Неверный. Вылет из гнезда

— Поняла, — бормочу я.

— Я позвоню тебе утром. И мам... я люблю тебя. Все будет хорошо. Как-нибудь.

Она вешает трубку. Я сижу в его кресле, скомканной страницей в руке, и смотрю на нашу фотографию на Эльбрусе. Мы смотрим в объектив и улыбаемся в полную силу. Мы верим, что весь мир у наших ног.

Где эти люди? Куда они делись?

Я подхожу к окну, разжимаю ладонь. Клочок бумаги с рисунком самолета. Я смотрю на него, потом на спящий город за окном. Где-то там, на другом конце земли, мой муж, возможно, сидит в баре «Хуанпу» с другой женщиной. И улыбается. Так же, как на той фотографии.

Я медленно, очень медленно рву бумагу на мелкие кусочки. Подхожу к унитазу, смываю их. Следов нет.

Но трещина — она уже здесь. Внутри. Она прошла через нашу фотографию, через наш прошлый смех, через все тридцать лет. И с каждым часом молчания она становится только шире.

Глава 5. Ветер с реки Хуанпу

На следующее утро он проснулся с тяжелой головой, но с четкой, как стальной прут, мыслью. Он должен увидеть ее снова. Рейс SU-209. Послезавтра. 13:40.

Весь день переговоров прошел в тумане. Он автоматически кивал, говорил правильные слова, обсуждал контракты с китайскими партнерами, но его мысли были там, на 35-м этаже, на ковре, где еще вчера лежали их тела. Он ловил себя на том, что смотрит на часы, высчитывая, где она сейчас. В самолете? На дневном рейсе куда-нибудь? Или, может, спит в своем экипажном отеле, и ей тоже снятся эти два часа?

Вечером он отказался от ужина с партнерами, сославшись на мигрень. Он действительно чувствовал себя неважно — лихорадочное возбуждение сменялось черной тоской. Он зашел в холл своего отеля, сел в кресло с видом на лобби, взял газету, но не читал. Он ждал. Без надежды, просто по глупой, детской прихоти.

И она появилась. Не одна. С двумя другими стюардессами, теми самыми. Они шли быстро, с сумками, явно направляясь на выход. Она смеялась чему-то, что сказала ее подруга, и в этом смехе не было той легкости, что была вчера. Это был смех-маска.

Их взгляды встретились. Она замерла на полшага. Ее улыбка сползла с лица. Подруги, заметив это, тоже остановились, переглянулись.

— Я... я вас догоню, — сказала Кристина, не отрывая глаз от Антона. — Мне нужно... уточнить кое-что по трансферу.

Подруги ушли, бросив на Антона любопытные, оценивающие взгляды.

Они остались одни в блестящем, бездушном пространстве лобби.

— Я не думал, что ты здесь, — сказала она первая. Ее голос был тихим, напряженным.

— Я тоже, — солгал он. — Совпадение.

— Опять? — в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. — У нас, кажется, какая-то эпидемия совпадений.

— Или судьба, — повторил он ее вчерашние слова.

Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел ту же борьбу, что была вчера. Страх и желание.

— У меня смена. Ночной рейс в Ханой. Через три часа вылет.

— Значит, у тебя есть три часа, — сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло.

Она закусила губу, оглянулась. Лобби было почти пустым.

— Это безумие.

— Да. Но ты ведь уже знаешь, что я специалист по выполнению невыполнимых миссий.

Она не ответила. Просто медленно, как во сне, кивнула. Этого было достаточно.

Они снова поднялись в его номер. На этот раз не было неловкости, нетерпения. Была молчаливая, обоюдная решимость. Дверь закрылась, и он прижал ее к ней, прикрыв своим телом, как будто пряча от всего мира. Их поцелуй был не жадным, как вчера, а медленным, исследующим, почти нежным. Как будто они уже знали друг друга и теперь изучали заново.

