Звучала музыка

– Та-ак. Ну, рассказывай.

Вариантов в его голове было немного. Дверь была

заперта. Мать встать и открыть дверь не могла. Оставался единственный: вор.

– Чего, гаденыш, молчишь?! – Мать, а ты чего мол-

чишь?! – посмотрел на молча лежавшую мать и опять

перевел взгляд на Егора.

Глаза его сверкнули злыми искрами:

– Все обшарил?

80 Алексей ДЬЯЧКОВ

Егор вынул из кармана деньги, положил на стол.

Майор шагнул вперед и занес руку для удара.

– Стой, Сергей, – сказала старуха громко и твердо. В

ее слабом теле хранилась еще сила душевная.

– Ты что, мать?! – сын остановился, глядя на нее

недоуменно.

– Иди, парень, иди, – сказала старуха Егору.

Егор стоял не двигаясь.

– А ты, Сергей, сядь. Ты думаешь, ты – закон, а ведь

ты – не закон. Для каждого свой суд будет, на небе. А

здесь нечего самоуправством заниматься. – Голос ее

стал тихим, но она продолжала: – Он, может, лучше

тебя. Твои делишки тоже темные.

Сын хотел что-то возразить, но, промолчав, сел в

кресло.

– А что, не темные? – опередила она его. – Откуда у

тебя столько денег?

Сын молчал.

– Вот то-то. Иди парень, бог с тобой.

Егор сделал несколько шагов. Сын старухи сидел, обхватив голову руками. Егор оглянулся на старуху –

она лежала, закрыв глаза.

Кольцо сжалось до предела. Он почувствовал при-

лив настоящей боли. Захотелось плакать. И, действительно, одна слезина тяжело выбилась из угла глаза и

обожгла щеку. Такого унижения он никогда еще не ис-

пытывал. «Чертова старуха», – с досадой, но и с уважением думал он и глотал унижение, как глотают с голо-

духи горячую, только с огня, пищу – давясь и обжига-

ясь.

81

КОГДА Я РАЗГОВАРИВАЛ С АНГЕЛАМИ

Воспоминания детства. Самые ранние, самые пер-

вые. Короткие отрывки. Полуявь-полусон.

Было это на самом деле или показалось-

привиделось?

Помню, лежу я в колыбели – довольно грубо сколо-

ченной по-деревенски из толстых досок кроватке, под-

вязанной толстыми веревками к потолочному крюку. И

что-то мне так неуютно, тесно. Так мне хочется вылез-

ти, поползать по полу. Или еще лучше, добраться до

улицы, и там увидеть все, из чего состоит наш земной

мир: и небо, и солнце. И корову, конечно, которая дает

молоко, которым меня кормят. И поросенка, который

роет в своем загоне пятачком землю, и хрюкает этак

задорно и весело. И кур, которые суют свой клюв вез-

де, куда и не положено, и роются в земле, выискивая

червячков…

Мы приехали в деревню – я и мама. Это ее родина,

здесь она родилась. А теперь привезла и меня, не так

давно родившегося, показать бабушке – ее маме, и дру-

гим родственникам.

На дворе – лето. И в избе светло. Через окна вовсю

пробивается яркий солнечный свет. И хотя мне полага-

ется спать в это послеобеденное время, мне вовсе не

спится.

На потолке, от чего-то отражаясь, дрожит солнечный зайчик – яркое бесформенное пятно. Я пытаюсь

встать, дотянуться до него, схватить его руками, но те-ло мое не слушается меня, потому что я еще очень ма-

ленький.

Потом надо мной стала с жужжанием кружить му-

ха, норовя усесться прямо на нос, и мне приходится

отбиваться от нее. Я даже пытаюсь схватить ее. Но, ку-

82 Алексей ДЬЯЧКОВ

да там. Она так быстра, а движения моих рук так мед-

ленны, что попытки мои абсолютно тщетны.

