Неверный. Вылет из гнезда

Слез больше нет. Есть только лед. Лед внутри. И понимание одного: мой муж только что признался в измене. Но не попросил прощения. Он просто констатировал факт. Как будто сообщил, что курс доллара снова вырос.

И этот факт теперь будет между нами. Как эти осколки на полу кухни. Их можно смести. Но мелкие, невидимые осколки будут впиваться в ноги при каждом шаге. Всегда.

Глава 8. Антонина. Игра без правил

Он не ушел из дома. Ушел в кабинет, захлопнул дверь. Я лежала и слушала тишину. Она была теперь другой — не пустой, а тяжелой, как свинцовое одеяло. Я могла почти физически ощущать его присутствие за стеной. Его боль, его растерянность, его стыд. И свою собственную, новую, свежую боль, которая еще не обрела форму, а просто разлилась внутри холодной жижей.

Утром я встала первая. Приняла душ, оделась в деловой костюм — серый, строгий, моя броня. Нанесла макияж. Руки не дрожали. В зеркале смотрела на меня женщина с безупречным лицом и мертвыми глазами. Я приготовила кофе. Один стакан. Для себя. Его подстаканник остался пустым.

Когда я уже собиралась выходить, дверь кабинета скрипнула. Он вышел. Одетый, но помятый, небритый. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Возможно, так и было.

— Тоня, — голос его был сиплым. — Нам нужно поговорить.

— Мне нужно в офис, — сказала я, не глядя на него, поправляя ремешок сумки. — У меня в десять встреча с испанским оператором.

— Черт с ним, с оператором! — он шагнул ко мне, перекрывая путь к двери. — Ты выкинула меня из своей жизни за одну ночь? Просто так?

Я наконец подняла на него глаза. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.

— Не я выкинула. Ты сам выпрыгнул. И приземлился в постели к какой-то Кристине. А теперь удивляешься, что здесь тебя больше не ждут с распростертыми объятиями?

— Я не прошу обниманий! Я прошу... я прошу шанса. Объяснить.

— Что объяснять? Физику процесса? Анатомию? Я, знаешь ли, в курсе, — я сказала это с ледяной язвительностью, которой в себе не знала. Мне самой было противно слышать этот голос, но я не могла остановиться. Это была единственная защита.

Он отступил, словно я плюнула ему в лицо.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он тихо.

— Я хочу, чтобы ты исчез. Испарился. Чтобы последние сутки оказались плохим сном. Но так не бывает, Антон. Ты здесь. И она — в твоем телефоне. И вопрос не в том, чего я хочу. А в том, что ты собираешься делать.

Он молчал, глядя на меня. В его глазах мелькали тени — растерянность, злость, отчаяние.

— Я не знаю, — признался он наконец. — Я не знаю, что делать. Я не хочу терять тебя. Но я и не могу... не могу просто сказать, что ничего не было.

— А кто просит? — я с силой толкнула дверь, выходя в подъезд. Холодный воздух ударил в лицо. — Живи с этим. Как и я теперь буду жить. До свидания.

Я пошла к лифту, не оглядываясь. Слышала, как наша дверь захлопнулась. Он не побежал за мной.

Весь день в офисе я была на автопилоте. Улыбалась испанцам, обсуждала контракты, звонила гидам. Лиза, моя менеджер, посмотрела на меня как-то странно за обедом.

— Антонина Петровна, с вами все в порядке? Вы выглядите... уставшей.

— Не выспалась, — отмахнулась я. — Нервы.

Днем пришло сообщение от Сашки: «Мам, как ты?» Я ответила: «Все ок, дочка, работа». Она прислала сердечко. Я отправила ей фото внучки Алиски, дочери сына, с прошлой недели. Имитация жизни. Игра в нормальную семью.