— Я думала о тебе, — прошептала она, отрываясь от его губ, ее дыхание было горячим у его шеи. — Весь день. Это ужасно.

— Я тоже. Это прекрасно.

Он снял с нее пиджак униформы, потом блузку. На этот раз они добрались до кровати. Неспешно. У них было целых три часа. Он целовал каждую новую открывшуюся часть ее кожи: ключицу, изгиб плеча, тонкую линию талии. Она стонала, запрокинув голову, ее пальцы впивались в его волосы, потом в спину.

Когда они наконец оказались обнаженными, он остановился, глядя на нее. При свете дня, падающем сквозь жалюзи, она была еще прекраснее. Совершенные линии, гладкая кожа, ни капли стеснения. Она была создана для этого — для любви, для страсти, для того, чтобы быть желанной.

— Чего ты смотришь? — она прикрыла глаза ладонью, вдруг смутившись.

— На солнце. Опасно смотреть прямо на солнце, — сказал он, отводя ее руку и целуя внутреннюю сторону запястья, где бился частый пульс.

На этот раз все было иначе. Медленнее. Глубже. Более осознанно. Они не торопились, они исследовали друг друга, как неизведанные территории. Он узнал, что она вздрагивает, когда он целует ее под коленкой. Что она издает тихий, похожий на мурлыканье звук, когда он проводит языком по линии ее позвоночника. Что она сильнее, чем кажется, и может легко перевернуть его на спину и сесть сверху, раскинув светлые волосы по плечам, как водопад.

Он потерял счет времени. Существовали только ее прикосновения, ее запах, ее вкус. И этот нарастающий, неудержимый водоворот ощущений, который закручивал их обоих все сильнее и сильнее, пока не выплеснулся наружу долгим, содрогающим рывком, выбив из нее крик — громкий, нестесненный, настоящий. И из него — глухое, животное рычание, которого он сам от себя не слышал, наверное, никогда.

Они лежали, сплетенные, оба покрытые испариной, тяжело дыша. Солнечный луч пробивался сквозь жалюзи и медленно полз по кровати, освещая их ноги.

— Боже мой, — выдохнула она наконец. — Антон...

— Молчи, — приказал он мягко, прижимая ее голову к своему плечу. — Ничего не говори. Просто будь.

Они лежали так, может, полчаса. Молча. Его рука медленно гладила ее спину, чувствуя под пальцами каждый позвонок.

— Я должна идти, — сказала она наконец, но не шевельнулась.

— Я знаю.

Она подняла голову, посмотрела на него. Ее глаза были серьезными.

— Что мы делаем?

— Мы живем, — повторил он свою мантру.

— Это не жизнь. Это... это побег. Красивый, сладкий, головокружительный побег. Но самолет всегда приземляется, Антон. Всегда.

— Значит, будем летать, пока не закончится топливо, — сказал он, и сам испугался этих слов. Он никогда не был романтиком. Никогда не говорил таких вещей.

Она села, спустила ноги с кровати. Ее спина была прямой, красивой линией печали.

— У меня есть муж, которого, возможно, я даже люблю. Просто мы... забыли, как это. У тебя есть жена, которую ты, наверное, тоже любишь. Просто привык. У нас нет будущего. Только эти... перерывы между рейсами.

Он встал, подошел к ней сзади, обнял, прижал к своей груди. Чувствовал, как бьется ее сердце.

— А кто сказал, что будущее должно быть навсегда? — прошептал он ей в волосы. — Может, будущее — это просто следующий рейс. Следующий город. Следующие три часа.

Она обернулась, посмотрела на него с такой тоской, что у него похолодело внутри.

— Я не могу так. Я не такая. Я не могу делить жизнь на кусочки, как торт. Я либо все, либо ничего.

— Тогда давай все, — сказал он, и это было самое искреннее, самое безумное предложение в его жизни. — Бросим все. Уйдем. Начнем с нуля.

