Звучала музыка

вать габариты. Это как крокодилу залезть в узкий извилистый лабиринт. Снаружи и изнутри восьмерочного

периметра – деревянные вешки на кронштейнах; чуть

задел – и она отклоняется. Провести через них кажу-щийся неуклюжим «сто тридцать первый» очень слож-

но.

– Ну, брат, выручай, – забравшись на подножку, в

окно говорит Мишка парню и спрыгивает. – Еще добавляет: – Не торопись, смотри по крыльям.

54 Алексей ДЬЯЧКОВ

Тут уж либо ты доверяешься человеку во всем, закрыв даже, может, при этом глаза, либо каешься, упав

на колени перед врагом, и молишь о пощаде. «Нет уж!

насчет второго – дудки!»

Легко, с горы урчал мотор. Вовсю светило солнце.

В кабине было жарко. Но Мишке было хорошо и легко.

Ему хотелось петь. И он спел:

«Из дома ехали куда-то мы на юг,

Не зная – ждет нас впереди большой каюк.

Там много солнца, мама, там очень жарко

И никому там, мама, нас не жалко».

Даже и не спел, а почти прокричал куплет песни, сочиненной кем-то там, в Афганистане.

–Ну, брат, выручил, – весело сказал Мишка парню. –

Я думал – не выкрутишь. А он выкрутил. Ни одной не

задел. Молоток. Теперь полковнику нас не взять, – как-то ожесточенно-радостно выговорил Мишка. – Я тебе

бутылку коньяка куплю.

Парень тоже был веселый. Бодро крутил руль.

– Да не надо, я ж не пью, – сказал он.

– Ну, бате твоему, или на проводы оставишь. Я тоже

до армии не пил. Совсем. Даже пива. Даже на проводах

– ни-ни. А в армии, бывало, выпивал… Бывало – стресс

снимали… Хотя в армии тоже не пей, – подытожил

Мишка. – Если только туда попадешь, то тогда уж…

– Куда?

– Где жарко, – сказал Мишка задумчиво.

Потом встрепенулся, опять повеселел.

– А все-таки как мы его! Уехал и слова не сказал.

Утерли мы ему нос.

Мишка засмеялся, вспомнив лицо полковника –

удивленно-озадаченное.

– Ну, раз мы с тобой оба не пьющие, то поехали

хоть квасу напьемся, – скомандовал Мишка, – у меня

что-то в горле пересохло.

Контуженный 55

Тяжелая машина бежала легко, упруго сопротивля-

ясь неровностям дороги. В кабине пахло нагретым ас-

фальтом, тополиным клейким листом.

– Надо жизни радоваться, – сказал Мишка, когда они

выпили по кружке кваса. А не будешь радоваться – она

скиснет, как молоко на жаре, превратится в простоква-

шу. Тогда уж, конечно, чего радоваться… Нет ничего

хуже кислой жизни, понял? Я раньше не радовался.

Еще два года назад – не радовался. Думал: живу и живу

– ну так и надо. Жизнь моя была такая… вялотекущая –

ну, как сгущенка.

Они опять залезли в кабину. Парень дал газ. И они

покатили по Профессиональной – самой длинной и

прямой улице города.

– Вообще ты не грузись. Это я так, от переизбытка, -

сбавил Мишка пыл своей речи.

– Жизни? – улыбнулся парень.

– Чего жизни? – не понял Мишка.

– От переизбытка – жизни?

– Ха! Точно! Жизни.

Все Мишкины маршруты, когда он сажал курсанта

за руль, лежали к воде.

За два года он так изнемог от жары, от жажды и от

постоянного желтого пейзажа вокруг, что его тянуло к

воде, как магнитом. Наскоро раздевшись, он сигал в

воду, как пацан: быстро подбегал к кромке воды, нырял

с разбегу. Всем телом, каждой его клеткой ощущая, впитывая в себя прохладу. Долго плыл под водой. Потом переставал шевелить руками и ногами и медленно

всплывал, испытывая полное блаженство. Всплывал,

некоторое время быстро плыл, загребывая саженками.