В комнату вошла мама, красивая такая и добрая, и,

посмотрев на меня, сказала:

– Не спит наш Сенечка. Не спит наш мальчик. И

что же это такое. Муха ему мешает. Ах, она, нехорошая.

– Сашка! Вовка! – крикнула она, подойдя к окну, и

скоро в комнату ввалились два мальчугана, пихая друг

друга в бок кулаками, – хулиганы и непоседы, как я уже

заметил. И я завидую им. У них уже выросли и ноги, и

руки. Они могут бегать, где захотят. И вообще, что хотят, то и делают: бегают на речку купаться или носятся

друг за другом, как угорелые; а иногда ничего не дела-ют – сидят на лавке и дразнят или щиплют друг друж-

ку.

– Ну-ка, идите сюда, – говорит им мама. – Стойте

здесь и отгоняйте от Сенечки мух. Они ему спать не

дают. И не шумите, – мама погрозила им пальцем. – А

мне некогда, мне нужно огород полоть.

Сашка и Вовка – это ее младшие братья и, следова-

тельно, мои дядьки.

Когда мама уходит, Сашка и Вовка склоняют надо

мной свои озорные физиономии, и так долго рассмат-ривают меня.

– Какой малявка! – говорит один из них. – Думаешь, он нас видит?

Сашка проводит несколько раз ладонью перед мо-

им лицом и радостно сообщает:

– Видит… Вишь, как зенки лупит.

– Глазастый! – удивляется Вовка.

– А язык у него есть? – спрашивает Сашка и тянет

ко мне руку, как будто хочет посмотреть, есть ли у ме-ня язык.

– Смотри – укусит.

– Не укусит. У него и зубов-то еще небось нет.

Когда я разговаривал с… 83

– Гав! – гавкает, изображая собаку Вовка, и щип-лет Сашку за бок так, что тот подскакивает испуганно, отдергивая руку, и отвешивает Вовке «леща» – звонко-го, хлесткого подзатыльника.

После некоторой обоюдоострой потасовки они

начинают гоняться за мухой, которая все так и вьется

надо мной. Сашка с Вовкой бьют ее: один – полотенцем, другой – свернутой газетой. Но прихлопнуть муху

им никак не удается. Она спасается на потолке. Один

из них притащил швабру, и тут уж мухе стало жаркова-

то: один сгоняет ее с потолка, другой жучит ее полотенцем, когда она садится на стену или еще на что-нибудь из комнатной мебели.

Наконец с мухой покончено, и они угомоняются,

тяжело переводя запаленное дыхание. На какое-то вре-

мя их бьющая через край энергия иссякает. А я засыпаю с некоторой жалостью к мухе: ох и досталось ей

перед кончиной. Засыпаю, и тут же душа моя воспаряет

над телом. Ведь говорят: дети летают во сне. Конечно, летают. Но не потому, что растут. Нет. Просто душа их

еще не привыкла к телу, в которое вселилась, и ей тес-но. Она хочет свободы, прежде чем окончательно

утвердится в новой своей оболочке.

Вот и моя душа такая же беспокойная: рвется поле-

тать, прежде чем тело мое вырастет и душе моей даже

уютно будет в нем.

Мне интересно: что же за место, куда мы приехали.

И, воспарив над домом – деревенской рубленой избой,

– я осматриваюсь с высоты.

Я вижу деревню. Одна ее улица – на высоком угоре,

– это наша улица, и наш дом на ней – крайний. Другая –

спускается под гору и тянется вдоль широкой поймы

реки Ваги, чуть видной среди разросшихся береговых

кустов. Все это красиво, заманчиво, и мне ужас как хочется полететь на реку. Но что-то все же не дает мне

этого сделать. Куда-то тянет меня. Как будто зовет кто-

84 Алексей ДЬЯЧКОВ

то и манит. И тут я понимаю – и куда зовет, и куда манит. Я вижу небольшую церковку на краю улицы. Не-

большую, но такую расчудесно красивую. Белую, с ко-

локольней и крестами. И, конечно, оттуда я слышу го-

лоса – этакий протяжный грустный мотив они, эти го-

лоса выводят.

