Тот, кому Господь не дал имени

Комната взорвалась хохотом — оглушительным, раскатистым. А потом снова воцарилась тишина, и сон, глубокий и безмятежный, окутал нас глубокой ночью.

Уловив перемену в тоне рассказа, я мягко прервала его:

— Ваша жизнь начала налаживаться. В тот момент вас не тревожили сновидения? Или вы стали ощущать вкус жизни, доселе вам незнакомый? Настоящий вкус рассвета, усталость, приходящую с днём, и сладость ночного отдыха? И, конечно же, друзья, чьи истории доказывали, что вы не один несёте бремя человеческой тяжести?

«Сирота» с ноткой светлой грусти в голосе стал отвечать:

— Вы правы, доктор. Жизнь действительно начала налаживаться. Мне нравилось в нашем общем доме, и я встретил там настоящих друзей, о которых буду помнить до последнего вздоха. Всё шло хорошо… Пока не случилось страшное. Я осмелился приоткрыть дверь в потусторонний мир, заставил моего любимого друга и брата прикоснуться к смерти…

— Вы меня пугаете. Что случилось?

Как вдруг из уголка его глаз робко скатилась слеза, и на миг он словно ушёл в себя. Боль, которую мы невольно затронули, так и не была залечена временем. Молчание заполнило кабинет, густея, словно патока. Пять долгих минут я терпеливо ждала, когда он вернётся в нашу реальность, но вместо этого он с невыразимой тяжестью в голосе продолжил рассказ о своей жизни.

— В тот вечер в актовом зале наша дружная компания утопала в смехе и шутках. Неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, веселье переросло в откровения о снах, что ночами спускались в лабиринты нашего сознания.

«Малявка»: «Удивительно, я стоял на краю пропасти, а внизу, словно драгоценные самоцветы, цвели диковинные цветы, и за ними ухаживала моя любимая мама».

«Падший»: «Тебе везёт, малец, — проскрежетал он. — Ко мне отец приходит во тьме, пряча своё истинное лицо. Он всегда молчит, будто воды в рот набрал. Да и поделом ему. Даже если бы он заговорил, я бы не проронил ни слова в ответ».

Каждый из нас делился своими ночными видениями — страшными, счастливыми, тревожными и безмятежными. Лишь я хранил молчание. Заметив это, один из ребят обратился ко мне:

— Сирота, что же ты молчишь? Неужели тебе по ночам сны не снятся? Почему ты молчишь, когда мы делимся своими сновидениями?

И я совершил роковую ошибку. Преодолев свой страх, я поведал друзьям о своём сне. О золотистом небе, где царствовали чёрно-белые облака и пылали два багряных солнца. О существе, которое я убил золотой статуэткой. О суде и приговоре. И о таинственном голосе, предрекающем мою судьбу, и о крике новорождённого младенца, моём крике, с которым я явился на этот свет, чтобы искупить грех, совершённый в незнакомом, но до боли родном мире.

Мой сон, словно брошенный в воду камень, вызвал бурю чувств среди моих друзей. Одни были в недоумении, другие, как оказалось впоследствии, приняли его слишком близко к сердцу. Время текло неумолимо, день сменялся днём, а ребята снова и снова возвращались к обсуждению моих ночных откровений. С жадным любопытством они предавались этим разговорам, пытаясь докопаться до истины мироздания, до самой сути человеческой души. Опасность, словно зловещая тень, начала сгущаться над нашими головами. Первым забил тревогу «Падший». Отводя меня в сторону, он прошептал:

— Сирота, сон твой — не к добру. Боюсь, беду он на нас навлечёт.

Тогда, в тот самый миг, я не придал его словам особого значения. Но «Падший» был удручён и встревожен моими рассказами. Он словно видел грядущее, чувствовал, как к нам подкрадывается беда.

«Малявка», этот неугомонный сорванец, чьи капризы и дурное поведение порой ставили его в неловкое положение, оказался более восприимчив к моим снам, чем кто-либо другой. Он принял их близко к своему одинокому сердцу. И в какой-то момент, постигнув в столь юном возрасте, что бегство из этой несчастной жизни приведёт его к любимой маме, он всё чаще стал говорить о том, что скоро покинет нас и отправится к той, в чьих объятиях так жаждал оказаться.

Мы не понимали, насколько он был серьёзен, и постоянно подшучивали над ним. Говорили, что если он посмеет отправиться к той, кого так сильно любит, то ангелы-хранители разгневаются и отдадут его душу во власть всесильного таинственного голоса, который превратит мальца в бизона или зайца, в которого будут стрелять пьяные охотники.

