Тот, кому Господь не дал имени

Лицо священника побледнело от услышанного, страх окутал его сознание. Он отказывался верить в то, что ему сказал мальчишка, но вдруг капля слезы, сорвавшаяся с век, покатилась по щекам и в мгновение скрылась в густой бороде, оставив лишь мокрый след у грустных и печальных глаз. Священник впал в уныние и долго молчал, жалея о расстоянии, отделявшем его от настоящего и прошлого, где он когда-то совершил непоправимую ошибку. Вдруг именно здесь, на этом месте, ему захотелось повернуть время вспять. Душа, омрачённая мраком, давала надежду быстро стучавшемуся и возрождающемуся сердцу. Сделав несколько тяжёлых вздохов и собрав все оставшиеся силы, он разжал кулаки, после чего начал говорить:

«Прошлое своё я вспоминать не люблю и с большой тяжестью на сердце с этим живу. Откуда, по правде, ты про жизнь истинную в прошлом моём ведаешь, я не знаю. Дабы всё прояснить об истории своей, считаю делом чести поведать тебе то, о чём ты посмел мне напомнить. Имя моё — Нигмат, по отчеству я Васильевич, но на деле батю Ерёмой величали, и об имени родном мало кто на свете знал. Родом я из маленькой деревушки, где всего проживало пять сотен душ староверов, и наша семья была одна из них. В этом одеянии монаха я нашёл приют, но так и не обрёл покоя. Даже стоя на алтаре Божьем, раны прошлого по сей день кровоточат».

Отец мой угас, когда мне едва минуло пятнадцать зим, а облик матери, отдавшей жизнь за меня, я знал лишь по блеклой фотокарточке — печальный привет из небытия. Одинокий, как былинка в поле, я жил, как мог, как Бог велел: потом и кровью добывал хлеб насущный, от зари до заката, от посева до жатвы. Добрые люди, словно ангелы-хранители, делились последним, за что им — поклон до самой земли-матушки. К семнадцати годам я стал мужиком, закалённым ветрами и невзгодами, пахал землю, не зная усталости, пока солнце не валилось за багряный горизонт.

И вот, после осенней страды, на сенокосе, словно ви́дение, явилась она — девушка из соседней деревушки, что стояла вёрстах в двадцати от нашей. С первого взгляда, как магнитом, потянуло меня к ней, будто к родному человеку, к той, что предначертана судьбой. Любовь вспыхнула, как искра в сухом сене, и расстаться мы уже не могли. Вскоре я привёл её в свой дом с округлившимся животом, полным новой жизни, и стали мы жить, как в сказке, с трепетом и нетерпением ожидая рождения нашего дитяти.

Однажды морозным утром моя возлюбленная поехала в дом своей матери. Проводив её, я долго стоял на веранде, вдыхая свежий воздух наступившего дня. Радость моя была полна до той поры, пока в суровую зимнюю пору, когда мела метель, не ворвалась в мой дом тётя Маруся, словно фурия из преисподней.

— Ты что, окаянный, другую жену не мог найти? Именно на этой вздумал жениться! — закричала она, меча громы и молнии, словно бес вселился в неё. Все мои попытки успокоить её разбивались о стену безумия.

— Не пара она тебе! Отправь её немедля домой, иначе гореть тебе в геенне огненной за союз с ней! — твердила она, как заведённая. — Верни её матери, пока нам всем худо не стало!

Я был взбешён. В здравом уме я пытался объяснить ей, что не откажусь от своей любви даже ради родной тётки. И тут, как гром среди ясного неба, прозвучали слова, ставшие началом всех моих бед, превратившие меня в изгоя.

— Верни её, Нигматушка! Христом Богом тебя прошу, верни её матери! Сестра она тебе по крови отцовской! Верни, пока отпрыск у вас не появился!

— Как сестра? — воскликнул я в безумии. Меня словно парализовало. Страх сковал мой разум.

— Сестра она твоя! — твердила окаянная старуха. — Наталья, мать её, нагуляла твою возлюбленную шестнадцать лет назад. Неужели отец не рассказывал тебе об этом, чтобы оградить от греха лютого?

С каждым её словом я всё больше терял дар речи.