Она замерла, глядя на него широко открытыми глазами. Потом медленно покачала головой.

— Ты не сделаешь этого. И я нет. Мы не те люди. Мы... мы правильные. Мы строили свои жизни годами. Мы не можем просто так взять и...

— Почему? — перебил он почти яростно. — Кто нам запретит? Общество? Дети? Жена? Муж? А где МЫ, Кристина? Где наши жизни?

— Они там, — она махнула рукой в сторону окна. — В тех самолетах, что везут людей из пункта А в пункт Б. В тех офисах, где ты подписываешь контракты. В тех квартирах, где нас ждут с ужином. Это и есть наша жизнь. А это... это сон. Красивый, ночной, шанхайский сон. И скоро прозвенит будильник.

Она встала, начала быстро, деловито одеваться. На этот раз не было слез. Была только решимость человека, который понял, что зашел слишком далеко и теперь отступает.

Он смотрел на нее, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она была права. Он не бросит все. Не бросит фирму, которую строил тридцать лет. Не бросит детей, внуков. Не бросит Антонину... Не бросит? Или не сможет бросить?

— Рейс обратно, — сказала она, уже почти одетая, поправляя волосы у зеркала. — SU-209. Ты придешь?

— А ты хочешь, чтобы я пришел? — спросил он.

— Я не знаю. Я не знаю ничего. Я знаю только, что, если ты придешь, я не смогу дышать, пока не увижу тебя. А если не придешь... я буду дышать, но буду как робот. Выбирай.

Она подошла к двери, обернулась в последний раз.

— Сережку... можешь оставить себе. На память. Или выбрось.

И ушла.

Антон остался один. Солнечный луч теперь лежал на смятой простыне, где только что было ее тело. Он сел на край кровати, опустил голову в ладони. В ушах гудело. Она была права. Это был побег. Красивый, сладкий, но побег. А за побег всегда приходится платить.

Он поднял голову, увидел на тумбочке ее сережку. Она лежала там, где он положил ее вчера. Он взял ее, зажал в кулаке. Выбрасывать? Нет. Он не выбросит.

Он подошел к окну, распахнул его. Теплый, влажный ветер с реки Хуанпу ворвался в комнату, зашелестел бумагами на столе. Ветер свободы. Или просто сквозняк?

Он знал, что придет на рейс SU-209. Он знал, что купит билет. Он знал, что снова увидит ее. Потому что три часа настоящей жизни оказались дороже, чем тридцать лет правильного существования.

И этот ветер, этот шанхайский ветер, теперь будет дуть ему в спину. Или в лицо? Он еще не знал.

Глава 6. Номер с видом на прошлое

Шанхай остался за иллюминатором, растворившись в желтоватой дымке. Рейс SU-209 взял курс на Москву. Антон сидел в том же кресле бизнес-класса, но все было иначе. Небо за окном казалось не бескрайним океаном свободы, а просто разреженным воздухом на высоте десять тысяч метров. Он заказал виски, но пил его маленькими глотками, не ощущая ни вкуса, ни жажды.

Он видел ее. Она работала в другом секторе салона, обслуживала пассажиров эконом-класса. Мелькала синяя форма в проходе, светлый пучок волос. Иногда их взгляды встречались — на долю секунды. В ее глазах не было ни вызова, ни тоски. Была профессиональная отстраненность, почти холодность. Как будто тех трех часов в отеле никогда не было. Как будто он был просто одним из двухсот пассажиров.

Это бесило. Бесило и пугало. Он хотел встать, пройти к ней, схватить за руку, спросить: «Что это было? Игра?» Но он сидел. Как пригвожденный. Потому что она была права — они не те люди. Они не могут устраивать сцены в самолете. У них есть репутации, карьеры, жизни, в которых все должно быть предсказуемо и прилично.