И только потом поворачивал и медленно плыл к бере-

гу.

– Как, брат, хорошо жить? – спрашивал он томяще-

гося на берегу курсанта.

56 Алексей ДЬЯЧКОВ

– Наверное, хорошо, – неопределенно отвечал тот.

– Я вот тоже раньше не знал, что хорошо… А теперь знаю – хорошо.

С мокрых волос его стекали на лицо капли воды. А

ветер приятно холодил мокрое тело. И Мишка еще дол-

го стоял не шевелясь, глядел на воду и на зелень берегов…

– Миш, видишь как красиво вокруг?

– Вижу.

Был вечер. Мишка с Маринкой сидели на берегу

пруда, – он и с Маринкой старался встречаться на бере-гу водоема.

– Видишь? видишь? видишь? – как-то задумчиво и

расслабленно переспросила Маринка.

– Вижу, вижу, вижу, – тоже задумчиво ответил

Мишка. Ему было хорошо сидеть, обнявшись с Марин-

кой.

– Нет, ты скажи: что ты видишь?

– Я вижу, что мир прекрасен, – Мишка повел рукой

слева направо, мол, конечно, отличный вид на мир от-

крывался им со скамейки, на которой они сидят. – А в

центре этого прекрасного мира…

– Что?

– Не – что, а – кто.

– Кто?

– А в центре этого прекрасного мира – самая краси-

вая девушка, которая…

– Которая – что?

– Которая ослепляет меня своей красотой как…

– Как – что?

– Как солнце.

– Как солнце?

– Нет, – поправляется Мишка, – как сто солнц.

Маринка покраснела и зажмурила глаза.

– Как сто?

– Нет, как – тысяча, – с пафосом говорит Мишка.

Контуженный 57

Маринка коротко целует Мишку в губы. И смотрит

ему в глаза.

– Миш, давай поженимся.

– Давай, – просто соглашается Мишка.

– Правда?

– Правда.

– А то сидим тут, целуемся, как маленькие.

Маринка улыбнулась. А Мишка сделал серьезное

лицо. Что-то тревожит его.

– Только ты знаешь, – сказал он…

– Что?

– Я ведь – контуженный. Я кричу по ночам. Мне все

время снится плохой сон.

– Тебе снится Афганистан?

– Да.

– Ничего. Я тебя разбужу и скажу, что ты уже дома.

И ты успокоишься. И обнимешь меня и поцелуешь, и

опять заснешь. И скоро это у тебя все пройдет. Да?

– Конечно, – опять соглашается Мишка.

Они еще некоторое время сидят молча, привыкая к

новому своему состоянию – уже вроде как жениха и

невесты.

– Решено, – вдруг строго сказал Мишка, – завтра

идем и подаем заявление.

– Да, – согласилась Маринка.

Солнце уже слезло со своего небесного трона, заце-

пилось нижним своим краем за макушки деревьев,

росших на другой стороне пруда. И словно подглядывало, перед тем как окончательно уйти за горизонт, за

Мишкой и Маринкой…

Назавтра Мишка отпросился с работы пораньше.

Маринка тоже отпросилась.

Мишка был серьезен. Он даже не улыбнулся, когда

увидел Маринку. А она была слегка взволнована торжественно-рассеянна, в красивом платье и очень блед-

ная.

58 Алексей ДЬЯЧКОВ

Они даже не поцеловались, как это бывало обычно.

Они оба были как перед пропастью. Как перед прыжком в пропасть. Еще шаг – и полетят куда-то в счаст-

ливую неизвестность.

Мишка застегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

– Паспорт, – сказал он, взяв Маринку за руку: он

чувствовал себя старшим и ответственным.

– Что? – спросила рассеянно Маринка. Поняла, о

чем спросил Мишка, и достала из сумочки паспорт.