Ну, конечно, это поют ангелы! Благоговейно так, застыли недвижно под куполом, и только крылышки за

их спинами чуть колышатся, помогая им парить. И та-

кую они мелодию выводят ангельскими своими голосами, что я готов заплакать от умиления.

Мне хочется присоединиться к ним и тоже подтя-

нуть вместе с ними: уж так радостно моей душе, что я с

ними повстречался и слышу их чудесное пение. Но

они, увидев меня, перестали петь и говорят наперебой, этак нежно, но настойчиво:

– Лети, лети отсюда!

– Нечего тебе здесь делать! Нельзя тебе!

– Лети в свое тело!

Я немножко обиделся.

– Как же, – говорю, – нельзя? Я ведь только

немножко послушаю, пока сплю. А послушав и улечу.

Я вам не помешаю.

– Нет уж, лети, пожалуйста, а то нас ругать станут –

говорит один из них. – Ты теперь земной и грешный, и

тебе с нами и разговаривать даже невозможно.

– Кто же вас, таких хороших, ругать станет? – по-любопытствовал я. – Вы же – ангелы.

А они ответили:

– Ну и что же из того, – уже начиная на меня

немножко сердиться, – архангелы будут ругать.

«Ах, как нехорошо. Тогда нужно лететь, – подумал

я, – чтобы не подвести ангелов. – И уже вылетев нару-

жу, я услышал, как они продолжили свое пение – еще

протяжней и умилительней. – Какие они добрые! Какие

хорошие! – подумалось мне. – И как поют – на разные

Когда я разговаривал с… 85

голоса. И получается в соединении их голосов нечто

удивительное и трогательное. Хочется заплакать и в

тоже время весело так засмеяться – от пробудившегося

внутри счастия».

Только я отлетел немножко от этого Божьего Храма

и тут услышал, что кто-то плачет, тихонько так, как

ребенок. И сразу печаль охватила мое сердце. «Кто же

это так плачет, когда рядом так поют ангелы?» -

вознегодовал я. Огляделся и увидел у вершины берез-

ки совсем маленького ангелочка. Это он и плакал, при-

крыв глаза ладонями, и даже крылышки за его спиной

почти не шевелились, и я испугался, что он вот-вот

упадет на землю.

Я подлетел к нему поближе и спросил: чего же он

плачет, а не радуется божеской благодати, которая

слышится в голосах других ангелов? А он и ответил, услышав мой голос и перестав плакать, что его недавно

очень ругали, и что не разрешили ему петь с его братьями-ангелами во Храме.

– За что же тебя ругали? Как же тебя такого можно

ругать? – спросил я, и мне очень захотелось его как-нибудь утешить.

Он вытер слезы, которые залили ему все его щечки,

и ответил мне, что спас Изотыча, деревенского мужика.

– Что же с ним сделалось? – спросил я его.

– А он тонул, и я его вытащил… А нам это делать

строго запрещено.

– Как же за это можно ругать? – удивился я. И спро-

сил опять ангела: – Почему же ты его спас, если вам

этого делать не полагается?

Ангел всхлипнул и, чуть не разревевшись, ответил:

– А мне его жалко. Он такой несчастный и одинокий.

Я видел, что ему действительно жалко Изотыча. Но

как ему помочь я не ведал, ведь я не знал, как живут

ангелы, не знал их образа жизни и никогда не разгова-

86 Алексей ДЬЯЧКОВ

ривал с ними до этого. И так мне стало его жалко: он

такой маленький, а помогает людям.

– Как же это было? Расскажи! – попросил я его, так

как мне было все очень-очень любопытно из жизни ан-

гелов.

Ангел немножко успокоился, слезы на его глазах

высохли, и он стал, не спеша, рассказывать, стараясь

припомнить все достоверно.

– Лечу я себе на речку. Я всегда люблю на речку

полететь, когда мы окончим с братьями нашу спевку.