Учительница истории, словно гарпия, невзлюбила «Малявку» больше всех. Однажды, набросившись на него с очередной бранью, она вызвала в мальчишке бурю. Словесная перепалка вспыхнула, как порох. Озлобившись, она легонько стукнула его по голове, и тогда «Малявка», с отчаянием в голосе, прокричал:

— Если бы не ангелы-хранители, я убежал бы от вас!

Ослеплённая гневом, она выплюнула в ответ:

— Откуда у такого непослушного ангелов-хранителей? Они давно тебя покинули!

Ей ли было знать, что творилось в его душе? Слова учительницы, подобно ядовитым стрелам, вонзились в самое сердце. Вновь приняв пустые слова за истину, он разрыдался и, ослеплённый слезами, выбежал из класса.

Помню, в тот день солнце палило нещадно. Мы, словно мухи в сиропе, лениво сидели в беседке. Увидев «Малявку», мы дружно заголосили, как стая голодных псов: жажда мучила, а идти за водой никто не хотел. Когда он подбежал, Роберт с приторной братской угодливостью попросил его сгонять за водой. В ответ «Малявка», словно грозовая туча, нахмурился и прошептал:

— Она сказала, что у меня нет ангела-хранителя… Сказала, что они давно меня покинули…

Но кто его слушал? Мы были поглощены своими взрослыми бреднями. Роберт продолжал клянчить воду, словно нищий — милостыню.

«Малявка» кивнул, словно сломленный тростник, и побрёл прочь от нашей компании. Не пройдя и половины пути, он резко остановился, повернулся к нам и, надрывая голос, прокричал:

— Я иду домой, к маме!

И, как испуганный зверёк, умчался в сторону учебного корпуса, растворившись в его стенах.

Мы же остались сидеть в беседке, как ленивые коты, обсуждая всякую чепуху.

«Ржавый» с циничной усмешкой бросил слова в мою сторону:

— Сирота, куда ты пойдёшь, когда выйдешь из этих стен?

Я глубоко вздохнул и ответил:

— Не знаю… Смотря какое время года будет. Зимой я точно с места не сдвинусь.

«Хромой», огрызнувшись, добавил:

— Ещё кто нас спрашивать станет! Дадут ксиву в восемнадцать, да пинка под зад: «Гуляй, Вася! Хватит задницу в тепле на халяву греть».

«Косой», словно сплетница на базаре, затараторил:

— Слышали, «Очкарика» на ковёр вызывали! Говорят, его время подходит к концу… Говорят, к нам нового бургомистра назначают! Неужели я дождусь дня, когда этого хмурягу спишут с листов истории нашего приюта? Слава тебе, Господи! Скорее бы этот день настал!

«Лапша», лениво пережёвывая что-то, вставил:

— Да это Гена Крокодил со второй группы за забор ушёл, старушку одну на кошелёк и пакет обчистил.

«Косой», сгорая от любопытства, спросил:

— Поймали?

«Лапша», хохотнув, ответил:

— А то! В кошельке ни гроша, а в пакете курятина оказалась. Так этот дебил недалеко в овраге костёр развёл, где стал эту курятину на вертеле поджаривать. Его там и приняли, тёпленького.

«Косой», разочарованно вздохнув, пробормотал:

— А я губу раскатал, что «Очкарика» спишут в скором времени… А здесь какой-то Гена Крокодил всего лишь начудил.

Роберт, захныкав, вспомнил про воду:

— Пить охота! Куда этот малец подевался? Где он так долго?

«Ржавый», огрызнувшись, ответил:

— Хоть за самой смертью посылай!

«Падший», с видом просветлённого, изрёк:

— Через три года мне на волю… Пойду в монахи.

«Ржавый», усмехнувшись, ответил:

— Будешь грехи незнакомцам замаливать.

«Падший», с мечтательной улыбкой, ответил:

— Грехи грехами, а идти больше некуда. Зато точно под золотыми куполами моя голова не пропадёт, и кишки в порядке будут. Пожрать там всегда что найдётся. Слава богу, мир не без добрых людей.

«Ржавый», махнув рукой, заявил:

— Далась тебе эта церковь! Одну тюрьму на другую сменять хочешь.

Все галдели друг на друга и общались, один лишь «Хромой», словно заворожённый, смотрел куда-то ввысь. Вдруг, испуганно прошептав: «Зачем он там?», он спрыгнул с перил и во всё горло закричал:

— Малявка! С крыши слезай, живо!