– Так, – протяжно и устало и все же подобающе

торжественно сказала женщина-регистратор, средних

лет, полноватая, с темными, завитыми в крупные за-витки волосами, – значит, решили, так сказать, объединить, создать и всякое такое. Да?

– Да, – согласно кивнули Мишка и Маринка.

– Итак, – пробежала глазами заполненные женихом

и невестой бланки, заглянула в паспорта, – ваше торжественное бракосочетание назначается на… – и назвала

дату: день и время этого самого бракосочетания.

– Как в девять, – опешил Мишка, – а попозже, ну, ближе к обеду…

Женщина-регистратор извинительным тоном, и

опять же устало, сказала, что они – Мишка с Маринкой

– не одни, что все расписано у них по минутам, что все

хотят, так сказать вступить в законный брак.

– Знаете, сколько народу, – сказала она. – А ЗАГС –

не резиновый. – Сказала и вздохнула. Будто и впрямь

сожалела, что их ЗАГС не резиновый…

– Ты родителям сказал?

– Нет. А ты?

– И я – нет.

Мишка с Маринкой неторопливо брели по улице и

изредка рассеянно улыбались друг другу. Они чувство-

вали, что сделали что-то серьезное, какой-то важный

шаг в своей жизни, но еще не могли полностью осознать этого.

Контуженный 59

– А если они будут – против?

– Думаешь, будут?

– Не знаю.

– Ну и что! Если они будут против, то я тебя укра-

ду!

Маринка хихикнула:

– Как чечен?

– Хуже. – Мишка тоже хихикнул.

Маринка засмеялась.

– Только не на коне, – весело сказал Мишка, – а на

машине. На грузовике. Ты как: не против?

– Кражи или грузовика?

– И того и другого.

– Балбес ты, Мишка. Не будут они – против. Они

будут рады. Они будут счастливы.

– Как мы?

– Как мы.

– Думаешь?

– Уверена…

Утром в Мишкиной комнате как всегда зазвонил

будильник. Звонил, трезвонил – нетерпеливо, не оста-навливаясь, как будто его щекотали в подмышки. Жених под одеялом не шелохнулся.

– Мишка! – прокричал отец. – Мишка, вставай!

– М-м… – промычал Мишка не в силах подняться.

– Жених, мать твою. Мне что ли за тебя жениться?!

– сердился Иван Петрович, завязывая перед зеркалом

галстук.

– Я тебе женюсь, – крикнула из кухни Нина Алексе-

евна. – Пусть еще поспит.

– Куда поспит, – возмутился отец. – Нет, я умываю

руки, – пусть остается холостой. Сейчас уже приедут

ребята… А еще невесту выкупать, и всякое такое…

Думаешь ее тебе так просто отдадут? – не то к Мишке,

не то к жене обращался Иван Петрович. – Шиш с мас-

лом! Гони тити-мити, – он потер друг о друга большой

60 Алексей ДЬЯЧКОВ

и указательный пальцы, будто растирал чего-то между

ними, – да еще бутылку или две. Такой торг разведут.

А это – время. Вот, я же говорил.

В коридоре затрезвонил входной звонок.

– Отец, открывай! – крикнула из кухни Нина Алексеевна.

Иван Петрович открыл дверь. На пороге, сияющая,

стояла Маринка. Была она красива – просто неотрази-ма: в белоснежном свадебном платье, с диадемой-

короной на голове.

Иван Петрович аж зажмурился от этой ее красоты, и не мог сказать ни слова. Потом опомнился, подумал:

где это видано, чтобы невеста заезжала за женихом –

все с ног на голову! Непорядок получался в свадебном

обряде. Ну и ну!

– Здравствуй, дядь Вань, – сказала, как пропела, Маринка. – Спит?

– Спит, ничем его не проймешь, – сказал и развел

руки в стороны Иван Петрович: мол, сделал все что

мог.

