Хлябь Обетованная. Свод

Дверь закрылась. Тишина. Та же, что и до него, — плотная, цельная, без трещин.Она постояла. Потом подошла к кровати и легла. Не под одеяло — поверх, на покрывало, на спину. Голая на чужом белье, руки вдоль тела, глаза в потолок. Потолок был гладкий, матовый, того же цвета, что стены. Без трещин, без пятен, без единой точки, за которую мог бы зацепиться взгляд.Одежда. Он спросил, что она носит, и она ответила — джинсы, футболка, — и только сейчас подумала: а ведь у неё есть одежда. Там. В том месте, где циновки и абортыши. Форма. Юбка, жакет, блузка, крылышки на кармашке. Бейджик. Greta. Белые буквы на синем пластике. Всё, что осталось от того мира.Того мира. Не моего. Не родного. Того.Она заметила это — как заметила бы чужую оговорку на допросе — и не удивилась. Тот мир. Правильное слово. Там тоже было не её. Форма — легенда. Квартира во Франкфурте — легенда. Имя на бейджике — настоящее, единственное настоящее, что у неё было, — и то наполовину фальшивое, потому что Грета, которая носила этот бейджик, была западной немкой из Гамбурга, дочерью инженера и домохозяйки, а настоящая Грета родилась в Восточном Берлине и была завербована в двадцать лет людьми, которые потом исчезли. Стена упала, связь оборвалась. Кураторы растворились, как будто их не было. А легенда осталась. И Грета осталась в ней, потому что выходить было некуда — та, настоящая, из Восточного Берлина, к тому времени уже почти стёрлась, как монета, которую слишком долго носили в кармане.Не больно. Она ждала, что будет больно — лежать здесь, в этом, и думать о том, — и не дождалась. Пусто. Чисто. Как комната, из которой вынесли мебель: стены на месте, пол на месте, а жить не в чем. Может быть, потому что она никогда и не жила — в том смысле, в котором живут люди, которые знают, кто они.Потолок смотрел. Гладкий, ровный, без единого пятна. Ей бы заплакать — наверное. Нормальная женщина заплакала бы. Она лежала и разглядывала потолок, и думала о том, что нормальная женщина заплакала бы, и от этой мысли ей стало не грустно, а смешно, — тихо, криво, одним уголком рта, — и она закрыла глаза.

... Стук.

Другой. Не тот, что раньше — не костяшки, не сухие деловые два удара. Мягче. Тише. Один раз. Пауза.Она открыла глаза. Потолок. Гладкий, ровный.Ещё раз. Тот же стук — осторожный, вкрадчивый. И снова тишина. Ждут.Она села на кровати. Натянула покрывало на колени — машинально, бессмысленно, как жест, который ничего не прикрывает, но руки делают сами.— Herein.Дверь открылась. Двое. Женщины — молодые, в тех же длинных светлых туниках, что и провожатый. Одна несла стопку, прижав к груди обеими руками. Вторая — пару чего-то мягкого, похожего на тапки. Вошли, глаза опущены. Первая подошла к кровати, положила стопку рядом с ней — аккуратно, ровно, как кладут подношение. Вторая поставила тапки у лежанки. Обе выпрямились, коротко склонили головы — не поклон, не кивок, а что-то между: лёгкое, привычное, отработанное. Ни слова. Развернулись. Вышли. Дверь закрылась.Она посмотрела на стопку.Сверху — джинсы. Взяла в руки, и пальцы сразу сказали: нет. Покрой похож — прямые, с карманами, с молнией. Но ткань мягкая, рыхлая, без жёсткости денима. Цвет — синий, но не тот синий, не линялый, не живой. Синий, каким его помнит тот, кому пересказали. Швы ровные, аккуратные, но не машинные. Как будто кто-то описал джинсы человеку, который их никогда не держал в руках, и тот слепил по описанию.Футболка. Проще. Серая. Почти нормальная, если не думать.Свитер. Шерсть грубая, колкая, деревенская. Шерсть, какой её помнит человек, который трогал овцу, а не полку в универмаге.А под свитером — другое.Тонкая ткань, скользящая, прохладная. Что-то длинное, с кружевной каймой по вырезу. Комбинация. Она развернула, подняла перед собой. Видела такие. В кино. Чёрно-белом. Про войну.Дальше — трусы. Нет. Панталоны. Широкие, до колена, хлопковые, с двумя перламутровыми пуговками на поясе. Бабушкины. Нет — прабабушкины.Лифчик — мягкий, без косточек, с широкими лямками. Не поддерживает — приглаживает. Лифчик женщины, которая не знает, что бюстгальтеры бывают другими.И на самом дне — пояс.Матерчатый. Четыре резинки, по две с каждой стороны. На конце каждой — зажим с зубчиками. И рядом — чулки. Тонкие, телесные, с утолщением на пятке.Она стояла, держала пояс двумя руками, и в затылке медленно проворачивалось что-то, что ещё не встало на место, но уже начало цеплять.Джинсы — кривые. По описанию. Он их никогда не видел.А вот это — каждая пуговица, каждая резинка, каждый шов. Это он знает. Это заказывали. Не ей — до неё.Кто-то хочет её видеть в этом. Кто-то, для кого чулки на подвязках — не старомодная дрянь из документального кино, а нормальная, привычная вещь. Живая.Её будут одевать.Нет. Наряжать.Зажим покачивался на резинке. Мелко. Тихо.