Мы, как один, повернули головы туда, куда указывал «Хромой». Сердца наши сжались от ужаса, кровь застыла в жилах. «Малявка» стоял на краю крыши. Мы выскочили из беседки, подбежали к углу здания и, обезумев, стали кричать.

— Сирота! Училка сказала, ангелов нет! Их давно нет! Роберт, я иду домой, к маме!

Роберт, перекрикивая всех, рявкнул:

— Тихо! Заткнитесь! — затем, обращаясь к Малявке, крикнул: — Кто это сказал?! Тебе солгали! Ангелы никого не бросают! Вернись, маленький!

«Малявка» наивно:

— Учительница… Она не врёт.

Роберт:

— Она ошиблась! Просто ляпнула! Дурак! Ты забыл, что будет, если уйти?! Они превратят тебя в зайца, на которого будут охотиться! Стрелять! Ты умрёшь один!

«Малявка» задумался. По щеке скатилась слеза, чистая, как утренняя роса, голос дрогнул, полный невыносимой тоски:

— Ты врёшь… Ты не хочешь, чтобы я ушёл к маме… Сирота, скажи ты! Скажи, что ангелов нет! Мне надо знать!

Я в порыве отчаяния кричал, пересиливая себя, чувствуя, как от моего слова зависит его жизнь:

— Не смей! Ангелы никого не бросают! Ты ошибаешься! Они превратят тебя в зайца! Охотники тебя прикончат!

«Малявка» прошептал голосом, полным последней надежды:

— Братцы, что мне делать?

Он, словно маятник, качнулся над нами, его крошечный силуэт заслонил солнце. Оказавшись перед выбором, он потерял опору и оступился, как я когда-то в том саду. Время остановилось. Малец не кричал. Его маленькое тело склонилось в сторону пропасти и беззвучно полетело вниз.

Не успели мы моргнуть, как он с треском ударился о бетонный плац, словно хрупкая игрушка, брошенная злым ребёнком. Конец, но, может быть, и начало. На лице «Малявки» застыла блаженная улыбка — улыбка встречи с мамой. Он разжал руки, и бутылка с чистой, прозрачной водой покатилась прямо к ногам обезумевшего Роберта. Даже умирая, он исполнил последнее желание старшего товарища, покинув этот Богом забытый и про́клятый мир.

Диалог 3

Глава 8. Психологический отчёт. Сессия 3.

Тишина в кабинете была плотной, как старый бархат, поглощающий все звуки. Я задвинула шторы, оставив единственный источник света — настольную лампу с приглушённым абажуром. Её лучи отбрасывали тёплые, но резкие тени на лицо Сироты, подчёркивая усталость и тонкую сеть морщин вокруг глаз, делавших его старше своих лет. Эмоции рвались наружу, не подчиняясь воле измученного человека.

Я отметила, как его правая рука, лежавшая на колене, внезапно сжалась в кулак, добела напрягая костяшки пальцев. В его поведении читалась крайняя уязвимость, он будто снова стал ребёнком. Тревога и чувство вины нарастали, требуя немедленного выхода, чтобы хоть немного сбавить этот эмоциональный накал.

Сквозь прикрытые веки, подобно лучу солнца как сквозь хмурое небо, пробилась предательская слеза. Она медленно, но неумолимо прочертила чистую дорожку через недельную небритость на его щеке. Последние слова потонули в плаче, полном тоски по незаживающим, кровоточащим ранам прошлого.

Возможно, его травма была вызвана давней трагедией. По сей день он оплакивал юного друга, и эта тяжесть давила на его обессиленные плечи. Из-за этого Сирота обрекал себя на вечные муки, пытаясь искупить грех, в котором сам же себя и винил. Эта картина, выжженная клеймом в памяти, заслоняла собой настоящее. Он боялся даже взглянуть в будущее, где мог бы быть счастлив. Будущее казалось ему миражом, ускользающим призраком надежды. Он его не просто не видел — он активно отвергал, считая это предательством по отношению к прошлому.

Сложный диалог требовал осторожного захода. Я тщательно выбрала момент. Мой кабинет был моим инструментом: запах старой бумаги и лёгкий аромат лаванды — всё это помогало пациенту приземлиться. Я подала Сироте стакан воды, наблюдая, как утихает буря в его душе, как дрожь в его руках понемногу уступает место оцепенению.

— Надежда умирает последней, — прошептала я, начиная разговор и желая рассеять непроглядный туман вины, давящий на его плечи и отравляющий его душу.