– Ну, ничего. Сейчас я его разбужу.

Маринка прошла, прошелестев своим нарядом в

Мишкину комнату.

Иван Петрович прошел на кухню.

– Приехали? – спросила Нина Алексеевна. Она готовила какой-то свой фирменный соус для свадебного

стола. – Не разбудил? – вытерла руки о фартук. – Пойду

будить.

– Не надо, – сказал Иван Петрович и сел за стол. –

Отмучились, мать. Его теперь есть, кому будить. – И

как-то глупо улыбнулся.

61

СТЕПЕНЬ СЖАТИЯ

В маршрутке было почти пусто. Водитель лихо гнал

микроавтобус по извилистой дороге. Переключал, тыкая пальцем в кнопки, музыку в магнитоле, видно искал какой-то канал.

Егор глядел в окно и щурился от яркого солнца, ко-

сыми утренними лучами бьющего в лицо.

Когда я вырасту, все у меня будет хорошо, думал

Егор, когда был маленький. И эта надежда, почти меч-

та, не давала ему отчаяться, упасть в пропасть уныния, пустоты. В детдоме он забивался в какой-нибудь дальний угол, где его никто не видел, и мечтал: «Да, все

будет хорошо!»

Теперь он почти не помнил всего из того, о чем

мечталось – всѐ то было уже так далеко. И только та

мысль, что – да, что – именно «будет», – жила в памяти

и всплывала иногда, и Егору становилось от этого

грустно.

Нет, он ни о чем не жалел, он давно уже приучил

себя ни о чем не жалеть. Лишь было внутри ощущение

неправильности того, как он живет теперь, что кольцо

жизни постепенно сжимается жестким обручем вокруг

него, как будто хочет сжать и раздавить совсем.

Егор сошел с маршрутки. Некоторое время, отойдя

от остановки, постоял, думая, в какую сторону ему

пойти.

Поселок тянулся вдоль довольно оживленного шос-

се. В обе стороны от него отходили улочки, застроен-ные панельными пятиэтажками, кирпичными домами -

в три, в два этажа. Окраины скрывались в зелени ого-

родов, за заборами частных участков. Те граничили с

длинными, тесными рядами гаражей и сараев, а дальше

тянулись поля, поля…

62 Алексей ДЬЯЧКОВ

Шум, исходящий от трассы терялся, смолкал уже за

первыми домами, за кронами высоких деревьев, тонул

в листве разросшихся кустов во дворах и вдоль доро-жек.

Побродив недолго, Егор подошел к выбранному им

дому, остановился невдалеке от подъезда. Закурил, де-

лая вид, что скучая, ждет кого-то. Напуская на свою

физию равнодушие и отрешенность, ждал, когда кто-нибудь подойдет к подъезду или будет выходить из

него. Впрочем, это потом – обычно сначала он останавливался в стороне, пробегал взглядом по этажам, отмечая в памяти приличную квартиру. В разряд при-личных входили квартиры с пластиковыми окнами,

отделанным, застекленным балконом. Неплохо, если на

стене висела тарелка антенны и шкаф кондиционера.

Все как всегда. Все уже многократно повторялось – как

в пленке с напечатанным во множестве во всю ее длину

одним единственным кадром.

Кончалось утро, начинался день. Границы и того и

другого всегда смазаны разнообразием субъективной

неопределенности. Ведь, в сущности, никто так и не

определил точной границы, точного времени перехода

утра в день. В общем, было то самое подходящее вре-

мя, когда вроде бы все успокаивается – и в доме, и вокруг него. Все, кому нужно было на работу или по де-

лам – трудились или занимались делами, покинув свою

квартиру. Часть квартирантов где-то отдыхала – на да-

че или на курорте. Нет еще бабулькиных посиделок на

лавочке у подъезда и бдящих каждого прохожего. Было

то самое неопределенное время затишья между утром и

обедом…

Всходило солнце, поднявшись достаточно высоко.