В пять вечера я собралась уходить. Коллеги удивлялись — я обычно засиживалась. Но сегодня я не могла находиться здесь, в этом офисе, который был нашим общим детищем. Каждый уголок напоминал о нем. Наша первая карта мира на стене. Наш первый сейф. Наше общее кресло, с которого он когда-то правил своим маленьким туристическим королевством.

Я ехала домой и понимала, что не могу туда вернуться. Не сейчас. Не в ту атмосферу похоронного молчания и невысказанных обвинений. Я свернула в сторону Сашиной квартиры.

Мой сын открыл дверь с полотенцем на плече — он явно только что купал Алиску. За его спиной несся радостный визг.

— Мам? Что случилось?

— Просто зашла, — я попыталась улыбнуться, но видела по его лицу, что он все понял.

Он впустил меня. В маленькой, уютной, захламленной игрушками квартире пахло детской присыпкой и пастой. Моя невестка, Таня, вышла из ванной с мокрой, розовой Алиской на руках.

— Антонина Петровна, здравствуйте! Неожиданно!

— Простите, что без предупреждения. Можно я... я немного посижу?

Таня, умница, сразу все поняла. Кивнула, унесла Алиску одеваться. Саша провел меня на кухню, поставил чайник.

— Он признался? — спросил Саша без предисловий, глядя мне прямо в глаза. Он был похож на отца — тот же прямой взгляд, та же челюсть. Но в его глазах не было той жестокой неуверенности, что сейчас была в глазах Антона. В них была только тревога за меня.

— Да, — прошептала я, глядя на кружку в своих руках. — Стюардесса. С их рейса.

— Сволочь, — тихо, но с такой силой выдохнул Саша, что я вздрогнула. — Мам, что ты будешь делать?

— Не знаю. Я сказала ему сегодня утром... ужасные вещи. Я сама себя не узнаю.

— Ты имеешь право на любые слова. Он не имел права на то, что сделал.

Чайник закипел. Саша заварил чай, сел напротив.

— Саня звонила. Она в ярости. Говорит, приедет и лично ему все кости переломает.

— Не надо, — я покачала головой. — Это... это между мной и им. Я не хочу втягивать вас в это.

— Мы уже втянуты, мам. Вы — наши родители. Ваш разлад — это и наш разлад. Алиска спрашивает, почему дедушка не приезжает в гости.

У меня сжалось горло. Я отпила чаю, чтобы прогнать комок.

— Что же мне делать, сынок? — спросила я, и голос мой, наконец, дрогнул. — Тридцать лет. Как выбросить на помойку тридцать лет?

— Никто не говорит выбросить. Но и жить с предателем... Мам, ты сильная. Ты всегда была сильнее папы, хоть он этого и не замечал. Принимай решение. Какое угодно. Мы с Санькой будем за тебя горой. Если захочешь развестись — поможем с юристами. Если захочешь дать ему второй шанс... — он тяжело вздохнул. — Ну, мы постараемся понять. Хотя мне его сейчас понять невозможно.

Мы сидели молча. Из комнаты доносился смех Тани и Алиски. Нормальная жизнь. Простая, честная. А у меня в жизни вдруг появились интриги, измены, драмы, как в плохом сериале.

Я допила чай, встала.

— Спасибо, сынок. Мне нужно идти.

— Оставайся ночевать. На диване. Не возвращайся туда сегодня.

— Нет, — я покачала головой. — Бегство — не выход. Я должна посмотреть ему в глаза. Должна понять... понимать ли я еще что-то вообще.

Я обняла Сашу, поцеловала его в щеку. Он пах мылом и своим детством. Затем зашла в комнату, поцеловала спящую Алиску в макушку и Таню. Вышла на улицу. Вечерело.

Дорога домой казалась короче, чем надо. Я снова стояла перед своей дверью. Ключ в руке казался раскаленным. Я вошла.

В прихожей горел свет. Из гостиной доносился звук телевизора — футбол. Он был дома. Он не сбежал в отель. Не ушел к ней.