Прилетел и на бережку устроился, и гляжу, как вода в

речке течет. Опять, очень я люблю глядеть, как вода в

речке нашей течет. И тут услышал: песню кто-то поет.

Этак жалобно выводит, как-будто ему вот-вот умереть

суждено, и напоследок он и хочет себя этой песней

утешить и подбодрить. И вижу, что это – Изотыч. Это

он вдоль берега идет и поет, и качается. Вот-вот, думаю, качнет его в сторону посильней и свалится он в

речку, и больше я не услышу его хорошей песни нико-

гда, ведь люди смертны, – вы-то, наверно, еще этого не

знаете? – обратился он ко мне, прервав на секунду свой

рассказ.

– И что же дальше? – спросил я его, уж больно мне

любопытно стало, как же все дальше случилось.

– А все так и сделалось, как я подумал. Качнуло его

в сторону, – он и полетел в речку с обрыва. Там, как

раз, высокий обрыв у речки образовался от подмыва. И

все это от вина, – заключил ангел с мягким негодовани-ем (я уже заметил, что ангелы не могут злиться и

очень сильно высказывать свое недовольство. А могут

только мягко пожурить кого-то, кто делает что-то неправильно). Любит Изотыч винцо попивать, а от этого

все беды в его неудавшейся жизни. Но я его за это не

осуждаю. Потому что он несчастный, и у него никого

на всем белом свете нет: ни семьи, ни детей Бог не дал.

И некуда ему свою несчастную головку приклонить.

Когда я разговаривал с… 87

«Ах, какой хороший, – опять подумал я об ангеле. -

Какой он жалостливый к мужику Изотычу», – и опять

поторопил ангела с рассказом.

– Ну, вижу, бултыхается он, бултыхается в воде, а

выбраться не может, – продолжил ангел. – И сил у него

никаких уже нет. И что вот-вот он потопнет – окончит

свою земную жизнь, и я больше не услышу его пения:

ведь я часто слушаю, как он поет; и так я его за это да-же полюбил, что и сказать не могу. И знаю, что нельзя

такого делать, раз ему на роду так написано, а не могу

допустить, чтобы тело его под водой изгнило, и батюшка над его грешным телом службы упокойной не

справил, чтобы на том свете ему легче жилось. Подле-

тел я, схватил его за ворот рубахи да вытащил на берег.

– Как же ты смог его такого большого такой маленький за шиворот вытащить? – восхитился я.

– Что же из того, – как будто о чем-то обыкновенном

спокойно ответил ангел. – Все с божьей помощью

можно сделать; и даже не такое.

Пока мы разговаривали на небе появилась большая

темная туча. Она наползла на солнце, и на землю

наползла тень от нее. Вот-вот, так показалось, должен

был начаться дождь.

Но все обошлось. Туча отодвинулась. С другого

края ее опять выглянуло солнце. И снова, как прежде,

все на земле осветилось его теплыми лучами. Ангелочек успокоился. Слезы его высохли совсем.

– Можно ли мне увидеть Изотыча, которого ты

спас? Я тоже хочу послушать, как он поет, – спросил я

у ангела.

– Конечно, – ответил ангел. – Только, если он во

здравии и в настроении, и если не спит или с кем-нибудь не ругается.

Я немножко опешил: вдруг он и на нас станет ругаться?

– Что же он, часто ругается?

88 Алексей ДЬЯЧКОВ

– Это когда он винца не выпьет, когда очень хочет-

ся. А так он добрый. Выпьет винца и сразу на него

умиротворение находит. И тут он начинает песню петь.

И все время одну и ту же. Он других и не знает. Но и

эту, сколько ни пел, а я никак наслушаться не могу –

такой у него голос чудесный.

И тогда я поторопил ангела:

– Давай скорей полетим.

И мы полетели.