— Чего ты молчишь? Верни её в родной дом! Отрекись от неё! — не унималась старуха. Схватив моё лицо в ладони, она стала трясти мне голову и, охрипшим голосом, с гневом глядя на меня, всё повторяла: — Скажи, что вернёшь! Поклянись!

Не выдержав натиска, я обречённо прокричал:

— Мы ждём ребёнка!

Тишина сменила безумный разговор.

— Грех-то какой! — вновь послышался обречённый голос старухи. — Господи, прости ты меня! Поздно узнала… Куда её мать смотрела? Чтобы провалиться ей под землю! Позор какой! Как людям в глаза смотреть? Как же теперь креститься перед ликом Господа? Отчего Ерёма не поведал тебе о ней? Нагулял девочку от этой дряни, внимания ей не уделял, спрятался от позора, лишь бы тайна явью не стала! До такого детей своих довёл, что сам на том свете в гробу перевернётся!

Пятясь к выходу, одурманенная тётка Маруся выскочила на улицу и растворилась в снежной пурге. Как я оказался за столом, не помню. Застывший, как камень, я потерял ощущение реальности. Открытая дверь хлопала, как крылья смерти, а вой вьюги наполнял слух невыносимой музыкой ада. Наступающий холод брал верх над огнём в печи. Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла в пургу, я не знаю.

Когда огонь в печи совсем погас, в дом ворвался Митрофан. Схватив меня за плечи, он заплетающимся языком стал выплёвывать слова, ставшие предвестниками моей смерти:

— Нигмат! Твоя тётя Маруся заявилась в дом твоей жены и вонзила Наталье нож прямо в грудь! С окровавленной рукой в метель ушла вон долой! Люди говорят, след кровавый к речке вёл, где она утопилась подо льдом!

Деваться мне было некуда. С трудом оторвавшись от Митрофана, я разлил керосин и поджёг свой дом. Затем пришёл на кладбище, где покоился отец, и в ярости сбил кресты с его могилы. С тяжёлой ношей на душе я навсегда покинул родные края.

Много лет спустя, уже будучи священником, я встретил Данилу, старого старовера с наших мест. Облачённый в рясу, он не узнал меня, хотя и вглядывался в мои глаза с особым вниманием. Назвавшись чужим именем, сдерживая эмоции, я расспросил его о своей судьбе, о возлюбленной и ребёнке.

Данила поведал, что она родила девочку и сразу уехала. Наталья, её мать, выжила. Тётю Марусю похоронили за оградой кладбища как нечестивую, а кресты, сбитые с могилы моего отца, сочли кознями дьявола и прокляли весь наш род.

Печаль сковала сердце Нигмата Ирикона. Он не смог сдержаться и заплакал. Слёзы, словно капли крови, падали на деревянный пол, но сквозь боль стала пробиваться надежда, утраченная много лет назад. Смахнув их, сквозь тихий плач он продолжил:

— Случилось так, что я пришёл в эти стены, чтобы помочь тебе. Однако Господь распорядился иначе, и ты посмел зажечь давно погасший огонь моей души. Не знаю, откуда тебе известно о боли, которую я скрывал от всего мира, да и знать не желаю. Правду ли ты говоришь о сне, в котором явился мой отец? Пусть всё остаётся так, как решил Господь. Надеюсь, моя исповедь укажет тебе свет во тьме.

Закончив рассказ, монах смахнул с себя мантию и предстал передо мной в мирской одежде. Подняв с пола мешок, он неторопливо повесил его на плечи и уверенным шагом, не оглядываясь, ушёл за дверь. Больше святой отец не приходил. Остаётся лишь надеяться, что, оставив мантию, он вернулся в свой дом, к прежней, счастливой жизни.

Диалог 4

Глава 10. Психологический отчёт. Сессия 4.

Рассказ пациента затягивал меня в зыбкую трясину его жизни, сотканной из причудливых эпизодов и встреч с людьми, случайно выброшенными волной судьбы на его прибрежную дорогу. Сирота, повествуя об отце Ириконе, часто тряс головой, и в этом жесте сквозила искренняя боль за искалеченную судьбу монаха. Я, увлечённая повествованием, словно зачарованная необычной историей, утратила бдительность и, поддавшись очарованию интриги, продолжила наш диалог.