***

... Одежду принесли позже. Не эту — ту. Форму.Та же девушка в тунике. Вошла, положила на стул и вышла. Аккуратно сложенное: юбка, жакет, блузка. Крылышки на кармашке — маленькая эмалевая эмблема авиакомпании, левая грудь. Она развернула жакет, и запах ударил раньше, чем глаза успели увидеть — керосин. Слабый, выветрившийся, въевшийся в ткань так глубоко, что никакая стирка не возьмёт. Запах последних секунд. Пиренеи в иллюминаторе, белые вершины, которые начали вращаться.Она отложила жакет. Взяла блузку. Белая, хлопковая, с перламутровыми пуговицами. Целая. На правой стороне — бейджик. Синий пластик, белые буквы. Greta. Она отцепила его, положила на ладонь. Лёгкий, гладкий, тёплый — нет, опять никакой, без температуры, как всё здесь. Провела большим пальцем по буквам. G. R. E. T. A. Пластик под подушечкой — чуть шершавый, с микроцарапинами от булавки, которой она перецепляла его каждое утро с блузки на блузку.Единственная настоящая вещь. Не слепленная, не выдуманная, не вспомненная кем-то чужим. Её. Оттуда.Мальорка. Они летели на Мальорку. Четверо в салоне — пожилой с газетой, младший с диктофоном, ещё двое, которых она не запомнила. Стандартный рейс, стандартный заход — снижение над побережьем, разворот, полоса. Три часа туда, три обратно. Между рейсами — шесть часов. Она знала, что будет делать в эти шесть часов. Знала с утра, с того момента, как увидела в расписании Пальму и солнце в прогнозе.Эс-Тренк. Длинный, белый, пустой. Дикий пляж на южном берегу — сосны до самого песка, запах хвои и соли, вода такая прозрачная, что видно дно на трёх метрах. Она была там дважды. Оба раза одна. Оба раза — без лифчика, потому что можно, потому что Европа, потому что на Эс-Тренке всем плевать. Ложилась на спину, закрывала глаза, и солнце давило на веки — красное, горячее, живое. Песок под лопатками — мелкий, горячий сверху, прохладный если копнуть пальцами. Волна доходила до щиколоток, отползала, доходила снова. Она лежала и ни о чём не думала, и это было единственное время, когда она не была ни агентом, ни стюардессой, ни легендой, ни Гретой-из-Гамбурга — а просто телом на песке, и тело было тёплое, и живое, и никому ничего не должное.Она сжала бейджик в кулаке. Пластик упёрся ребром в ладонь — маленькая, тупая, знакомая боль.Закрыла глаза. За веками было темно. Не красно — темно. Ни солнца, ни песка. Ровный, мёртвый свет комнаты просачивался сквозь веки серым, и она лежала на чужой кровати, в чужом белье из чужой эпохи, и сжимала в кулаке кусок синего пластика с пятью белыми буквами, и волна не приходила.Потолок. Она знала, не открывая глаз. Гладкий. Ровный. Без единого пятна.

6.