Нашли мы его не сразу. Но нашли. И точно, было

видно, он с кем-то ругался, потому что лицо его было

недовольное. Он шел по дороге из магазина и часто

оборачивался и махал кому-то кулаком.

– У, цыганская рожа, попомнишь. Золота много, а

совести нету…

– Кому это он? – спросил я у ангела.

– А, это он Истомину, богатому мужику. Тот золото

копит, а совести – правда нет. Он черный весь, как цыган.

А Изотыч скоро перестал и оборачиваться и махать

кулаком и, правда, как и говорил ангел, запел песню. И

не запел даже, а затянул протяжно, и голос у него оказался очень расчудесный. И все время, пока он шел, покачиваясь, и пел, мы летели за ним и даже не разговаривали, потому что невозможно было и отвлечься от

такого пения.

«Вот ведь, и не только ангелы могут так чудесно

петь, а и люди», – возрадовался я, уж очень мне понравилась его песня. И стало его жалко, потому что и тос-ка, и печаль были в его голосе.

– Ну, лети, – сказал мне ангел, когда Изотыч закон-

чил петь песню, присел на лавку у стены первой же

избы и уснул. – Нельзя тебе надолго отлучаться от те-

ла.

И мы попрощались, как старые друзья.

Прилетел я в свое тело и тут же проснулся.

Когда я разговаривал с… 89

Вот же, думаю, как хорошо я полетал. И душа моя

успокоилась. Я пошевелил руками и ногами, которые

совсем еще были маленькими, скинул с себя одеяльце.

И так мне захотелось молока, что хоть кричи.

И я закричал, что есть мочи: – А-а-а-а! – Что означа-

ло: «Молока!» – Ведь говорить-то я еще не умею.

Сашка с Вовкой проснулись (они тоже, оказывает-

ся, уснули на диване, что стоял рядом с моей кроват-кой). Сашка схватил бутылку с молоком и сунул мне в

рот надетую на ее горлышко соску.

– Во, дает! – удивленно сказал Вовка, глядя, как я

присосался к молоку.

– Проголодался, – авторитетно заявил Сашка.

И потом они стали оба молча смотреть на меня. А я

сосал молоко и тоже смотрел на них. И мне подумалось: когда-нибудь, когда я вырасту, я расскажу им, как

смешно они ловили муху и как кормили меня молоком

– вот они удивятся…

Потом, много лет спустя, я часто приезжал в дерев-

ню. Дядьки мои стали уже взрослыми здоровыми му-жиками. Это уже не те пацаны, что глядели на меня в

люльке и удивлялись что я такой маленький. Они пере-

ехали в город Вельск, женились, нарожали по куче де-

тишек, которые все приходятся мне двоюродными бра-

тьями и сестрами. И всегда, когда я приезжаю, дядья со

смехом вспоминают «какой я был малявкой», и как они

отгоняли от меня мух, когда я спал. И, кажется, я и сам

что-то такое припоминаю.

Каждый раз, приезжая, я хожу к церкви. Она за-брошена и пуста. Остались лишь решетки на окнах.

Вся она утопает в буйно разросшейся у ее стен расти-

тельности. И все же… все же стены ее сохранили бы-лую торжественность, и видно ее, по-прежнему, издалека. Отпечаток намоленной святости хранится внутри

нее.

90 Алексей ДЬЯЧКОВ

Сквозь проломленную решетку в окне я залезаю

внутрь и долго стою не двигаясь, задрав голову кверху, всматриваясь под своды купола. Я хочу увидеть ангелов, но не вижу их. Почему-то взрослые теряют эту

способность. Тогда я начинаю прислушиваться: не

услышу ли я их голосов? Прислушиваюсь так долго, до

звона в ушах. И опять моя попытка бесплодна, – я ни-

чего не слышу. И так мне становится тоскливо. Так мне

жаль, что душа моя не может уже воспарить и увидеть

их. И хочется воскликнуть: «Где вы, ангелы?! Отзови-

тесь! Помните, вы со мной разговаривали?!» Нет отве-

та. Нет ответа. Нет ответа…

Зато их пение до сих пор звучит в моей душе. И

каждый раз, вспоминая, как я во младенчестве слышал

ангелов, душа моя успокаивается, и такое умиротворе-

ние изливается на нее, что хоть плачь. Никогда больше

я не был так счастлив, как тогда, когда мог летать и

слышать пение ангелов. С каждым годом счастье это

убывало и убывало, пока, наконец, совсем не испари-лось, не исчезло куда-то. Конечно, были потом и земные радости, и даже часы счастья, но то были уже со-

всем другие радости и другое счастье.