Он закрыл глаза, стараясь вызвать в памяти ее образ. Не стюардессу в форме, а ту, другую. Распущенные волосы на белой подушке. Искривленную в улыбке губу. Тень ресниц на щеке. Но образы были тусклыми, выцветшими, как старые фотографии. Их вытесняла реальность — стук тележки с напитками, смех пассажиров, голос командира экипажа, ее мужа, из динамиков: «Добрый день, уважаемые пассажиры...»

Ее муж. Игорь. Антон видел его, когда заходил в самолет. Высокий, подтянутый, с жестким, как у орла, лицом. Человек, который верит в порядок, правила и верность данному слову. Антон почувствовал к нему странную смесь ненависти и зависти. Ненависти — потому что тот обладал тем, что он, Антон, хотел отнять. Зависти — потому что тот, возможно, все еще верил в святость того, что имел.

Обед прошел в мучительном ожидании. Она не подходила. Не предлагала шоколад. Ничего. Когда она, наконец, появилась с тележкой для сбора мусора, ее лицо было маской вежливости.

— Все хорошо? Могу я что-то принести? — стандартная фраза, обращенная в пустоту.

— Кристина, — тихо сказал он.

Она вздрогнула, но не подняла на него глаз. Просто ждала.

— Мы должны поговорить.

— Здесь не место для разговоров, — отрезала она, собирая стаканчики с его столика. — Правила безопасности.

— Когда тогда? — настаивал он, чувствуя, как злость поднимается к горлу.

— Никогда. Простите.

И она покатила тележку дальше. Его отбросило в кресло, как от удара. «Никогда. Простите.» Два слова, которые перечеркнули все. Он почувствовал себя идиотом. Стареющим мачо, который принял мимолетную связь за великую любовь. Она просто развлеклась. Скучная стюардесса, уставшая от мужа-летчика, развлекалась с пассажиром. А он... он купился. Как мальчишка.

Оставшиеся часы полета были пыткой. Он смотрел на затылок сидящего впереди пассажира, на мигающую карту маршрута на экране, на все, кроме прохода, где могла появиться она. Когда самолет начал снижаться в московском небе, он почувствовал не облегчение, а опустошение. Как будто не домой возвращался, а в тюрьму.

В Шереметьево было холодно и дождливо. Он взял свою сумку и пошел к выходу, стараясь не смотреть в сторону экипажа. Но не удержался. У трапа стоял Игорь, ее муж. Он пожимал руку благодарным пассажирам. Его лицо было спокойным, уверенным. Он не знал. Он жил в своем правильном мире и не подозревал, что его мир уже дал трещину.

Антон прошел мимо, опустив голову. Он не видел Кристину. Она, наверное, уже ушла, чтобы сменить форму и поехать в свою пустую, правильную квартиру.

Такси до дома. Москва мелькала за мокрым стеклом, серая, знакомая, чужая. Он смотрел на проспекты, по которым ездил тысячу раз, и не видел их. Он видел панораму Шанхая с высоты 35 этажа. И ее спину, уходящую в дверь.

Ключ повернулся в замке. Тишина. Темнота. Запах домашней пыли, ламината и вчерашнего супа. Он бросил сумку в прихожей, снял обувь. Прошел на кухню. На столе стоял его подстаканник. И рядом — сложенная салфетка. Антонина уже спала. Она оставила ему свет на кухне и чайник с горячей водой. Заботливо. Предсказуемо. Как всегда.

Он сел за стол, опустил голову на сложенные руки. Усталость накрыла его, тяжелая, как свинцовый плащ. Но заснуть он не мог. За закрытыми веками плясали картинки: ее глаза, ее улыбка, ее холодный взгляд в самолете. И голос: «Никогда. Простите.»

Он поднялся, пошел в спальню. Антонина спала на своем боку, лицом к стене. Ее дыхание было ровным, спокойным. Он медленно разделся, лег рядом, стараясь не шелохнуться. Пространство между ними в кровати казалось пропастью.