Я решила начать с установки доверительного контакта и снижения сопротивления, использовав известную поговорку как психологический якорь для работы с темой отчаяния.

— Этот случай оставил на вас неизгладимый шрам, выжженный на сердце. Нам нужно разобраться во всём, доказать вашу невиновность и тем самым освободиться от этого бремени.

Я сделала акцент на потребности в оправдании и снятии тяжести, чтобы углубить нашу работу.

Сирота, низко поникнув головой, прошептал:

— Моя вина очевидна, доктор. Я толкнул его в пропасть. Это как отнять жизнь в мире, который мне одновременно знаком и незнаком, где небо пылает двумя кровавыми солнцами.

Я снова наблюдала усиление применения пациентом образного языка. «Два кровавых солнца», вероятно, символизируют внутренний конфликт между двумя реальностями или миром грёз и явью.

— Вы поступили так же, как и все ваши друзья. Вы всего лишь рассказали свой сон, и в этом нет ничьей вины, включая вашей.

Смягчение чувства личной ответственности. Фокус требовалось сместить на коллективную динамику с целью снижения сопротивления, выхода больного из изоляции и стабилизации терапевтического контакта.

Сирота сделал ощутимую паузу, после чего вернулся в диалог.

— Слова, как и поступки, отражаются во времени, подобно эху. Малец был так молод. Я должен был проявить особую осторожность, когда рассказал ему этот сон.

— Откуда вам было знать? Вы сами были ещё ребёнком, маленьким птенцом, выпавшим из гнезда. Вы не виноваты и должны жить дальше, вопреки всему, что произошло.

Возврат в позицию жертвы обстоятельств, а не виновника, для снижения внутреннего противоречия. Акцент на незрелости пациента с моей стороны был необходимостью для предотвращения фиксации на травме. Сказанные мной слова «должны жить» указывали ему тропинку на ещё не видимом перекрёстке.

— Жизнь после этого лишена смысла. Она превращается в бессмысленное скитание. Я умер в тот миг, когда Малыш бездыханно рухнул у наших ног. Его голос, звучавший как похоронный звон, навсегда застыл у края той пропасти.

Демонстрация синдрома выжившего. Происходит обесценивание будущего как защитный механизм. Необходима смена темы для нарушения цикла руминации — навязчивого прокручивания негативных мыслей.

— Вы не умерли. Вы всё ещё живы, но отказываетесь в это верить, тем самым обрекая себя на невыносимо тяжёлую судьбу. Позвольте мне называть вас по имени, которое дал вам Очкарик.

— Оно не принесло мне счастья, доктор. Я отрёкся от него в дни своей юности. Оно словно проклятие, тянущее меня на дно.

Отречение от имени являлось, на мой взгляд, попыткой диссоциации, отделения от прошлого.

— Я понимаю вас, но с ним связаны и счастливые моменты вашей жизни: мгновения, когда вы обрели друзей, нашли крышу над головой, свой маленький уголок в этом огромном мире. Вы должны позволить позитивным воспоминаниям заполнить пустоту в вашей душе. Дайте свету шанс пробиться сквозь тьму.

— Возможно, вы правы, но я здесь, а то имя осталось в прошлом, и ему уже не наверстать пройденный мной путь. Время неумолимо, как река, текущая вспять.

Пациент демонстрирует низкий уровень рефлексии в отношении позитивного опыта. Сопротивление сохраняется, но состояние пациента остаётся стабильным.

— Да, я вынуждена с вами согласиться. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Я бы многое отдала, чтобы оказаться рядом с вами в тот трудный час, протянуть руку помощи.

— Благодарю вас, доктор, но в те времена ко мне в помощь прислали посланника Бога.

— Расскажите мне о посланнике Бога.

Нигмат Ирикон

Глава 9. В одеянии монаха в котором он нашёл приют, но так и не обрёл покоя

После происшествия с Малявкой я, словно тень, уполз в свою скорлупу, затворившись от мира, будто в каменном склепе. Ночи стали ареной жутких кошмаров, где демоны прошлого терзали мою душу, а солнечный свет дня не мог пробиться сквозь мрак отчаяния, что окутал меня. Вскоре, словно под воздействием неведомой силы, во мне начали происходить странные метаморфозы. Сны мои наполнились тенями ушедших некогда людей или же призраками тех, кто собирался вновь родиться. Каждая душа, будь она вознесённой в небеса или эмбрионом, ждущим своего часа воскрешения, жаждала узнать, как изменилась земля, словно вопрошая: «Что стало с нашим домом, пока нас не было там?»