— Как вы считаете, облегчило ли покаяние отца Ирикона перед ребёнком тяжкую ношу этого несчастного человека? Стал ли он счастливее?

— Не могу ответить наверняка. Счастье — это когда душа поёт, а мир расцветает красками, а не когда тьма сжимает сердце в ледяной хватке. Монаха в те минуты, должно быть, раздирали оба эти чувства.

— Вот видите, значит, у нас всегда есть право выбора, и им может воспользоваться каждый живущий на Земле. «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Но и радость выбора — это тоже мудрость.

— Разумеется, я тоже могу. Но меня терзают последствия. Не обернётся ли моя свобода очередным несчастьем?

— Значит, вы боитесь восстать против той кармы, которую вам предначертал Таинственный Голос? Боитесь, что он разгневается за ваше стремление к свету и улыбке? Вспомните: вы вдохнули жизнь в того, кто потерял надежду, кто, словно узник, запертый в пещере, видел лишь тени былого. И в награду своему исцелителю он сбросил с себя мантию отшельника, вернувшись к своей прежней жизни. Вы подарили ему миг, утраченный в прошлом. Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них бороться. Почему бы и вам не последовать его примеру? Ведь его слова о том, что исповедь укажет вам путь во тьме, были неслучайны.

— Мне очень хочется верить, что отец Ирикон вернулся к своей семье, и она, несмотря на долгую разлуку, смогла простить его. Вы правы, доктор. Возможно, мне следует восстать против самого себя больше, чем бояться гнева всесильного голоса.

— Я рада слышать эти слова. Будем считать это первым шагом к новой, более благополучной жизни. Вы вдохнули в меня надежду — как в человека, так и во врача. Спасибо вам.

— Позвольте спросить: зачем вам это? Зачем вам помогать мне?

— Я врач, и у меня нет иного выбора. Я поклялась помогать каждому, кто нуждается в моей помощи. Иначе меня ждёт разочарование, возможно, я угасну, как и вы угасли в тот миг, когда взглянули в глаза своего погибшего товарища. «Врач исцеляет, природа врачует», — говорили древние. И я — лишь инструмент в руках этой силы.

— Вы проницательный доктор. Отдаю вам должное за попытку взять неприступную крепость в моём лице. Я понимаю вас и совсем не против помощи, а порой даже мечтаю о ней. Но мне жаль вас. Сломать мои убеждения — значит сломать меня самого, убить. А с вашей клятвой я потяну за собой и вас.

— Знаю, что будет непросто. Но я не допущу ещё одной трагедии. Я сумею различить ту хрупкую грань, которую нам не следует переступать.

— Но как вы поймёте? Я запутался и устал от бесконечного блуждания по лабиринту своего сознания.

— Я почувствую. Как и вы почувствовали, когда сумели достучаться до сердца отшельника. «Сердце сердцу весть подаёт». Мы будем осторожны, будем держать друг друга за руки и в этой борьбе одолеем этот прокля́тый недуг.

Наступила тишина. Сирота задумался над ответом. Теперь я чувствовала себя пациентом, ожидающим приговора своего доктора. Но он сжалился надо мной, оставив мою некомпетентность незамеченной, а его слова, столь близкие моему сердцу, легли на мои раны бальзамом, согревающим душу.

Сирота нарушил молчание:

— Последняя фраза монаха оказала мне неоценимую услугу. Тогда, будучи ребёнком, я понял, что всё зависит от меня.

— Сизиф, в конце концов, познал абсурд своего бытия и в этом познании обрёл свободу, — согласилась я, стараясь удержать нить беседы и не дать ей ускользнуть в отчаяние. — Возможно, именно принятие этой неизбежности и есть ключ к вашему освобождению: не бороться с ветром, а, подобно птицам, расправив крылья, купаться в его потоке.

Требовался рефрейминг — приём, позволяющий изменить восприятие ситуации через смену контекста. Этот метод помогает увидеть реальность с более конструктивной точки зрения, обрести смысл и принять ответственность за свою жизнь. Понимая это, я не стремилась анализировать отдельные проявления психики, а пыталась пробиться к внутреннему миру моего подопечного и его ценностям.

