коварно поддал ему сзади. Хугго тогда улетел кубарем прямо в навозную жижу, расшиб нос о корыто и получил жуткий нагоняй от матери за порванные штаны. Правда, за день до этого, сам Хугго сдуру зарядил хряку сосновой шишкой точно в пятачок, хвастаясь перед Райсом своей меткостью. Но об этой мелкой детали мальчик, разумеется, предпочел умолчать, когда со слезами на глазах расписывал матери причины своего плачевного состояния. Тем более, домой его привел зажимающий себе нос пальцами сам молодой барон, которого так и распирало от смеха и женщине оставалось только тяжело вздохнуть, глядя на сына, покрытого вонючей грязью с головы до ног.

Харса нигде не было видно. Внимательно осмотревшись по сторонам в поисках кастеляна, Хугго решил ещё раз проверить, в каком состоянии его веко. Для этого нужно было снова проникнуть в спальню баронессы. Чтобы оправдать своё присутствие в жилой башне замка, он заскочил на кухню и прихватил с крючка пустой кувшин, заявив, что надо отнести свежей воды хозяйке. Дородная кухарка, ополоснув кувшин кипятком из большого чана, налила туда колодезной прохлады, обтерла глиняные бока полотенцем и протянула Хугго :

– Слушай, Хугго,неси аккуратно его! Не дай бог опять разобьешь, как в прошлый раз. Я тогда точно кастеляну пожалуюсь. В тот раз я тебя прикрыла, но если еще раз... Смотри мне!

– Да в тот раз курица мне под ноги попала, я же говорил! – стал оправдываться Хугго . – Я только вышел из кухни, а она как выскочит... Ну я и запнулся об неё. А кувшином о стенку я совершенно случайно стукнул.

– Да мало ли что ты говорил! На вас, лоботрясов, посуды в замке не наберешься, – отмахнулась женщина и, отвернувшись, продолжила с хрустом шинковать капусту.

С кувшином в руках Хугго поднялся наверх. На барском этаже, как всегда в отсутствие барона, стояла глубокая тишина. Баронесса, судя по всему, либо опять была в часовне, либо гуляла по стене замка, иногда засиживаясь допоздна в беседке у Восточной сторожевой башни и читая книгу. Управляющий без надобности на этот этаж тоже не совался, так что мешать Хугго было некому.

Хугго тихонько постучал. Ему никто не ответил. Медленно потянув на себя дверь, он прошёл внутрь, бесшумно поставил кувшин на прикроватный столик и сразу метнулся к комоду, где покоилось бронзовое зеркало. Затаив дыхание, он взял его в руки и аккуратно оттянул правое веко. Скрытая от чужих глаз антрацитово-черная метка никуда не делась. Четыре загадочные руны всё так же чётко проступали на нежной коже, напоминая о том, что его жизнь уже никогда не будет прежней.

«Вот ведь гадство какое, а... - подумал Хугго,убирая руку от лица. - Кто же ещё в замке может знать про эти проклятые метки?» С этими мыслями он бережно положил тяжелое зеркало на комод и поспешил выйти из покоев. Но стоило ему приоткрыть дверь и переступить порог галереи, как он врезался в живую преграду.

Прямо перед ним, загораживая проход, как глухая стена, стоял кастелян.

– Ты что здесь делал, негодник?! – яростно прошипел он. – Ты в покоях баронессы шарился? Так ты у нас ещё и вор?! Попался, мерзавец!

– Что вы, что вы, ваша милость! – испуганно затараторил Хугго,выставляя перед собой пустые ладони. – Я только принёс свежую воду для баронессы. Вон она, на столике стоит, посмотрите…

Парень попытался пошире приоткрыть дубовую створку, чтобы показать кувшин, но управляющий не дал ему этого сделать. Тяжело хлопнув ладонью по дереву, толстяк с грохотом захлопнул дверь. Он навис всем своим огромным телом над сжавшимся Хугго,отчетливо выговаривая прямо ему в ухо шипящие слова и обдавая мерзким, гнилостным запахом изо рта:

– Мерзкий дармоед! Ты постоянно шныряешь по всему замку, выискивая, что бы спереть. И вот ты добрался уже до покоев хозяйки! Что ты у неё взял? Выкладывай! Быстро выкладывай!

И, не дожидаясь ответа, кастелян грубо схватил Хугго за горло, намертво придавив его к каменной стене, и принялся одновременно обшаривать его своей свободной жирной рукой.

– Что здесь происходит? – внезапно раздался со стороны лестницы возмущенный и строгий голос.- На галерею вышла баронесса. Хмуро сдвинув брови, она быстрыми шагами направилась к ним:

– Мальфиус, что ты себе позволяешь?! Немедленно отпусти его!

– Ваша милость, я думаю, что наконец-то поймал вора! – ничуть не смутившись, елейным, но твердым голосом отозвался управляющий. – Он только что был в вашей спальне. Я давно за ним наблюдаю, госпожа. Этот мальчишка далеко не так прост, как вам кажется!

– Полно вам, Мальфиус. Отпустите его, я ещё раз вам говорю! – отрезала баронесса, и в её голосе звякнула сталь. На мгновение повернувшись к замершему парню, она мягко добавила: – Хугго,иди к себе.