Я сняла пальто, туфли, прошла на кухню. На столе стояли два подстаканника. И в одном — свежезаваренный чай. Мой чай. «Принцесса Нури». Рядом — записка. Его размашистый почерк: «Тоня. Я не прошу чашку чая. Я прошу пять минут. Пожалуйста.»

Я взяла чашку. Чай был горячим, как будто он ждал, когда я вернусь. Я пронесла его в гостиную. Он сидел в кресле, спиной ко мне, смотрел на экран, где бегали миллионеры в шортах. Но по его позе было видно — он не смотрит. Он ждет.

Я села на диван, поставила чашку на стол. Звук заставил его обернуться.

— Спасибо, — сказала я. — За чай.

— Не за что.

Мы помолчали. На экране забили гол. Крики трибун прорвались в нашу гробовую тишину.

— Пять минут, — сказала я. — Говори.

Он выключил телевизор пультом. Тишина стала абсолютной.

— Я сегодня был у психолога, — сказал он неожиданно.

Я смотрела на него, не понимая.

— Какого психолога? Зачем?

— Потому что я сломался, Тоня. И я не знаю, как починить. Не нас. Меня. Я позвонил, нашел, сходил. Заплатил безумные деньги за час. И знаешь, что он сказал?

Я ждала.

— Он сказал, что я не уникален. Что кризис среднего возраста — это не миф. Что я не первый и не последний идиот, который пытается сбежать от старости в постель к молодой женщине. Но. Он сказал, что есть два варианта. Либо сбежать по-настоящему — бросить все, уйти к ней, начать все с чистого листа. Либо... либо остановиться. Оглянуться. И попытаться понять, от чего я бегу на самом деле.

Он говорил монотонно, как будто зачитывал доклад.

— И что ты понял? — спросила я.

— Что я не хочу бросать. Фирму — да, возможно, она меня уже не радует. Но детей... внуков... наш дом... тебя... Я не хочу это терять. Потому. что кроме этого, у меня ничего нет. А она... она просто ветер. Красивый, свежий, но ветер. Он дует и проходит. А я остаюсь на земле. Голый.

Он посмотрел на меня. Впервые за долгое время он смотрел прямо, не отводя глаз.

— Я не прошу прощения сейчас. Я не заслужил его. Я прошу... возможности его заслужить. Шанса доказать, что этот идиот в Шанхае — не я. Вернее, он я, но это я, которого больше не будет.

Я пила чай. Горячая жидкость обжигала губы, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только огромную, всепоглощающую усталость.

— А она? Твоя Кристина?

— Я не отвечал на ее сообщение. Я... я должен буду встретиться с ней. Чтобы сказать, что все кончено. Чтобы закрыть это.

— И ты думаешь, она так просто отпустит?

— Не знаю. Но это мое дело. Моя ответственность. Я начал это. Я должен закончить.

Я поставила пустую чашку. Пять минут истекли.

— Я не могу тебе сейчас ничего обещать, Антон. Я не могу сказать «хорошо» или «прощай». Мне нужно время. Чтобы перестать видеть тебя с ней. Чтобы перестать слышать в голове твой голос, говорящий, что я — восковая фигура.

— Я никогда так не думал! — он вскочил. — Это была злость! Боль! Я выплеснул на тебя всю грязь, которая была во мне!

— Не важно. Ты сказал. Я услышала. Теперь это тоже между нами.

Я встала.

— Я посплю сегодня в гостевой. И... я не знаю, что будет завтра. Но сегодня... сегодня давай просто помолчим.

Я ушла в маленькую комнату, где когда-то жила Саня. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и наконец позволила слезам выйти. Тихим, беззвучным, истощающим. Он предложил бой. Не капитуляцию. Бой за нас. И я не знала, есть ли у меня силы в этот бой вступить. И есть ли у меня желание вообще что-то завоевывать обратно. Может, крепость уже разрушена, и воевать просто не за что.