Он лежал и смотрел в потолок. Мысли, от которых он бежал в Шанхай, навалились с удвоенной силой. Пятьдесят лет. Полжизни. Что он построил? Фирму, которая работает сама по себе. Дом, в котором он чувствует себя гостем. Семью, которая уже не нуждается в нем так, как раньше. И любовницу, которая выбросила его, как использованный носовой платок.

Он был королем без королевства. Мачо без силы. Мужчиной, который сделал все по правилам и в итоге остался ни с чем.

Справа от него тихо пошевелилась Антонина. Она перевернулась, не просыпаясь, и ее рука легла ему на грудь. Теплая, тяжелая, знакомая. Он замер. Ждал, когда она ее уберет. Но она так и осталась лежать. И через какое-то время он почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Не от горя. От бессилия. От понимания, что все, что у него есть по-настоящему, — вот эта спящая женщина, которая даже не подозревает, что он предал ее. И эта мысль была невыносима.

Он осторожно снял ее руку, встал и вышел из спальни. Прошел в кабинет, сел за свой стол. Включил компьютер. Монитор осветил комнату холодным синим светом. Он открыл браузер. Его пальцы сами набрали в поиске: «SU-209 расписание». Потом: «Аэрофлот стюардесса Кристина». Глупо. Бесполезно.

Он потянулся к верхнему ящику стола, где лежал старый блокнот. Открыл его. Только на самой последней странице, в самом углу, он увидел едва заметную надпись, сделанную, кажется, давно. Свой почерк. Он придвинул блокнот к свету.

«Тоня, Эльбрус, 2003. Ты сказала, что счастье — это когда не страшно».

Он откинулся в кресле, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. 2003 год. Они на Эльбрусе. Не в шикарном отеле, а в палатке. Холодно, страшно, но они вместе. И она, его Тоня, худющая, с обветренным лицом, сказала это, глядя на восход: «Счастье — это когда не страшно». Тогда он ее обнял и подумал, что это навсегда.

Что случилось? Когда стало страшно? Когда он начал бояться старости, невостребованности, тишины в собственном доме? Когда она перестала быть Тоней и стала Антониной Петровной, его деловым партнером и хранителем очага, но перестала быть той девчонкой, которая не боялась спать в палатке на леднике?

Он закрыл блокнот, положил его обратно в ящик. Выключил компьютер. В темноте кабинета было тихо. Только тикали часы на стене. Он просидел так до самого утра, пока за окном не начал светлеть серый, московский рассвет. Рассвет, в котором не было никакой магии. Только реальность. Холодная, мокрая, неприглядная.

Он услышал шаги на кухне. Антонина вставала. Через минуту донесся звук включающегося чайника. Его жизнь возвращалась в привычную, накатанную колею. Возвращалась без него. Потому что он остался там, в Шанхае, на ковре в номере отеля. И он понимал, что вернуться назад, в эту колею, уже не сможет. Трещина прошла не только через его брак. Она прошла через него самого. И с каждым часом в этом тихом, правильном доме, она становилась все шире и глубже.

Глава 7. Антонина. Безмолвный свидетель

Я слышу, как он вернулся. Тихо. Не как раньше, когда он, бывало, вваливался с порога, шумно скидывал обувь и звал: «Тонь, я дома!» Сейчас — приглушенный звук ключа, шаги по прихожей, тишина. Я лежу с закрытыми глазами, изображая сон, но сердце колотится так, будто я пробежала марафон.

Он не заходит в спальню. Я слышу, как он проходит на кухню. Потом — звук открывающегося холодильника, лязг посуды. Он не спит. В три часа ночи.

Я жду еще полчаса. Потом не выдерживаю. Встаю, накидываю халат. Иду на кухню.

Он сидит за столом в темноте, освещенный только слабым светом от вытяжки. Перед ним стоит пустой стакан. Он сидит, сгорбившись, и смотрит в одну точку на столешнице. Не шевелится. Как статуя отчаяния.