Реальность превратилась в блеклое подобие жизни — существование, где лишь в мире сновидений пульсировала настоящая кровь. Там, в этих призрачных обителях, я искал друзей, шептал им о Малявке, словно о потерянной звезде. Но голоса потустороннего мира, словно эхо из бездны, твердили одно: «Беглецы томятся в Оболочке Справедливости, где взвешивается тяжесть их грехов, и участь их предрешена». Участь тех, кто осмелился прервать нить жизни, дарованную свыше.

Однажды я очутился на берегу озера, столь прозрачного, что казалось, будто смотришь в зеркало вечности. Рыбы, чья красота превосходила все земные описания, скользили в его глубинах, словно живые драгоценности. Небо над озером сияло золотом, напоминая купол рая, но на другом берегу зияла мрачная клякса — чёрное облако, изрыгающее потоки дождя, под которым, будто изгнанник, сидела душа старика, ищущая покоя.

Увидев меня, он поднялся, и ненастье двинулось в мою сторону. Прохлада коснулась моего лица, и дождь, словно обняв меня, пробудил в моей душе тоску по настоящей жизни. Старик, словно читая мои мысли, произнёс: «Да пусть дождь сей смоет печаль, терзающую твою душу».

Я спросил, кто он и почему за ним неотступно ступает ненастье.

Глубоко вздохнув, старик присел на замшелый пень и печальным голосом начал свой рассказ: «Зовут меня Ерёмой. Скоро к тебе явится мой сын, облачённый в рясу монаха. Прошу, передай ему, что Маруся оклеветала его. И тогда хмурое облако оставит меня в покое».

В этот миг я услышал голос Малявки, и старик, отшатнувшись, исчез, словно растворился в тумане. А под облаком, переставшим извергать ливень, возник мой друг, и на его лице сияла ангельская улыбка. Он произнёс голосом, полным неземной чистоты: «Не приближайся ко мне, иначе тебя ждёт участь страшнее моей».

«Почему?» – спросил я.

«Негоже живому касаться мёртвого, иначе случится беда», – ответил он.

Тогда я спросил, нашёл ли он свою маму. В ответ раздался весёлый детский смех, сквозь который он прокричал: «Оболочка Справедливости оправдала мой побег, и теперь я отправлюсь домой, я очень скоро её увижу, но никогда больше не встречусь с тобой».

Грянул гром, и молния пронзила хмурое облако. Ливень, словно стена, обрушился на землю, смывая с моего взора счастливое лицо друга. После этого сновидения в моей душе забрезжил свет надежды. Однажды, открыв глаза, я увидел перед собой Очкарика, моего верного товарища, который крепко держал меня за руку и прошептал: «Проснись, на дворе светит солнце, пора отогреть душу от печали».

Его слова прозвучали как исцеляющий бальзам. Я встал и впервые за долгое время вышел на свежий воздух, где под лучами всемогущего солнца начал возвращаться к прежней жизни, к своей настоящей реальности.

Время шло. Лапша, осознав неразрывную связь с родной плотью, простил приёмных родителей и вернулся в отчий дом. Ржавый не выдержал и сбежал из приюта. Роберта, по его просьбе, перевели в другой интернат, ибо он больше не мог переносить вид кроватки Малявки. Кровать, на которой спал мой друг, навеки закрепили за ним. Никто и никогда больше не ложился на неё. Лишь яркие свежие цветы украшали её по ночам, и я, глядя на них, успокаивался, надеясь, что мой брат обрёл покой и умиротворение.

Кошмары, терзавшие меня, отступили, но моя душа по-прежнему блуждала на границе миров — там, откуда приходят новорождённые и куда возносятся души умерших, в пространство, дорогу к которому можно было отыскать лишь в моих сновидениях.

Наконец, в один из дождливых дней ко мне зашёл Очкарик, а следом за ним, словно тяжёлая поступь рока, вошёл монах. Очкарик вежливо кивнул и молча вышел за дверь.