Но и теперь меня всегда тянет зайти в храм (любой,

где бы я ни был) в надежде услышать ангелов. Ведь я

знаю – они есть. Просто я утратил способность видеть

и слышать их…

Вот и теперь, оказавшись в деревне, зайдя в церковь и выйдя из нее, я пошел на речку. Вода манит ме-

ня – что-то есть в ее течении загадочное, наверно потому, что оно никогда не иссякает: текущая в ней вода

берется неведомо откуда и убегает вдаль невидимую

тебе и оттого опять же загадочную.

На речке – название ее Вага – я выбрал место у вы-

сокого обрывистого берега. Присел на траву, уже пожухлую, почти сухую.

Когда я разговаривал с… 91

Был конец августа. Дни стояли еще теплые, солнеч-

ные. Лишь изредка набегало на солнечный диск небольшое облачко. Где-то в траве, запоздалый, стреко-тал задорно кузнечик, единственный кто нарушал при-

родную эту тишину. Невдалеке сидел с удочкой рыбак.

Я стал смотреть то на бегущую в неторопливом течении воду, то изредка бросал взгляд на рыбацкий попла-

вок, угнездившийся в небольшой омутной заводи.

Время от времени я слышал, как рыбак вздыхал

громко, видел, как он пошевеливал затекшими ногами,

переменяя позу, – у него не клевало. Иногда он выго-варивал недовольно какие-то слова, видимо досадуя на

недвижно торчащий из воды поплавок, и коротко

взглядывал на меня.

– Не клюет? – спросил я, чтобы по ответу рыбака

понять: быть может, я мешаю ему, ведь рыбаки – люди

суеверные. И, быть может, мне стоит уйти.

Но рыбак охотно откликнулся:

– Не берет ни шиша. Рыба, а то же, с умом – на

крючок просто так не сядет.

Он усмехнулся, тяжело поднялся и подошел ко мне

– попросил папироску. Это был пожилой мужчина с

обветренным бронзово-загорелым лицом, в кепке,

небрежно накинутой на вихрастую голову, в старом

поношенном пиджаке и в таких же поношенных, силь-

но растоптанных кирзовых сапогах.

Когда, прикурив, возвращался обратно, то стал

напевать песню, которая показалась мне знакомой. Не

знаю уж, почему и как, но я почему-то был уверен, что

когда-то ее уже слышал.

Я подошел к нему и спросил: что это за песня, и

откуда он ее знает?

– А-а, – протянул мужик, – жил у нас в деревне

Изотыч. Вы-то, наверно, не местный, да и не могли бы

помнить, – он окинул меня взглядом с ног до головы. –

Молодой еще… Так вот, жил у нас в деревне Изотыч –

92 Алексей ДЬЯЧКОВ

пьяница и шатун, одинокий, словом, и негодящий человек. Все вот он эту песню любил петь. Идет по деревне, бывало, выпимши и поет. Затягивает этак жалобно, что и до нутра пробирает. Так у него хорошо

получалось, и голос был – дай Бог…

Раз пять тонул по пьяному делу – и все ему нипочем! Его даже непотопляемым прозвали. Как будто, скажи, его кто спасал. Он сам даже говорил: меня ангелы берегут.

Поплавок дернул под воду, и мужичок изо всех сил

хлестнул удилищем вверх. Но поклевка была холостой.

Он поправил червя, опять бросил снасть.