Глава 9. Разговор на взлетной

Он ждал ее три часа. В кафе возле Шереметьево, в том самом, где они договорились встретиться после ее рейса из Барселоны. Кристина опаздывала. Антон пил четвертый эспрессо и смотрел на взлетную полосу за огромным стеклянным окном. Самолеты взлетали и садились. Чьи-то жизни начинали новый виток или заканчивались катастрофой. Его жизнь сейчас зависла где-то между.

Она появилась неожиданно, без стука каблуков — в джинсах, кроссовках, с рюкзаком за спиной. Волосы растрепаны, лица почти нет — никакой косметики. Она выглядела уставшей, но чертовски красивой. Антон почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло, но он приказал этому чему-то заткнуться.

— Извини, рейс задержали. Погода в Барселоне, — она плюхнулась на стул напротив, бросила рюкзак на пол. — Ты чего такой серьезный?

— Нам нужно поговорить, — сказал он, отодвигая чашку.

Она посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то — то ли испуг, то ли понимание.

— Ого. Серьезный разговор в придорожной забегаловке? Классика, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Ладно. Давай. Я вся внимание.

Антон помолчал секунду, собираясь с мыслями. Слова давались тяжело, как камни, которые нужно вытащить из глотки.

— Это конец, Кристина.

Она не дрогнула. Даже бровью не повела. Просто смотрела на него своими серо-голубыми глазами, и в них постепенно гас свет.

— Конкретнее, — сказала она ледяным тоном. — Что именно конец? Нашим встречам? Или тому, что ты мне вчера писал в сообщениях? А, кстати, на сообщения ты перестал отвечать. Удобно.

— Я не отвечал, потому что не знал, что сказать.

— А сейчас узнал? — она подалась вперед, и в ее голосе зазвенел металл. — Давай, Антон. Не тяни. Что случилось? Жена узнала?

Антон кивнул.

— И что? Выгнала? Устроила скандал? Пригрозила лишить фирмы? — Кристина говорила быстро, с нарастающей злостью. — Ты поэтому здесь? Пришел сказать, что мы больше не увидимся, потому что мамочка не разрешает?

— Не смей так о ней, — отрезал Антон, и его голос прозвучал жестче, чем он планировал.

— О, защитник! — Кристина откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Как трогательно. Значит, я теперь враг? А неделю назад ты шептал мне, что никогда не чувствовал ничего подобного. Что я — твое второе дыхание. Твоя свобода. Все это было ложью?

— Это была правда. Но есть еще другая правда.

— Какая же? — она почти кричала. Несколько голов за соседними столиками повернулись в их сторону.

— Тихо, — осадил ее Антон. — Не нужно представлений.

— А я устрою представление, если захочу! — она не сбавила тона. — Я бросила все ради тебя! Ты понимаешь? Я врала Игорю! Я придумывала командировки, ночные смены, больную мать! Я рисковала карьерой! А ты пришел и говоришь: «Конец»? Как собаке?

Антон сжал кулаки под столом. Внутри все кипело. Он хотел встать и уйти. Хлопнуть дверью. Но он знал, что должен это сделать. Должен объяснить. Хотя бы для того, чтобы смотреть себе в глаза потом.

— Я не просил тебя бросать все, — сказал он медленно, чеканя слова. — Я не давал обещаний. Мы оба взрослые люди. Мы оба знали, на что идем.

— О, как красиво! — она рассмеялась, но смех был горьким, почти истеричным. — «Взрослые люди». «Знали, на что идем». А, знаешь что, Антон? Ты — трус. Обычный, стареющий, испуганный трус. Ты испугался, что жена отберет бизнес. Испугался, что дети отвернутся. Испугался выглядеть дураком в глазах коллег. А на самом деле ты просто боишься жить. По-настоящему. Без страховки.

— Может быть, — неожиданно для себя согласился он. — Может, я трус. Но это не отменяет того факта, что у меня есть семья. И я не готов ее терять.