Он усмехнулся, и в этом мимолётном жесте промелькнула тень былой иронии, словно призрак прошлого.

— Вы предлагаете мне сдаться? Принять свою судьбу как неизбежное зло?

— Вовсе нет! Я предлагаю вам изменить угол зрения. Вместо того чтобы видеть в каждой неудаче наказание, разглядеть в ней урок. То, что нас не убивает, делает сильнее, не так ли? Ваши шрамы — это не признак поражения, а уходящая тень, впереди которой вас ждёт неизбежная победа.

Сирота по-прежнему демонстрировал сопротивление. Следовало использовать когнитивную реструктуризацию, чтобы изменить интерпретацию его негативного опыта, — психологический метод, направленный на выявление иррациональных мыслей, вызывающих эмоциональное напряжение. Но как прибегнуть к подобным действиям в сложившейся ситуации? В разговоре, проходящем по острию лезвия, я была полностью лишена доминирования.

За окном сгущались сумерки, окрашивая стены кабинета в тревожные оттенки. Я чувствовала, как нарастает напряжение, как воздух вокруг нас густеет, словно перед грозой. Пациент молчал, погружённый в свои мысли, и в этой тишине отчётливо слышался стук моего сердца, отсчитывавший мгновения, отделявшие меня от фиаско или триумфа.

— Вы сумеете изменить своё настоящее, а после — и будущее. Я верю в это, — с уверенностью произнесла я, дабы пробудить его от затянувшейся паузы.

Обратив на меня взгляд, он наконец заговорил:

— Я много раз пытался изменить своё будущее, свой завтрашний день. Я очень старался, но трудности преследовали меня, снова сея смятение в душу.

Смута

Глава 11. Клеймо предателя и печать проклятия, выжженная в душе кровью невинных жертв

(На стене висят часы, круглые, будто шар земной. Шаг за шагом я иду, заставляю их бежать. Сколько времени мне нужно, чтобы секунда стала минутой? Сколько времени мне нужно протоптать длинный путь и оказаться в том же месте, где минуты пробьют час — час забвения и свободы, ожидающих меня?)

Со дня встречи с монахом минуло много лет, ко мне подкрадывался день моего совершеннолетия. Из старых друзей не осталось никого. Лапша приходил ко мне всё это время, и в один миг куда-то пропал; близился второй год, как о нём не было ничего известно.

В приюте становилось всё больше детей, в одно время не хватало даже кроватей, куда их можно было бы положить, а вскоре нас начали кормить всё меньше и меньше, и мы стали голодать. Учителя и воспитатели, на ком лежал груз ответственности за детьми, приносили еду из дома, но на всех еды всё равно не хватало. Не выдерживая тяжести наступивших времён, многие учителя безвозвратно покидали свои рабочие места, поскольку им переставали платить заработную плату, а по телевизору с каждым часом всё больше говорили о государственном перевороте. О революции, которая, как выяснится позже, разобьёт надежды миллионов граждан, обрекая их на беззаконие, невыносимые условия жизни и полный закат советского человека.

Человека, на смену которому приходил обыкновенный бандит и разбойник, кто, пользуясь разрухой и безнаказанностью, уничтожал самое дорогое, что могло быть у простых людей, — свободу и равноправие. С этими напавшими на Советскую страну невзгодами я ожидал часа своего нового пути, мига свободы, дарованного мне по праву уходившим в небытие государством. К восемнадцати годам я превратился в настоящего мужчину. Получив все необходимые знания для самостоятельного образа жизни, научившись письму и чтению, а также имея огромный дар и особый взгляд на окружающий мир, я с трепетом ожидал встречи с открытым небом.

— Вот и всё, я сделал всё, что в моих силах, и сделал бы ещё больше, если бы не этот ненавистный мне переворот. Здесь адрес общежития, сынок, последняя комната, которую я смог выбить для детей-сирот. Отдашь предписание коменданту и заселишься. На обратной стороне листа указан номер телефона, по которому ты сможешь устроиться стажёром на местный завод. Я очень надеюсь, что у тебя всё сложится. А теперь ступай и даже не оглядывайся, ты повзрослел, больше тебе здесь не место.