И уже довольно нагрело все вокруг. И было ясно, что

этот июньский день будет, как и вчерашний, жарким.

Позднее утро – все же определил Егор то, что сверша-

лось в природе на его глазах.

Степень сжатия 63

Несмотря на внешнее спокойствие, все же можно

было заметить в нем некоторую настороженность и

опаску, когда он, вроде невзначай, взглядывал по сторонам.

«Все нужно делать быстро, легко, – говорил когда-то Кречет. – Будешь долго думать, выбирать – обяза-тельно влипнешь».

Однако пространство перед домом было безлюдно,

никто не выходил и не входил в подъезд. Но долго тор-

чать вот так на виду было не правильно.

В последнее время все получалось тяжело. Много

«пустых» квартир. Неудачи бывают. Но теперь (он

чувствовал) они были не случайны. Опять пришла

мысль, что вокруг него сжимается кольцо. Невидимое,

оно сдавливает грудь и становится трудно дышать и

думать. «Нервы это или предчувствие?» Он хотел разо-

браться, но мысль петляла невпопад – как будто тычешь-тычешь и не можешь попасть ниткой в игольное

ушко…

В городе было шумно от машин. Они тыркались в

тесном уличном потоке – разгонялись, тормозили, ста-

раясь потеснить друг друга, опять разгонялись, опять

тормозили. Светофоры. Заторы. Нервные гудки зазе-вавшимся пешеходам. И только когда вырвались за го-

род, машина с Егором на заднем сиденьи набрала пол-

ный ход.

Долго ехали. Проносились навстречу машины. По

сторонам возникали и оставались позади дома насе-ленных пунктов, сами населенные пункты. Поля чере-довались с лесными опушками. На все это Егор глядел

равнодушно. Внутри было пусто. Как будто из комна-

ты, в которой жил и к которой привык, вывезли всю

мебель. Да и комнаты уже нет.

Наряду со старой, рождалась внутри новая злость –

на людей, что его везли, на судьбу, на весь мир, красивый снаружи и жестокий внутри.

64 Алексей ДЬЯЧКОВ

Часа через два въехали в какую-то деревню. Маши-

на перестала подпрыгивать на ухабах грунтовой доро-

ги. Затих мотор.

– Красота, – сказал водитель, молодой парень с

наглым довольным лицом.

Он первым вышел из машины и потянулся упруго,

выставив руки в стороны, задрав вверх наглое лицо и

зажмурив глаза от солнца.

– Курорт, – сказал другой, шурша бумагами. Этот

был старше, с самодовольным лицом и повадками де-ляги-коммерсанта.

– Я бы и сам тут жил. Повезло тебе.

Деляга тоже вылез из машины, потянул ноздрями

воздух, долго не выдыхая.

Егор не глядел на них и ничего им не отвечал. Они

почти силой вытащили его из машины – он не сопро-

тивлялся, он как будто спал. И все же, когда его вытащили, огляделся вокруг как оглядывается человек, ока-

завшийся на необитаемом острове.

Несколько домов в ряд – серых и неказистых дере-

венских изб. Старые ветлы, раскинувшие далеко в сто-

роны крючковатые, с редкой листвою, ветви. Заросшее

травой и кустарником поле, уходящее вдаль и там со-единенное с небом.

Водитель и деляга довольно переглянулись друг с

другом.

Деляга сунул в руки Егору документы – несколько

бумажных листов. Нашелся даже ключ, большой с

круглым ухом, какие делали лет пятьдесят назад.

– Вот моя деревня, вот мой дом родной, как сказал

поэт, – сострил деляга, показав рукой на деревенскую

избу с покосившимся крыльцом, которая предназнача-

лась для Егора, и довольно хохотнул.

Водитель выгрузил из багажника Егоровы вещички.