... Сосиска.Толстая, тугая, с лопнувшей кожицей, из которой сочилось что-то мутно-розовое. Пар поднимался лениво, пах горчицей и чем-то мясным, жирным, знакомым настолько, что скулы свело. Братвурст.Она сидела на кровати, тарелка на коленях, вилка в руке — тяжёлая, мельхиоровая, с потемневшим узором на ручке, из тех, что лежат в бабушкином буфете и достаются по праздникам. Ковыряла. Не ела — ковыряла. Зубцы втыкались в кожицу, кожица пружинила, сок вытекал на тарелку...…Сок вытекал на тарелку. На другую — тонкую, бумажную, прогнувшуюся в её руке. А на её колене лежала рука Маркуса, второго пилота. Мюнхен пенился пивом, ревел Октоберфестом — у заказчика поменялись планы, экипаж застрял на ночь. Маркусу тогда ничего не обломилось. Ни в ту ночь, ни позже. Да и не нравился он ей. А ещё — у кураторов за Стеной на неё были совсем другие планы.Тот же запах. Та же горчица. Сосиска остывала на тарелке...

Рядом — кружка. Кофе. Значит, утро. Или вечер. Кофе приносили дважды — первый и третий раз. В середине — яблочный сок, кисловатый, мутный, в стакане с толстым дном. Три раза — день. Она начала считать со второго дня — или с третьего, первый был смазан, она спала почти не просыпаясь и не помнила, сколько раз стучали в дверь, пока она лежала, завернувшись в одеяло, лицом к стене. По её подсчётам — третий день. Может быть, четвёртый.Сначала она спала. Много, жадно, как спят, когда не хотят просыпаться. Каждый раз перед тем, как провалиться, думала: может быть, когда открою глаза — потолок, нормальный потолок, с трещиной, с пятном от протечки, с мухой. Не этот. Не открывалось. Потолок. Гладкий. Ровный. Потом сон кончился — просто кончился, как вода в стакане, — и полезли мысли, от большинства которых она отмахивалась, потому что думать про того, в белом, с печаткой, — кто он, зачем, что будет, — было нельзя. За этими мыслями начиналось оцепенение, вязкое, ватное, и выдирать себя из него стоило с каждым разом дороже.Одежду перемерила всю. Джинсы — чужие, рыхлые, но лучше чем голая. Футболку — серую, почти нормальную. Свитер — колючий, грубый. Своё бельё — настоящее, земное, привезённое из того центра вместе с формой — аккуратно сложила и убрала в комод. Форму тоже. Крылышки, юбку, жакет с въевшимся запахом керосина. Решила: привыкать к тому, что есть. Носила трусы от скульптора — хлопок, не её размер, резинка шире, ткань плотнее, всё время хотелось поправить, — и серую футболку.От нечего делать надела чулки.Возилась с зажимами — тугие, непослушные, пальцы не понимали, как цеплять за край. Разобралась. Застегнула. Встала. Провела ладонями по бёдрам сверху вниз — чулок обтягивал ногу гладко, плотно, с лёгким шелестом под пальцами. Резинки натянулись, потянули вверх. Захотелось посмотреть.Зеркала не было. Нигде. Ни одного.Примерять одежду без зеркала — как трахаться без оргазма: вроде все движения на месте, а кончить нечем.

Усмехнулась. Закрыла глаза. Попыталась увидеть себя. Чулки, подвязки, резинки — чёрно-белое кино, берлинское кабаре, дым и перья, женщины на сцене задирают ноги, а в зале сидят офицеры в мундирах и хлопают по бёдрам от восторга. Или Париж — Монмартр, канкан, юбки вверх.

Она посмотрела вниз — на свои ноги. Чулок менял кожу — делал её глаже, ровнее, добавлял тот матовый отлив, от которого в кино мужчины роняли сигареты. Нога в чулке выглядела дорого. Как в витрине на Курфюрстендамм — длинная, гладкая, идеально очерченная, из тех, на которые оборачиваются, а потом делают вид, что не оборачивались. Только у тех, в кино, ляжки были как у коров. Молочных. Баварских. Ей бы аплодировали стоя.Сняла. Свернула. Положила в комод, к панталонам и комбинации. К вещам, которые предназначались не ей. Кому-то, кто хотел видеть её в чужом белье из чужого времени.Вилка воткнулась в сосиску. Кожица лопнула. Пар поднялся.