Монах стоял передо мной в чёрной рясе, местами прошитой нитями серого цвета, а длинные волосы скрывала неряшливая шапка-ушанка. На истощённых скулах сквозь рыжую бороду проступали морщины горечи и утраченной надежды. Стрелки часов, висевших на стене, проделали несколько оборотов, но монах всё стоял, испепеляя меня тяжёлым взглядом, словно не зная, с чего начать разговор. Внезапно он снял с плеча мешок, достал из него свечу и с трудом зажёг её, воспользовавшись отсыревшими спичками. Взяв свечу в руки, он охрипшим голосом начал читать молитву:

«Господи, дай мне, рабу Твоему, Нигмату Ирикону, силы спасти душу заблудшего и вернуть его на путь праведный. Дабы козни лукавого не терзали сердце мальчишки и отступили от столь юного, непорочного создания. Дабы душа раба Твоего примирилась со своей смертной оболочкой и обрела умиротворение в сотворённом Тобой мире. Господи, брось свой взор на раба Твоего и коснись Своей божественной рукой плоти его, чтобы он смог ощутить Твоё присутствие, заботу и поддержку, столь необходимые для обретения веры Твоей».

Нерешительно подойдя к моей кровати, монах поставил зажжённую свечу на тумбочку и, сменив молитву на разговор, обратился ко мне:

— Да пребудет с тобой Господь, юное дитя. Люди молвят, будто ты грех необратимый на себя взвалил, в смерти друга себя винишь. За это обрёк себя на страдания: глаза по ночам не смыкаешь, а то и вовсе пробуждаться ото сна не желаешь. Не ешь, не пьёшь и даже говорить ни с кем не хочешь, будто язык тебе кто отрезал. Покайся, сын мой, и слово тебе даю — непременно полегчает, и душа твоя, быть может, успокоится.

— Я ждал вас, святой отец, — ответил я.

— Дай я угадаю, тебя кто-то известил о моём приходе. Это к лучшему: значит, не придётся иные слова подбирать, чтобы прикоснуться к твоему сердцу. О снах твоих мне известно, а о случившейся беде я тоже знаю. Почему я здесь? Знаю, что в глубине своей юной души ты задаёшься этим вопросом, и я отвечу. Я здесь, потому что сам Господь меня послал. А вдруг случится так, что и вправду смуту твою отогнать сумею? И пока есть надежда на слабый луч света, я буду там, где мне и положено быть.

— Спасибо вам, святой отец, я ценю вашу заботу, но меня сейчас больше беспокоит не моя участь.

— Я понимаю твоё беспокойство, но то, во что ты уверовал, — огромная ошибка. Жизнь по определению не может быть тюрьмой. Жизнь — это самое удивительное и дорогое, что есть у человека, это дар Всевышнего. Оглянись, неужели высокие деревья и птицы, сидящие на их ветвях, — это тюрьма? Земля, по которой ты ступаешь, вода, что утоляет жажду, пища, которую ты вкушаешь, — всё это дар Господа нашего, и со словом Его нужно этот дар, по имени жизнь, принять. Каким бы горьким и порочным он ни казался.

На мрачном и озабоченном лице монаха проскользнула незаметная улыбка, и, не показывая вида, довольствуясь тем, что всё же смог закончить свою проповедь строго по сценарию, он впал в некое оцепенение, предчувствуя бурю в возникшей тишине.

Пауза была столь велика, и, убедившись, что батюшка ожидает от меня слов больше, чем ему самому хотелось сказать в мой адрес, я воспользовался данной обстановкой и начал говорить то, что был должен:

— Принять так же, как и вы? Вы не смогли принять то, что было уготовано вам от вашего Господа. Много лет тому назад вы сбежали из собственного дома и от стыда и позора укрылись под одеянием монаха. Помилуйте, батюшка, вы ушли недалеко от меня, мы оба изгои на этой Богом забытой земле.

Мои слова заставили пошатнуться отца Ирикона. В его тяжёлом взгляде погас огонь надежды, а душу охватило смятение. Будучи в таком состоянии, он не понимал, откуда мне известно о его прошлой жизни. Часы на стене всё продолжали тикать, а монах стоял со сжатыми кулаками и поникшей головой. И всё же, набравшись смелости, он сумел выдавить из своих уст лишь несколько слов:

— Кто ты? Бес или ангел?

Понимая, что состояние святого отца ухудшается с каждым ударом часов, я немедля стал отвечать:

— Я ждал вас, святой отец. Как вы знаете, мои сны не такие, как у всех, я могу там жить, как наяву. Вы спрашиваете себя, откуда мне известно о вашей прошлой жизни? Рассказал мне всё старик, назвавшийся Ерёмой, — бородатый, замученный временем старик. «Маруся оклеветала тебя, вернись домой», — повторял он раз за разом. Ему очень плохо, он застрял между двух миров, а его несчастное тело будет омывать хмурое облако до той поры, пока вы, святой отец, не исправите ошибки, допущенные вами в прежней жизни.