Заключив меня старыми, но по-прежнему крепкими руками в объятия, будто собственного ребёнка, которого видел в последний раз, он произнёс:

— Береги себя.

Это было прощание со старым добрым человеком, после чего мы более не встречались.

Бросив на плечо сумку с нехитрыми пожитками, я вышел из кабинета и спустился по лестнице к дверям центрального входа. Остановившись, я мысленно вернулся к тому моменту, когда плёлся по следам толстого милиционера.

Нежно прикоснувшись к двери и погладив её обшитое брусьями полотно, я стал мысленно благодарить здание за долгое и радушное гостеприимство. В ту же минуту на меня нахлынула злость: теперь эти стены выгоняли меня. От обиды я ударил дверь, сделал всего один шаг — и оказался на свободе.

Вот и день настал тот самый, когда дорога в путь зовёт и ноги сами, шаг за шагом, к неизвестности идут.

Я отдалился от родного приюта так далеко, что его еле можно было разглядеть, и вскоре мой дом скрылся за деревьями и высокими зданиями большого города. Здесь царил дух смятения и тревоги, но, несмотря ни на что, я был рад тому, что снова предоставлен самому себе.

Мне с трудом удалось отыскать адрес общежития. Встретив вахтёршу, я с удовольствием протянул ей предписание о моём заселении. Взяв бумагу, она несколько раз прочитала изложенные на листе слова, подняла телефонную трубку и, дождавшись ответа на другом конце провода, раздражённо заговорила. Закончив разговор, она обратилась ко мне:

— Форма верная, ты, видимо, счастливчик. Уже несколько месяцев никому не выдают комнат. Наложили мораторий, и неясно, что ждёт дальше нашу страну и уцелеют ли прежние законы в новых хозяйских руках.

Согласившись с тем, что бумага подлинная, она нехотя проводила меня в комнату и с недовольным выражением лица вручила ключи, а перед уходом произнесла:

— Завтра зайди к коменданту.

В комнате стены были ободраны от обоев, а из мебели стояли лишь шатающийся шкаф да сетка-кровать. На следующее утро я спустился к коменданту и, стоя в коридоре, провёл в ожидании приёма несколько часов кряду у двери её кабинета. Люди были возмущены и ругались друг с другом, а некоторые даже пытались подраться на кулаках. Ещё бы! Наверное, немножко — и, не выдержав атмосферы, царившей у комендантской двери, я бы сбежал подальше от всех этих криков. К обеду толпа стала уменьшаться, и я наконец был принят той, кого люди, не стесняясь, называли «королевой жилых помещений».

Она была среднего роста, на вид очень приятная женщина, на редкость с обманчивыми, но в то же время добрыми глазами.

— Присаживайтесь.

Мило, — произнесла она, сделав маленькую паузу, и внимательно меня осмотрела.

— Как вы знаете, молодой человек, у нас теперь другая страна, но законов прежних никто не отменял, и с выданным вам предписанием вы являетесь законными её обитателями.

После она долго рассказывала, что на эту комнату претендовали многие люди — возможно, более достойные и более нуждающиеся в жилье, чем я, но закон есть закон, ехидно повторяла она многократно.

Затем попросила мои документы для оформления прописки. Услышав просьбу, я с удовлетворением протянул ей свой паспорт. Из телефонной будки созвонился по номеру, который мне оставил «очкарик», с неким Матвеем. Тот, назвавшись бригадиром, назначил мне встречу для знакомства. На следующее утро я уже был приставлен в должности стажёра к мастеру и ветерану по производству подшипников — старику по имени Никола.

В бригаде у Матвея числилось пятнадцать человек, и каждый из них был настоящим профессионалом своего дела. Эта бригада в недалёком прошлом била все немыслимые рекорды по производству подшипников, продукция которых расходилась по всей необъятной стране. В последнее время трудящиеся всё меньше времени проводили за станками, а товар не отпускали со склада по разным причинам — причинам, которые вскоре превратились в раковую опухоль промышленности. Границы государства изменились: из одной страны в короткий промежуток времени сформировалось больше десятка новых. Предприятия, которые снабжались подшипниками из рук бригады Матвея, в мгновение ока оказались на территории иностранных государств, а спустя некоторое время наступили последние дни рабочего класса уже новой страны.