— Ты не спишь, — говорю я тихо, не включая свет.

Он вздрагивает, поднимает голову. В полумраке его лицо кажется изможденным, постаревшим на десять лет за двое суток.

— Я разбудил? — его голос хриплый, безжизненный.

— Нет. Что случилось? Плохие новости по переговорам?

Он коротко, беззвучно смеется. Это не смех. Это выдох боли.

— Переговоры... Да, можно сказать, что плохие.

Я подхожу, сажусь напротив. Между нами на столе лежит его телефон. Темный экран. Я хочу схватить его, швырнуть об стену, расколоть пополам. Но я просто кладу руки на колени, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Антон, посмотри на меня. Что с тобой?

Он смотрит. Но смотрит сквозь меня. Как будто я стеклянная.

— Устал. Просто устал, Тоня. От всего.

— От меня устал? — вырывается у меня, и я тут же кусаю губу. Не надо. Не надо сейчас.

Он закрывает глаза, проводит рукой по лицу.

— Не делай из себя жертву. Не надо этого. Я устал от себя. От этой... бесконечной гонки, в которой уже не понимаешь, за чем бежишь.

— Мы строили все вместе. Ради чего-то же?

— Ради чего? — он открывает глаза, и в них внезапно вспыхивает что-то страшное, почти ненавистное. Не ко мне. К себе? К миру? — Ради этого? Ради пустого дома, в котором мы живем как соседи? Ради фирмы, которая теперь работает сама по себе, без нас? Ради детей, которым мы уже не нужны? Это то, ради чего мы пахали тридцать лет?

Я отшатываюсь, словно он ударил меня. Его слова — как нож. Точные, острые.

— Значит, все было зря? Наша жизнь? Наша семья? Все зря?

— Я не знаю! — он резко встает, стул с грохотом падает на пол. — Я не знаю, Тоня! Может, и зря. Может, нужно было все бросить и уехать на тот самый Эльбрус. И замерзнуть там вместе, пока мы еще были счастливы!

Он кричит. Тихим, сорванным криком. Я никогда не слышала от него такого. Даже в самые трудные времена, когда денег не было, когда дети болели, он был опорой. Скалой. А сейчас... сейчас он разваливается на моих глазах.

Я встаю, подхожу к нему. Медленно. Как к раненому зверю.

— Тоня... — я кладу руку ему на плечо. Оно напряжено, как камень. — Что случилось в Шанхае? Правда.

Он вздрагивает от моего прикосновения. Потом оборачивается, и его взгляд падает на телефон. Он хватает его, зажимает в руке.

— Ничего не случилось. Дело. Работа. Все как всегда.

— Врешь, — говорю я спокойно. Внутри все обрывается и падает в какую-то ледяную бездну, но голос звучит ровно. — Ты врешь мне в лицо. У тебя в Шанхае была женщина.

Тишина. Она повисает в воздухе, густая, звенящая. Он замирает. Его лицо становится совершенно пустым, маской. Потом эта маска дает трещину. Не по эмоциям. По усталости.

— Что? — произносит он глухо.

— Ты слышал. Ты изменил мне. В Шанхае.

Он молчит. Не отпирается. Не кричит. Не падает на колени. Он просто молчит. И это молчание — страшнее любой исповеди. Это признание.

Мир вокруг меня плывет. Кухня, стол, холодильник — все расплывается в пятнах. Я держусь за столешницу, чтобы не упасть.

— Кто она? — спрашиваю я. Мой голос теперь тоже чужой.

— Не имеет значения.

— Имеет! — кричу я, и наконец срываюсь. Слезы хлещут градом, но я не вытираю их. — Имеет для меня значение! Она красивая? Молодая? Студентка? Коллега? Кто?

— Стюардесса, — выдыхает он. Одним словом. Как приговор. — С нашего рейса.