— А меня ты готов потерять? — она посмотрела на него в упор. В ее глазах стояли слезы, но она их не вытирала. — Меня можно выбросить, да? Я — расходный материал? Удовольствие на пару ночей?

— Не говори ерунды.

— А что мне говорить? Ты пришел сюда, в эту дешевую забегаловку, чтобы сказать мне «прощай». Ты даже не нашел сил приехать ко мне. Или боялся, что я не открою? — она встала, опершись руками о стол, нависая над ним. — Знаешь, что, Антон? Иди ты к черту. Со своей идеальной женой, идеальными детьми и идеальным бизнесом. Ты думаешь, я без тебя пропаду? Да я таких, как ты, сотни в самолетах вижу. Сидят в бизнес-классе, пьют виски и думают, что они — подарок для женщин. Ты не подарок. Ты — ошибка. Моя ошибка.

Она схватила рюкзак, развернулась и пошла к выходу. Антон вскочил, догнал ее у двери, схватил за локоть.

— Кристина, подожди.

— Отпусти, — процедила она сквозь зубы, не оборачиваясь. — Не прикасайся ко мне.

— Я не хотел... Я не хотел причинять тебе боль.

Она резко обернулась. Лицо ее было бледным, глаза мокрыми, но в них горел огонь.

— А что ты хотел? Трахнуться пару раз и забыть? Так бы и сказал сразу. Я бы, может, и согласилась. Я не святая. Но ты не сказал. Ты говорил о чувствах. О том, что я особенная. О том, что ты никогда... Никогда! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Не делай так больше ни с кем. Не обещай того, что не можешь дать.

Она вырвала локоть, толкнула стеклянную дверь и выбежала на улицу. Антон остался стоять посреди кафе, под взглядами любопытных посетителей. Он чувствовал себя полным идиотом. И пустым. Абсолютно пустым.

Он вернулся за столик, допил остывший эспрессо. Руки дрожали. Он достал телефон. Там было три пропущенных от Антонины. И одно сообщение: «Ты где? Я вернулась домой раньше».

Он не ответил. Слишком много лжи. Слишком много всего.

Он вышел на улицу, сел в машину. Закурил — хотя бросил пять лет назад. Сигареты нашлись в бардачке, старые, засохшие. Он затянулся, закашлялся. Выбросил.

И тут он увидел ее. Кристина стояла на автобусной остановке, спиной к нему. Плечи ее вздрагивали — онаплакала. Он мог подъехать, опустить стекло, сказать: «Садись, давай поговорим еще». Мог обнять ее. Мог уехать с ней куда-нибудь. На край света. Начать все сначала.

Он завел мотор. И поехал в сторону дома. Домой. К жене, которая ждала его с чаем и молчаливым вопросом в глазах.

В зеркале заднего вида автобусная остановка становилась все меньше. А потом исчезла совсем. Вместе с ней исчезла и Кристина. Он даже не оглянулся. Потому что знал — если оглянется, не доедет.

Дорога до дома заняла сорок минут. Он заехал в гараж, посидел в машине еще десять. Потом поднялся в квартиру.

Антонина сидела на кухне. За столом. Перед ней — две чашки. Одна пустая. Вторая с чаем. Его подстаканник.

— Я думала, ты с ней, — сказала она спокойно, без истерики. Просто констатировала факт.

— Был. Сказал, что все кончено, — он сел напротив, не снимая куртки.

— И как она?

— Плакала. Кричала. Назвала меня трусом.

— Правильно назвала, — Антонина взяла чашку, сделала глоток. — Ты и есть трус. Трусливый изменщик, который не может даже нормально разорвать отношения.

— Тоня...

— Что Тоня? — она поставила чашку с грохотом. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? Похлопала по головке? Сказала: «Ничего, дорогой, бывает, все мужики козлы»? Не дождешься. Ты сам вляпался в это дерьмо. Сам и вылезай.