... Дверь открылась.Не стук, не пауза — просто открылась, ровно, как открывается то, что никогда не было заперто. Она сидела на кровати, полубоком, кружка в руке — кофе, значит вечер. Или утро.Повернула голову.Узнала сразу. Скула — левая, высокая, точёная. Тот самый. Тот, перед кем не шевелились. Только белой туники не было. Рубашка — белая, хлопковая, расстёгнутая на две верхние пуговицы. Рукава закатаны до локтей — аккуратно, двумя оборотами. Тёмные брюки, ремень. Мужчина, который пришёл домой с работы и снял парадное.Он не сказал ни слова. Прошёл к стулу, сел. Закинул ногу на ногу, одну руку положил на колено, другую — на спинку стула. Откинулся. Пальцы на спинке — длинные, голые, ухоженные. Печатки не было. Там, в зале, на указательном было тёмное золото с пирамидой, и эти пальцы брали парня за подбородок и наматывали её прядь. С печаткой он был тем, при ком не дышат. Без — кем-то, у кого нет имени.Смотрел. На волосы. Не на лицо — на волосы. Она почувствовала это, как чувствуют чужую ладонь, которая ещё не легла, но уже нависла. Взгляд прошёлся по распущенным прядям — белым, льняным, тяжёлым, рассыпанным по плечам и спине, — и задержался. Как тогда, в зале. Как будто именно это он и пришёл увидеть.Пауза. Длинная. Она держала кружку двумя руками, и пальцы чувствовали, как кофе остывает через стенку — медленно, ровно, как остывает всё в этом месте, где нет ни жары, ни холода. Она не знала, что делать. Встать? Заговорить? Там, в зале, он был в белом, с золотым диском на груди, и ему не говорили первыми. Здесь он был мужчиной в рубашке, и это было хуже, потому что с тем — в белом — есть дистанция, а с мужчиной в рубашке — нет.Он показал глазами на кружку.— Кофе?Голос — тот же, низкий, с хрипцой. Немецкий. Простое слово — как будто они знакомы давно и он зашёл на минуту.— Да. Хороший кофе.Он кивнул. Медленно, соглашаясь.— Клаус. Хороший повар. Нам с ним повезло. — Помолчал. — Может быть, тебе хочется чего-то особенного? Какого-нибудь разнообразия. Немецкая кухня — его конёк.Она задумалась. Странное чувство — как будто кто-то спросил о любимом цвете посреди пожара.— Лабскаус, — сказала. — Если сможет. С огурцом и селёдкой. Как в Гамбурге.Он чуть прищурился.— Скажу ему.Нам. Она вернулась к этому слову — оно зацепилось где-то и не отпускало. Нам с ним повезло. Нам — это кому? Ей и ему? Ей и остальным? Вопрос мелькнул и ушёл, потому что он уже смотрел на неё снова — на волосы, на шею, на ключицу, — и от этого взгляда мысли путались, как нитки, которые дёрнули с обоих концов.Пауза. Он чуть наклонил голову. Большой палец правой руки мерно постукивал по колену. Мелко. Привычно.— Как ты умерла?Она не сразу поняла, что услышала. Слова дошли с задержкой — как субтитры, которые отстают от картинки. Как ты умерла. Буднично. Как спрашивают «откуда ты» или «чем занимаешься». Как будто это нормальный вопрос, который задают за кофе.Что-то хрустнуло внутри. Тихо, мелко. Не сломалось — треснуло, как тонкий лёд под подошвой, когда ещё можно стоять, но уже нельзя шагнуть. Она мертва. Она знала это — знала с первого дня, с тумана, с мха под щекой, — но знала так, как знают дату в учебнике. Отстранённо. А сейчас мужчина в расстёгнутой рубашке сидел напротив, постукивал пальцем по колену и спрашивал это так, как спрашивают про погоду. И от этой будничности стало холодно — не снаружи, а внутри, под рёбрами, там, где когда-то было что-то, похожее на уверенность в собственном существовании.— Самолёт. — Голос ровный. Не дрогнул. Привычка — докладывать без интонации, без лица. — Бизнес-джет. Я была стюардессой. Заходили на посадку, столкновение в воздухе. Хвостовое оперение. Закрутило.Она помолчала.— Быстро.Он слушал. Не кивал, не перебивал. Смотрел — не на неё. Сквозь. Как смотрят на стену, за которой есть что-то, и это что-то важнее стены.Палец на колене остановился.— Расскажи про себя. — Пауза. — Про ту себя.Про ту. Не про эту. Про ту — которая была там, которая летала, которая носила бейджик и улыбалась пассажирам. Как будто эта, здесь, уже определена. Как будто то, кем она будет здесь, решено без неё — и его интересует только то, что было до.