С нашего рейса. Значит, это началось еще в самолете. Пока я сидела дома и пила свой дурацкий чай, он флиртовал с какой-то... со стюардессой. Пока я смотрела на его пустой подстаканник, он целовал другую женщину.

— И что? Весь полет проговорили? А в Шанхае встретились? Ужинали? В постель залезли? — я сыплю вопросами, как камнями, сама того не желая. Каждое слово — рана. Но я не могу остановиться.

— Хватит, Тоня, — говорит он тихо, но с такой силой, что я замолкаю. — Хватит. Да. Было все. Все, что ты думаешь. И даже больше. Я изменил тебе. Я предал. Я подонок. Довольна? Теперь ты можешь меня ненавидеть. Это будет справедливо.

Я смотрю на него. На этого незнакомца с лицом моего мужа. И чувствую не ярость. Не ненависть. Я чувствую... пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту. Как будто у меня внутри выжгли все чувства одним махом.

— Почему? — шепчу я. — Что я сделала не так? Я всегда... Я всегда была с тобой. Я верила в тебя. Я любила тебя.

При слове «любила» он вздрагивает, как от пощечины.

— Не надо, — его голос срывается. — Не говори этого. Это во мне что-то сломалось. Не в тебе. Во мне. Ты... ты идеальная жена. Идеальная мать. Идеальная партнерша. Ты просто... слишком идеальная. Как восковая фигура в музее. На которую можно смотреть, но нельзя прикоснуться, а то растает.

Я отступаю на шаг. Его слова бьют точнее, чем если бы он сказал, что я ему надоела.

— Так я виновата? Что я была хорошей женой? Что я держала на себе дом и бизнес? Это моя ошибка?

— Нет! — он кричит, бьет кулаком по столу. Стакан подпрыгивает и падает на пол, разбиваясь с хрустальным звоном. — Не понимаешь? Виноватых нет! Есть я — дурак, который в пятьдесят лет решил, что еще может летать. А оказалось, что могу только падать.

Он смотрит на осколки на полу, потом на меня. И вдруг в его глазах появляется что-то похожее на ужас. Осознание. Того, что он наделал. Того, что сказал.

— Тоня... прости... я не хотел...

— Убирайся, — говорю я тихо. Мне нечем дышать. — Убирайся из этой кухни. Сейчас же.

Он замирает.

— Что?

— Я сказала, убирайся. Я не могу на тебя смотреть. Уйди.

Он медленно, как старик, поднимает упавший стул, ставит его на место. Потом, не глядя на меня, идет к выходу. Останавливается в дверях.

— Ты... ты вызовешь детей?

— Убирайся!

Он уходит. Я слышу, как закрывается дверь в гостиную. Потом — тишина.

Я остаюсь одна среди осколков. Стою и смотрю на них. Они сверкают в тусклом свете. Красивые, острые, бесполезные. Как наши с ним жизни.

Я медленно опускаюсь на корточки, начинаю собирать осколки. Один. Другой. Они впиваются в пальцы. Появляются капли крови. Мне не больно. Больно где-то глубоко внутри, а это... это просто царапины.

Я собираю все осколки в ладони, подхожу к мусорному ведру, выбрасываю их. Звон. Еще один. Потом беру тряпку, мою пол. Методично. Как робот.

Потом подхожу к столу, где лежит его телефон. Он забыл его. Я беру его в руки. Он теплый от его ладони. Экран светится — пришло новое уведомление. От «К.». Текст виден прямо на заблокированном экране.

«Антон, прости за сегодня в самолете. Я не могла иначе. Не могу выбросить тебя из головы. Это конец?»

Я ставлю телефон обратно на стол. Ровно на то же место. Не включаю. Не пишу ответ. Не бью об стену.

Я просто иду обратно в спальню. Ложусь на кровать. На свою сторону. И смотрю в потолок.