— Я и вылезаю, — его голос сорвался на крик. — Что еще от меня нужно? Привести ее сюда, чтобы она перед тобой извинилась? Принести справку от венеролога?

— Не хами, — ледяным тоном осадила его жена. — Ты в моем доме. И ты просил шанс. Я его дала. Но это не значит, что я буду подтирать тебе сопли после расставания с любовницей.

Антон замолчал. Она была права. Он вел себя как мальчишка, который набедокурил и теперь ждет, что мама все исправит.

— Что делать будем? — спросил он тихо.

— Жить дальше, — ответила Антонина, глядя на него. — Работать. Ходить к психологу. Искать в себе причины, почему тебе в пятьдесят лет захотелось почувствовать себя юным жеребцом. Может, на велосипеде начнешь кататься? Или в тренажерный зал запишешься?

— Я уже хожу в зал.

— Тогда в театр. В кино. На рыбалку. Не знаю. Но так, как раньше, не будет. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты разрушил что-то. Не знаю, можно ли это починить. Но попробовать можно. Если ты готов.

Он посмотрел на нее. На ее уставшее, бледное лицо, на темные круги под глазами, на сжатые губы. Она не плакала. Она не кричала. Она просто констатировала. Как на переговорах. И это было страшнее любых слез.

— Я готов, — сказал он. — Попробовать.

— Тогда убери свой подстаканник. И помой посуду. А я пойду спать.

Она встала и вышла из кухни, даже не взглянув на него. Антон остался один. С двумя чашками и тишиной. Он встал, подошел к раковине, открыл кран. Вода полилась ледяная, обжигающая. Он мыл посуду и думал о том, что только что потерял женщину, которая вернула ему ощущение жизни. И приобрел... что он приобрел? Возможность жить дальше с женщиной, которая теперь будет смотреть на него с холодным спокойствием?

Он выключил воду, вытер руки. Подошел к окну. На улице стемнело. Огни Москвы горели ярко, как всегда. Его жизнь продолжалась. Но была ли это жизнь? Или просто существование после авиакатастрофы, когда все, что ты строил, превратилось в обломки, и теперь нужно учиться жить в этих обломках?

Он не знал ответа. Он знал только, что чай допит, посуда вымыта, и завтра нужно идти в офис. Как ни в чем не бывало. Как будто Шанхая никогда не было. Как будто Кристины не существовало. Как будто он не предавал. Как будто его жизнь была все еще целой.

Но трещина осталась. И она будет напоминать о себе при каждом его шаге. Всегда.

Глава 10. Второй круг

Он не собирался ей звонить. Честное слово, не собирался. Три дня после разговора в кафе он ходил как зомби. Работал, улыбался клиентам, обсуждал с Антониной меню на ужин. Играл роль примерного мужа, который одумался и вернулся в семью. Но по ночам, когда жена засыпала, он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. И видел только ее. Кристину. Ее слезы на автобусной остановке. Ее сжатые кулаки. Ее голос: «Ты — ошибка. Моя ошибка.»

На четвертую ночь он не выдержал. Дождался, пока дыхание Антонины станет ровным, выскользнул из спальни, закрылся в ванной. Достал телефон. Ее номер был удален из контактов, но он помнил его наизусть. Как дурак. Как мальчишка.

Набрал. Длинные гудки. Четыре. Пять. Шесть.

— Алло? — ее голос был сонным, хриплым.

— Это я, — сказал он тихо, чтобы не разбудить жену.

Пауза. Слишком долгая.

— Ты с ума сошел? — прошептала она в трубку. — Третий час ночи. Что тебе надо?

— Встретимся.

— Ты уже все сказал в кафе. Забыл?

— Я наговорил ерунды. Я был дураком.

— Был? — в ее голосе прозвучала горькая усмешка. — Ничего не изменилось.

— Кристина, пожалуйста. Один раз. Я приеду куда скажешь. Просто дай шанс все исправить.