И они укатили. Егор стоял некоторое время недвижно-

отупело, как будто ожидая еще какой-то каверзы от

Степень сжатия 65

жизни. Прошлое кончилось – начиналась другая, новая

жизнь. Все как будто замерло вокруг него – простран-

ство, время и сама жизнь.

Егор отпер ключом ржавый навесной замок на две-

ри. Зашел внутрь, понимая, что жизнь второй раз стук-

нула его по голове (первый был, когда остался без ро-

дителей). Сел на лавку возле огромной, серой, давно не

беленой печи. Детдом, в котором он пробыл тринадцать лет, казался далеким и смутным отрывком жизни. Хотелось есть. Возникло желание встать и уйти.

Податься опять в город.

Жить тут можно, подумал Егор, разглядывая суме-

речное чрево избы – бревенчатые стены, большой стол

в углу, маленькие окошки, – но как быть со жратвой.

А в голову не лезло ничего. Как будто она чугун-ная. И по ней стукнули чем-то тяжелым. И звон от уда-

ра, непрекращающийся, тягуче-противный не дает со-средоточиться.

Скрип досок на крыльце, открывшаяся дверь, всу-

нувшееся лицо с внимательными, будто прицеливаю-

щимися глазами не сбили Егора с навалившихся на не-

го мыслей.

– Тук, тук, тук, – произнес хриплый голос, насмеш-

ливый и немного нагловатый.

Тот, кто стучал, постоял еще немного на пороге и

вошел. Огляделся, как и минуту назад Егор, и весело

сказал:

– Смотрю кипеш в деревне. А что к чему не пойму.

Хозяин, что ли?

– Хозяин, – сказал Егор равнодушно, не глядя на

вошедшего.

Вошедший неторопливо, прошелся по кругу, слов-

но пробуя на крепость доски пола. Сказал, остановив-

шись перед Егором:

– Топи печь, мечи на стол.

Егор молчал.

66 Алексей ДЬЯЧКОВ

– С возвращением или с новосельем?

– С новосельем, – равнодушно сказал Егор.

Он все не глядел на вошедшего, он хотел уйти, уехать отсюда.

Вошедший же, наоборот, с интересом глядел на

Егора.

– А чѐ невеселый? Такую хату отхватил…

Егор поднял голову, скользнул взглядом по фигуре

гостя, опять опустил.

– Уеду я. Не буду тут жить. Сволочи…

Гость сидел рядом с сосредоточенным, уже не

насмешливым, лицом, и тихо ругал нагрянувшее

неожиданно смутное время, вытянув из Егора короткий

рассказ о его, Егоровой, жизни. Он умел ругаться спо-

койно, без эмоций.

Потом посидели немного молча. Гость встал и

опять прошелся по избе.

– А ты в нос не гунди, – остановился перед Егором. -

Сопли выбей. С соплями – не жизнь.

– А жить-то как? – первый раз посмотрел Егор в

глаза незнакомцу.

– Как все.

– «Как все»… Жрать-то чего?..

Из-за поворота вышла полная тетка с объемными

сумками в обеих руках. И направилась к подъезду.

Долго искала ключи. Приставила кнопку-ключ к замку.

Замок сработал – открылся. Она с трудом затерлась с

сумками в проем двери. Дверь медленно стала закры-ваться. Егор быстро подошел, но взгляд его уперся в

тетку. Та, развернувшись, придерживая дверь ногой, смотрела из щели на Егора, пристально, с подозрением.

– Ты чего тут, парень? К кому пришел-то?

Подъезд был ее собственностью, ее крепостью. Она

была привратником в воротах крепости. И взять ее

можно было только приступом.

Степень сжатия 67

Нужно было что-то соврать. Торгуем, мол, тем и

тем, тетка. Или: из пенсионного фонда, мол, негосудар-ственного; много их сейчас всяких шляется – «агентов-

хладогентов». Но Егор промолчал.

Тетка отняла ногу от двери и та, закрывшись, щелк-

нула замком. Как будто Егора щелкнули по носу.