Молчание. Он слышал ее дыхание. Неровное, прерывистое.

— Завтра. В шесть. ТЦ «Авиапарк», фудкорт. Через час после моего прилета из Питера. Если опоздаешь — уйду.

— Я приеду.

Она бросила трубку. Антон сидел на краю ванны, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что делает. Знал, что это подло. Знал, что предает снова. Но остановиться не мог.

***

На следующий день он сказал Антонине, что у него переговоры с новым партнером из Сочи. Сказал легко, с улыбкой. Она посмотрела на него, ничего не ответила. Просто кивнула и ушла в ванную. Может, поверила. Может, просто не хотела проверять.

«Авиапарк» гудел моторами эскалаторов и голосами тысяч людей. Антон приехал за пятнадцать минут до шести. Сидел на пластиковом стуле в фудкорте, пил кофе из автомата и смотрел на вход. Сердце колотилось. Он чувствовал себя подростком, который ждет первую любовь.

Она появилась без пяти шесть. Черные джинсы, белая майка, кожаная куртка. Волосы распущены, на лице ни грамма косметики. Она была прекрасна в своей простоте. И она шла прямо к нему, не оглядываясь, не сомневаясь.

— Здравствуй, Антон, — она села напротив, положила на стол маленькую сумочку.

— Привет, — он смотрел на нее и не мог насмотреться.

— Ты хотел говорить. Я слушаю.

Он глубоко вдохнул. Слова застревали в горле. Все, что он готовил по дороге, вдруг показалось фальшивым, ненужным.

— Я не могу без тебя, — выпалил он. Просто. Без прикрас.

Она не улыбнулась. Не заплакала. Просто смотрела.

— Ты же сам пришел разрывать. Сам сказал: «Конец». Что изменилось за четыре дня?

— Я понял, что жить без тебя — это не жизнь. Это существование.

— Красиво, — она скрестила руки на груди. — А как же идеальная жена? Идеальные дети? Идеальный бизнес? Ты все это готов бросить ради меня?

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я знаю только, что не могу перестать о тебе думать. Ты в моей голове каждую секунду. Ты снишься мне по ночам. Когда я с тобой — я живу. Когда без тебя — я пустой.

Она молчала, глядя на него. В ее глазах боролись злость, боль и что-то еще. Что-то теплое, что он боялся назвать.

— Ты меня чуть не убил, — сказала она тихо. — В том кафе. Я шла домой и не чувствовала ног. Я думала, что умру прямо на улице. Ты это понимаешь?

— Понимаю. И мне стыдно. Я был идиотом. Я испугался. Но я вернулся.

— А завтра не испугаешься снова?

— Не знаю. Но я хочу попробовать.

Она долго смотрела на него. Потом встала, взяла сумку.

— Пойдем.

— Куда?

— Ко мне. Игорь в рейсе до послезавтра. У нас есть время.

***

Ее квартира была маленькой, в типовой панельной девятиэтажке на юго-западе. Чисто, аккуратно, безлико. Как временное убежище. Что, в общем-то, так и было — экипажное жилье, выданное авиакомпанией. На стенах — ни одной фотографии. Ни ее с Игорем, ни ее родителей. Ничего личного. Как будто она не жила здесь, а просто ночевала.

— Не смотри по сторонам, — сказала она, запирая дверь. — Это не дом. Это место для сна.

— А где твой дом? — спросил он, снимая куртку.

— Не знаю. Еще не нашла, — она подошла к нему вплотную, посмотрела снизу вверх. — Может, ты поможешь найти.

Он не ответил. Просто притянул ее к себе и поцеловал. Жадно, голодно, впиваясь в ее губы, как утопающий в спасательный круг. Она ответила тем же — ее руки обвили его шею, пальцы запутались в его волосах. Они целовались, прижавшись к холодной стене прихожей, тяжело дыша, не в силах оторваться друг от друга.